Часть 14
12 июля 2024 г., 00:00
Микаса с удивлением слушала рассказ Леви о встрече с Жаном. На душе было неспокойно. Чего она точно не хотела, так это чтобы Леви приходилось разбираться с ее проблемами.
Было бы правильно давно уйти от Леви, но Микаса так и не смогла. Время шло, и она все больше привыкала к обычной, домашней жизни рядом с Леви. Он никак не выказывал к ней неприязни, и Микаса потихоньку оттаивала, откладывая решение о своем уходе все дальше и дальше.
Отчасти в разговоре Леви и Жана она и сама была виновата. В тот день, когда она ушла из дома, она должна была добиться от Жана честного слова о том, что он даст ей развод, и что все кончено. Но Микаса снова дала слабину, думая, что потом как-нибудь само все решится. Только вот решение никак не приходило. Жан все еще цеплялся за этот брак. И то, что он попытался отвадить от нее Леви и то, что он говорил о ребенке, все это подсказывало Микасе, что Жан еще надеется на что-то.
Идти к нему в дом было стыдно, неловко, отчасти даже страшно. Сомнений в том, что она не любит его, что она не хочет жить с ним уже не было. Микаса не переживала из-за того, что может снова начать колебаться. Чувства к Леви, немного успокоившиеся, не такие голодные и требовательные, немного поутихли, но в их силе Микаса не сомневалась. Рядом с ним она чувствовала себя спокойно и радостно. Нужно было убедить Жана в том, что ее решение окончательное, и сделать это в тот же день. Идти же к нему в дом очень не хотелось. Вряд ли Леви будет в восторге от этой идеи. Но она была благодарна ему хотя бы за то, что он не выдал Жану их адрес. Если бы он появился на пороге, Микаса бы и вовсе сгорела от стыда.
Микаса понимала, что ей все равно когда-нибудь придется встретиться с ним снова, но оттягивала этот момент, как могла, страшась того, что Жан может наговорить ей. Если бы не его чрезмерная привязанность, какое-то навязчивое желание оставить рядом с собой несмотря ни на что, то Микаса могла спокойно обойтись и без развода. Но сегодняшний случай переходил все рамки допустимого. К тому же, в доме все еще оставались ее вещи, которые осенью были не особо нужны, да и Микаса все равно не смогла бы надеть что-то из них, со своим уже заметно увеличившимся животом, и все откладывала тот момент, когда доберется до того места, которое так долго считала своим домом.
Ее живот был уже слишком сильно заметен, и ей было неловко лишний раз выходить на улицы. Она замечала, как косятся на нее прохожие. Многие знали ее, и теперь явно интересовались, почему она не живет в своем доме. Конечно, люди уже знали обо всем. Слухи ползли с большой скоростью, к тому же, Микаса не скрывала своих отношений с капитаном. Уже незачем было. Но осуждающие взгляды повсюду сопровождали ее.
Ей, как бывшему солдату, было не понять всех этих людей. Какая им была разница до чужих отношений? Но живя в их обществе, приходилось мириться и с их правилами, которые Микасе совсем не нравились. Их она не понимала.
Собственная беременность только тяготила. Ее больше не мутило, да и ела она теперь гораздо лучше, когда жизнь стала спокойнее, но мысль о том, что внутри нее растет дитя другого мужчины настораживала. Она разглядывала Леви исподтишка, пытаясь выяснить, что он думает, но это было бесполезно. Он почти не проявлял эмоций, если в том не было крайней необходимости, а рядом с ней вел себя обычно, никак не выдавая неприязни к ее растущему животу. И все же думать об этом было неприятно. Она много раз слышала о том, как важно для мужчины иметь собственных детей, и как они относятся к чужим.
Ее все не покидала мысль о том, что нужно скорее уехать. Подальше от глаз людей, подальше от всех, чтобы никто больше не делил ее между собой так, будто бы она просто какая-то вещь без своих эмоций и желаний. Можно было бы придумать себе историю о том, как ей пришлось уехать из города, потому что умер муж и денег на жизнь не осталось, и она из-за бедности была вынуждена приехать в глухую деревню. Люди легко бы поверили в такую историю. И даже если бы придумывали какие-то байки, они все равно были бы гораздо лучше того, что случилось на самом деле. Но Микаса не могла заставить себя уйти.
До рождения ребенка оставалось не так много времени, и она решила подождать. Может, все еще наладится, может, ее стыд пройдет, может, Леви будет отличным отцом для этого ребенка. Кто знает? Может, их жизнь останется такой же тихой и спокойной, как теперь.
Сидя на диване, слушая, что Леви рассказывал ей, Микаса боялась вставить слово. Леви был на взводе, хоть и сдерживал себя. Но она видела, что он злится, и не могла понять, злился ли он на Жана, на ситуацию, или же на нее. Сложив руки на животе, она полностью погрузилась в свои мысли, пытаясь что-то придумать. Однозначно нужно было идти домой, говорить, снова поднимать на поверхность все то, что она сделала. Ужасно не хотелось. Но если Микаса желала начать жизнь с нового листа, нужно было заставить себя сделать это. К тому же, ей очень не хотелось впутывать Леви в то, что она навязала сама. Микасе хотелось разобраться самостоятельно, показать, что и она умеет решать проблемы, а не убегать от них, мечтая о том, чтобы все решили за нее. И тем не менее, чем больше она об этом думала, тем меньше хотелось наведываться к Жану.
И все-таки хорошо, что Леви не рассказал Жану адрес. Работая в правительстве, он и сам мог бы его разузнать, но хватило совести этого не делать. Все же нужно было как можно скорее поставить в их отношениях точку. Микаса не хотела больше называться его женой. Может Леви и не говорил об этом, но вряд ли ему было приятно думать о том, что она все еще связана с Жаном законом.
Внезапно бок пронзило болью. Микаса широко раскрыла глаза от неожиданности и громко выдохнула, хватаясь за пострадавшую часть.
Леви тут же обернулся, и его выражение лица вмиг сменилось с раздраженного на взволнованное.
— Что случилось? — спросил он, двигаясь ближе.
Микаса продолжала молчать, удивленно вытаращившись. Приступ исчез точно так же, как и начался, боль вмиг испарилась, оставив после себя лишь странное чувство неподдельной радости.
Микаса замахала ладонью, прося Леви подать руку, и тут сразу же протянул ее, продолжая обеспокоенной смотреть, в любую минуту готовый подскочить и помочь. Микаса приложила его ладонь к своему животу, вглядываясь в лицо Леви. Он озадаченно глядел в ответ, уже начиная раздражаться, но новый толчок не заставил себя ждать.
Микаса не смогла сдержать улыбки. Все заботы, переживания, тревоги тут же испарились. Этот маленький толчок был сродни чуду. Микаса впервые почувствовала нечто такое волнительное и необыкновенное. Внутри нее развивалась целая новая жизнь, настоящий, живой ребенок. Она огромными глазами смотрела на Леви, который с не меньшим удивлением смотрел ей в глаза.
Они так и смотрели друг на друга, и Леви держал свою руку на животе Микасы, ощущая едва заметное шевеление.
— Ты тоже чувствуешь? — шепнула Микаса, вглядываясь в смягчившийся взгляд Леви. Его льдистые радужки потеплели, теперь напоминая голубизну весеннего неба, и он только кивнул, тут же опуская взгляд на ее живот.
— Да.
Микаса смотрела на его взволнованное лицо и не могла понять, рад ли Леви хоть сколько-нибудь. Его лицо снова стало непроницаемым. Было сложно угадать, о чем он думает. Стало ли ему нехорошо от того, что пришлось трогать ее живот? Может ему не понравились толчки, ведь они означали, что ребенок на самом деле есть и скоро появится на свет?
Микаса не знала, что и думать. Нервы снова натянулись до предела. Она никогда не сможет почувствовать себя спокойно рядом с Леви, пока с ней чужой ребенок.
──────── • ✤ • ────────
Микаса стояла у порога и не решалась зайти. Знакомый дом, место, где она провела столько времени, теперь казался совсем чужим. Привычная дверь будто укоризненно смотрела на нее, заставляя чувствовать свою вину. Микаса пришла сюда понимая, что пора уже окончательно объясниться с Жаном, но замерла прямо у входа. Было уже совсем темно. Осенний холодный вечер трепал ее шарф порывами ветра, заставляя поежиться. Хотелось посильнее закутаться в пальто, согреться. В окнах приветливо горел свет, но от этого не становилось легче. Спина ныла от тяжести, то и дело напоминая о себе. Было бы неплохо поскорее присесть, но Микаса все мялась на пороге. Было бы сильно проще, если бы Леви был рядом, но Микаса заставила себя не думать об этом. Его это не касалось, и она даже не посмела бы просить его пойти с ней. Хотя, Леви мог и согласиться. Но это было бы совсем глупо. Микаса не была какой-то маленькой девочкой, которой нужна защита и поддержка. А Жан не был ей врагом. Наоборот, он делал все возможное для того, чтобы быть для нее всем, и Микасе было стыдно за то, что она не могла по достоинству оценить его усилий. Дверь нисколько не изменилась. Она открывала ее сотни, если не тысячи раз, но сейчас мешкала. Микаса знала, что она открыта. Но это место больше не было ее домом. Нужно ли было постучать? Или можно было зайти просто так? Все здесь ей было так знакомо, но теперь ощущалось посторонним, враждебным. Мысли о предстоящем неприятном разговоре мешали сделать шаг. Раздражение быстро накатывало. В спокойное время она совсем разучилась уверенно действовать. На поле боя она никогда не сомневалась, не думала о последствиях, точно знала, что нужно сделать. Сейчас же вся решимость испарилась, стоило лишь снова взглянуть на знакомую дверь. Вспомнив, ради чего она здесь, что ее будущее зависит только от нее, и что в этой ситуации никто не поможет ей лучше, чем она сама, Микаса постучалась. Три ровных глухих звука донеслись до нее, когда костяшки коснулись деревянной рейки. Сначала ничего не происходило. Время, казалось, тянулось бесконечно, хоть и прошло всего пару мгновений. Тишина тянулась, и Микасе показалось, что Жан просто не дома, даже успела обрадоваться тому, что разговор придется отложить, но вдруг за деревянной дверью послышались глухие шаги, и Микаса снова напряглась. Звук открывающейся двери застал ее врасплох, даже несмотря на то, что она была готова к этому, но мысли уносились совсем далеко, и она вздрогнула, когда в темноте проема вдруг появился Жан. — Чего стучишь, знаешь же, что открыто, — как-то отрешенно сказал он, уходя внутрь дома, оставив дверь распахнутой. Микаса юркнула внутрь настолько легко, насколько позволяло ее положение, сбросила обувь и прошла на кухню, где горел свет, не раздеваясь. — Привет, Жан, — сказала она, стараясь сделать голос приветливым. Получилось неплохо, и Жан едва улыбнулся ей, ставя на газ чайник. — Хочешь чего-нибудь? Чая? — Он обернулся на нее, и сердце Микасы екнуло. Он выглядел таким потерянным, отрешенным, будто случившееся сильно глодало его. Микаса понимала, что ее догадки вряд ли далеки от правды, и на душе становилось тяжело. Она все еще терпела свою вину. Микаса с самого начала предчувствовала, что ей не стоило приезжать в этот дом, не стоило сближаться с Жаном. Нужно было перетерпеть чувство одиночества. Теперь она понимала, что выкарабкалась бы, несмотря ни на что. Она сама заставляла себя страдать больше нужного, и если бы тогда взяла себя в руки и продолжила просто жить, то не причинила бы Жану такой боли, не мучала бы себя. Если бы только она знала все наперед… — Я рад, что ты все-таки пришла. — Жан вырвал ее из потока размышлений, и рукой указал на стул. — Тебе наверное тяжело, присядь. Микаса отрывисто взглянула на живот, сразу почувствовав всю его тяжесть, как ноги сильно устали, и как спина не прекращает ныть, и, кивнув в знак благодарности, присела. Она не знала что сказать и просто молчала, надеясь, что Жан сам начнет разговор, но время тянулось, а он даже не смотрел на нее, заваривая себе что-то в чашке. Кухня быстро наполнилась ароматами кофе. Микаса вспомнила, как сама заваривала его по вечерам, сетуя на то, что Жан потом не сможет спать, но он только усмехался, все равно прося сварить чашечку. Было так странно наблюдать за ним, видеть привычные движения, понимать, что выучила все его привычки, но теперь этот человек ощущался совсем далеким, незнакомым и чужим, и что прошлые чувства растворились так, словно их никогда и не было. Жан был для нее хорошим другом, но ни о какой любви не могло быть и речи. — Я очень скучаю по тебе, — тихо сказал Жан, присаживаясь напротив Микасы. Она резко вскинула взгляд, пытаясь перехватить глаза все еще мужа, но он смотрел вниз, в свою чашку, так, словно уже принял свою судьбу и ни на что не рассчитывал. Микаса почувствовала, как увлажняются глаза. Ей было так стыдно за то, что она обманывала такого, как он. Доброго, заботливого и милого человека, который был готов ради нее на все. Но она не могла полюбить его, как ни старалась. И случившееся лишь еще раз напомнило Микасе о том, что предавать собственные чувства бесполезно. Их нельзя заглушить, затолкать внутрь, кое-как запихнуть куда-то совсем глубоко и делать вид, что все в порядке. Теперь она была уверена, что все это могло вырваться потом, гораздо позже, и это причинило бы Жану еще больше боли. Микаса могла надеяться на то, что Жан не такой, как она, что он быстро оправится и найдет ту женщину, которая будет его достойна. Микаса ей просто никогда не была предназначена для него. Слишком холодная, расчетливая, нерешительная и пугливая, разрушившая любовь дорогого человека из-за глупого страха одиночества. Дом был ненатоплен, и Микаса поежилась. Из окна сквозило, хоть она и не могла припомнить того, чтобы дома гулял ветер. По телу пробегали неприятные мурашки. Волнение и стыд — двое ее вечных спутника, ведущих по жизни, заставляющие снова и снова прятаться за других и причинять боль дорогим людям. Но пришло время платить за свои ошибки, собственными глазами видеть чужое горе, и переживать как свое собственное. Микасе было трудно отсоединить себя, отстраниться, наблюдать за всем будто бы со стороны. Она наоборот лишь больше погружалась в понимание того, как сильно навредила, разглядывая, как Жан крепко, до побелевших костяшек, сжимает чашку с кофе. — Я знаю, зачем ты пришла, и можешь забирать свои вещи, я тебя больше держать не буду, — говорил Жан, и Микаса слышала как дрожал его голос. Волнение шевелило внутренности, выворачивала сердце наизнанку, заставляя тошноту подступать к горлу. Она чувствовала, что внутри зашевелился и ребенок, и постаралась успокоить себя, чтобы случайно не причинить ему вреда. Микаса осторожно коснулась живота, словно пытаясь убедить дитя в том, что все хорошо, но понимала, что это не сработает. Микаса думала, что Жан снова будет уговаривать ее остаться, снова будет уверять в своей любви, готовилась опять оставить себя и убеждать его в том, что ему же будет лучше, если он, наконец, отпустит ее. Но его побежденный, тихий полушепот, был громче самого яростного крика. Она растоптала его сердце, и он смирился, сдался. Микаса почувствовала, как увлажнились глаза, но приказала себе терпеть, не плакать. Жану было в тысячи раз больнее, чем ей. Она не имела права показывать ему свои слезы и давить на жалость. — Скажи мне только одно, — продолжал Жан. — Неужели ты совсем ничего ко мне не чувствуешь? Он резко поднял голову, Микаса в очередной раз вздрогнула от неожиданности. Все эти события окончательно истрепали ее нервы, и даже такая мелочь могла выбить ее из колеи, заставить беспокоиться. Только рядом с Леви она могла расслабиться и не дергаться от каждого шороха, но капитан был дома, ждал ее, и ей нужно было справляться самой. Ей было трудно. Гораздо сложнее, чем убивать титанов. — Это совсем не так. Выражать свои чувства было сродни пытке. Особенно такие. Она не любила Жана той горячей любовью, что чувствовала к Леви, но Жан все еще оставался для нее особенным человеком, товарищем, другом. Он сделал для нее слишком многое, чтобы просто вычеркнуть его из своей жизни, и даже несмотря на то, что с Леви ей было хорошо и спокойно, не видеть Жана было тяжело. Она привыкла к нему, к его доброте и заботе, и перечеркнуть все это время вместе было невозможно. Она и не собиралась все перечеркивать, хотела бы наладить отношения, но понимала, что причинила Жану такую боль, которую не излечить обычным «Прости». Микаса все еще переживала за него, беспокоилась, и теперь видела, что не зря. Высказать все, что лежало у нее на душе, было невозможно. Нужные слова не приходили на ум, а язык словно приклеился к небу, не желая вырисовывать связные звуки. Микаса боялась дать ему ложную надежду, не хотела и сильнее обидеть. Но нужно было поставить точку в их отношениях. — Ты все еще дорог мне. Хотя бы как друг. Я благодарна за то, что ты был рядом, когда мне было это нужно. Я не прошу простить меня. Знаю, что поступила ужасно. Но ты понимаешь меня. Чувствую, что можешь понять. — Она проговаривала слова, но в глазах стояли слезы. Может быть и хорошо, что Леви здесь не было. Она бы не вынесла говорить о своих чувствах к другому при нем. Микаса сказала все, что могла, и только пыталась расставить все на свои места. Она не испытывала к Жану ненависти, но и теперь, зная, что она чувствует, что с того дня, как она попала к нему в дом, совсем ничего не изменилось, не могла оставаться его женой. Это было бы не меньшим предательством, чем измена. Нельзя было вечно врать и ему и себе. — Я не могу тебя понять. — Он смотрел на нее своими еще недавно блестящими, когда-то озорными глазами, которые теперь совсем потухли, и Микаса чувствовала в его голосе, как сильно все это тревожит его, что он действительно мучается от неопределенности, ровно так же, как и она. Но Микаса умела учиться на чужих ошибках. Она не хотела просто исчезнуть из жизни Жана, она была готова поговорить, прежде чем разорвать отношения. К тому же, в ней все еще был именно его ребенок. Микаса не могла просто выкинуть это из головы. — Жан, — протянула Микаса, вдруг ощутив яркое желание коснуться его руки, успокоить, сказать, что она все еще рядом, что хоть и не может быть его женой, но всегда рада быть другом, и словно в тумане потянула к нему ладонь, костяшками пальцев касаясь его руки, держащей чашку на столе. — Может быть еще все наладится? Я хочу надеяться на то, что между нами еще не все кончено, — сказал Жан, отнимая пальцы от кружки, обхватывая ладонь Микасы. Она не отстранилась, не разозлилась, не стала вырывать руки́, просто позволяла держать себя, если Жану это было нужно. Внутри все горело от раскаяния, но ее ждал Леви, и она ни за что на свете не променяла бы его на кого-то еще, теперь все ярче понимая, как глупо и бесчестно было пытаться заглушить чувства к нему другим человеком. Даже таким прекрасным, как Жан. — Нет, это все. Ты ведь и сам знаешь, зачем я пришла. Сказал, что не будешь держать меня. Так не держи, пожалуйста. — Микаса говорила совсем тихо, глядя только на его крупную ладонь, в которой ее собственная рука казалась совсем маленькой. Так она и чувствовала себя сейчас — нашкодившим ребенком, просящим прощения за разбитую тарелку, уже понимая, что тарелку не склеить, а пустое место на полке всегда будет напоминать о содеянном. Повисла густая, тягучая тишина. Молчание давило, но Жан ничего не отвечал на ее слова. — Леви мне все рассказал, — продолжила свою мысль Микаса и почувствовала, как дрогнула ладонь Жана, когда она упомянула имя бывшего капитана. Она знала, что ему неприятно слышать это, но должна была договорить. — Я пришла одна, чтобы ты понимал — это только мое решение. Мне жаль, но я больше не хочу быть с тобой. Жан шумно втянул в легкие воздух, напрягаясь. Его плечи невольно приподнялись, брови нахмурились, было видно, как ему тяжело, но он что-то решал для себя, уже не реагировал на ее слова так остро. Микаса не хотела вспоминать их первый разговор об этом и тот день, когда она ушла из дома. Это было слишком, но теперь было ясно, что Жан потихоньку справляется. Он уже не кричал, не вышагивал по комнате, словно пойманное в клетку дикое животное. Он думал и надеялся, даже понимая, что ничего уже не изменить. Он держал ее руку, но некрепко, не пытаясь удержать силой, и это уже о многом говорило. Микаса остерегалась того, что он снова попытается против воли ее поцеловать, будет утверждать о своей любви и создавать лишние проблемы, усложняя и без того тяжелый разговор. Но он был спокоен, и Микаса была ему за это очень благодарна. Жан вдруг выпустил ее ладонь из рук. — Я… — он на секунду прервался, словно собираясь с мыслями, прежде чем неуверенно продолжить: — Понял. Жан помолчал еще немного, и Микаса уже хотела открыть рот, добавить еще пару слов, но он продолжил: — Мне тяжело отпускать тебя, но если ты правда решила уйти, окончательно решила, то я не смогу удерживать тебя. — Жан говорил совсем тихо, затравленно, но у Микасы вдруг полегчало на душе. Это было все, чего она хотела от него. Услышать, что он отпускает. Если и не из мыслей, то из жизни. На этом можно было поставить точку. Внезапно стало легче дышать, словно с плеч свалилась гора. Микаса почувствовала внутри легкость, теперь она могла получить развод. Понимала, насколько тяжело далось ему это решение. Она вдруг подумала, что есть одна вещь, которая может его приободрить. — Хочешь потрогать? — сказала она, вставая из-за стола. Жан явно не понял, что Микаса имела в виду, потупился, глядя на нее, ничего не ответил, и она пояснила: — Он уже шевелится. Или она, — поспешно исправилась Микаса. Она мягко улыбнулась, пытаясь хоть как-то выразить примирение. Жан встал с места, смущенный предложением. Он осторожно подошел ближе, протянул было руку. Он с интересом смотрел на ее большой, круглый живот, и Микаса уже почти коснулась его руки, чтобы приложить ладонь туда, где шевеления чувствовались сильнее, но он тут же опустил руку. — Нет, не хочу, — уверенно сказал тот, отходя подальше. Микаса сильно удивилась. Она помнила, как рад был Жан, когда узнал о ее беременности. Не могла забыть, как весь вечер с его лица не сходила улыбка, как он был готов носить ее на руках и зацеловывать каждый сантиметр ее тела, и как мерзкое, словно яд, чувство чужой любви расползалось по ней, затмевая момент искреннего счастья. Она тоже должна была быть рада тогда. Но едва ли держала на лице улыбку. Ей было больно видеть, как-то, чего Жан так сильно желал, о чем мечтал, превратилось для него в такую же неприятность, лишь напоминание о том, что счастье ускользнуло от него, словно растворившийся в свете утра сон. — Ты же за вещами? Собирай. — Нет, я… — Я подпишу все, что тебе нужно. Если это все, то, пожалуйста, уходи. Жан никогда не прогонял ее, даже будучи в дурном расположении духа, и его слова больно резанули по самому сердцу. Микаса не позволила себе пререкаться. Эта боль была такой же незначительной в сравнении с его, как маленькая царапина на щеке. Скорее досадное недоразумение, нежели настоящая болезнь. И она развернулась, быстро выходя из кухни. Микаса замешкалась, надевая обувь. От волнения пальцы совсем не слушались, а живот мешал, и обуваться было уже не так-то и просто. Но все же справившись со шнурками, она выпрямилась, взглянув на Жана еще раз. — Мне не хочется тебя больше так беспокоить, но сейчас я не смогу собрать все сама. Я попрошу Армина забрать вещи, ладно? — Как хочешь, мне все равно, — проговорил Жан, отворачиваясь от нее, снова исчезая в залитой электрическим светом кухне. Микаса чувствовала по его тону, что это было не так. Ему было не все равно. И все же, тратить время на лишние терзания было ни к чему. Микаса распахнула дверь и вышла в холодный осенний вечер.──────── • ✤ • ────────
Как только Микаса вернулась домой, все сразу же преобразилось. Да, она все еще прекрасно понимала, как Жан чувствовал себя, и что ему предстоит долгий и неприятный путь заживления ран, но все самое трудное, то, что было Микасе так необходимо, осталось позади. Спустя несколько дней, она уже и не думала о случившемся больше положенного. Теперь ее занимали совсем другие заботы. Она сходила в нужное бюро, попросила предоставить бумаги о разводе, поставила свою размашистую подпись и с легким сердцем позволила делу идти своим чередом. Жан мог прийти в бюро в тот же день, и Армин, который на всякий случай пошел вместе с Микасой, обещал передать ему об этом. Вряд ли Жан побежал бы первым делом подписывать бумаги о разводе, к тому же Микаса знала, что он работал допоздна, и что для похода за документами ему пришлось бы раньше уйти с работы, а такой день представлялся не каждый раз, но Микаса уже не переживала. Она сделала все, что зависело от нее, и теперь спокойно шла домой, болтая с другом о своих планах на будущее. Армин согласился помочь и с переездом, и с документами, и она была за это искренне благодарна. Микаса и подумать не могла, что он так поддержит ее, в особенности после всего того, что она рассказала о себе, но видимо в том и заключалась их дружба — быть рядом несмотря ни на что. Микаса старалась соблюдать это негласное правило еще в разведке, и почему-то совершенно забыла о нем, когда наступила мирная жизнь. Ей было неловко, что за своими терзаниями и отношениями она успела забыть, как дороги ей были друзья, и что Армина она ценила не меньше, чем Эрена. И теперь, чувствуя, что дружба между ними снова крепчает, не могла не радоваться. Микасе удавалось видеться и с Энни. Наконец-то у нее появилась настоящая подруга. Было не так легко простить ей все то, что она натворила, когда Микаса была еще совсем юной разведчицей, но теперь, когда они обе сильно повзрослели, они стали гораздо лучше понимать друг друга. Микаса приняла то, что они обе действовали так, как считали нужным, как приходилось. Никому из них не было легко, и за вечерним чаем за столом в доме Арлертов Микаса пролила непростительно много слез, вспоминая прошлое. Энни не уступала. Ей тоже было сложно. Хотя бы теперь рядом с ней был Армин, который тоже помогал ей справиться с собой. К тому же, в конце концов, оказалось, что никто из них не был до конца прав. Вскоре они перестали вспоминать то, что заставляло погружаться в тяжелое прошлое. Постепенно их общение становилось все приятнее и легче. Микаса охотно делилась тем, что происходило с ее телом, взамен выслушивая от Энни то, что она пока не хочет заводить детей, что теперь наконец-то смогла зажить обычной, праздной жизнью, и планировала наслаждаться ей, пока не затошнит. Микаса чувствовала, что Энни не так уж сильно и отличается от нее самой, и было приятно пообщаться с кем-то о том, о чем раньше она никогда и не решилась бы говорить. Леви же вдруг окружил ее неожиданной заботой. Когда Микаса уходила, оставив позади уже ставшую привычной замужнюю жизнь, она хорошо представляла себе, что такой же нежности может не ждать. Леви всегда был холоден, и только в редкие моменты хорошего настроения мог снизойти до мягкости. Когда они стали жить вместе, Микаса заметила, что вне солдатской жизни, полной лишений и страданий, Леви стал другим. Более внимательным и менее раздражительным. Он не так часто хмурился, редко подкреплял разговор слишком крепкими словами, да и спал теперь значительно дольше. Микаса подмечала эти маленькие изменения и радовалась тому, что снова может изучать его, узнавать те стороны, которые раньше были ей недоступны. И Леви не скрывал их, предпочитая представать перед Микасой таким, какой он есть. Она и не могла ожидать от него чего-то другого. Леви старался быть честным с ней, и Микаса отвечала ему взаимностью. По крайней мере, она пыталась. Теперь же, даже зная, что Леви смягчился, было странно наблюдать за тем, что он готов помогать ей надевать обувь или застегивать одежду, если с животом было неудобно. Он подолгу сидел рядом, вроде бы занимаясь своими делами, но Микаса чувствовала, что он следил за ней. Леви часто касался ее живота, стараясь почувствовать движение внутри. Ей все казалось, что Леви будет недолюбливать этого ребенка, но он относился к ее беременности так, словно внутри без всяких сомнений находился именно его сын или дочь. Леви так и намекал на это, все утверждая, что лучше бы ребенок не получил его характер. Микаса настораживалась, смущалась, боясь, что Леви слишком далеко зайдет в своих рассуждениях, но он быстро переключался на другие вещи, и Микасе оставалось лишь улыбаться, думать, что Леви зря говорит такие глупости. Она была бы счастлива, если бы у них были общие дети, но заговорить об этом с Леви не решалась. Еще слишком мало времени прошло, и она сильно переживала, что Леви может не так радостно воспринять ее предложение, покуда внутри еще росла новая жизнь. С большим животом ходить было совсем неудобно, а об интимной жизни можно было и вовсе забыть. Срок уже близился к концу, и, несмотря на то, что Микасе не хватало ласки Леви, не хватало его тепла и горячих ночей, она не решалась на близость, боясь, что может навредить ребенку внутри. Она все еще переживала, что и сама не сможет любить это еще не родившееся дитя так, как должна настоящая мать, постоянно оглядываясь на него, как на ошибку, бельмо, напоминающее о прошлом браке. Эти мысли тревожили ее, заставляя сомневаться в том, что она хоть когда-нибудь сможет по-настоящему принять это существо. Но стоило ей ощутить, как новая жизнь шевелится внутри, тут же забывала обо всем, не испытывая ничего, кроме нежности и желания поскорее узнать, кем же будет ее малыш.──────── • ✤ • ────────
Извещение о том, что бумаги о разводе готовы, пришло неожиданно быстро. Леви, проверяя утром почту, заметил конверт с гербовой печатью, и тут же обрадовал Микасу хорошей новостью. — Я переживала, что он будет тянуть, — сказала Микаса, разглядывая письмо с подтверждением, глупо улыбаясь. Она не знала, чему так сильно радовалась. Ведь не за горами был тот день, когда ее ребенок появится на свет, и теперь он будет рожден вне всякого брака. Микаса знала, как к замужеству относится Леви и не ждала от него предложения. Он же даже не намекал на то, что хотел бы взять ее в жены. Так даже лучше. — Я бы лично отвел его для подписи, если бы он продолжал тянуть кота за хвост, — выдохнул Леви. Микаса перечитывала строчки из письма снова и снова, пока слова не начали терять смысл, радуясь тому, что теперь все-таки свободна, что смогла решить хотя бы одну проблему.
