Часть 15
20 июля 2024 г., 08:42
Микаса дала себе слово, что уйдет, как только окрепнет после рождения ребенка. Как бы ни было сложно и как бы ни хотелось остаться. Теперь это было уже окончательно решено.
Она никому не рассказывала о своем решении. Знала, что никто не поймет, что даже Армину и Энни об этом знать не нужно. Леви же не отпустит, просто. Не даст ей уйти в неизвестность.
Микаса копила деньги. Вышивала, вязала, оставляла себе часть, после походов в магазин. Чувствовала, что поступает неправильно, откладывая деньги Леви, но выбора у нее не было. Она брала совсем немного, главное, чтобы хватило на первое время, а там справится как-нибудь, всегда справлялась.
Поначалу она мало думала о том, что будет, когда родится ее ребенок. Поговорить об этом было не с кем, и того, что говорил доктор, казалось, было достаточно для того, чтобы развеять все страхи. Но день близился, и Микаса все больше переживала.
Она странно чувствовала себя, но доктор не особо посвящал ее в то, что с ней будет происходить, уверяя, что все хорошо, и ей не стоит волноваться лишний раз. Микаса ненадолго успокаивалась, но от непонимания было только тревожнее. Ее не пугала боль, ее пугала неизвестность. Микаса волновалась, что она может сделать что-то не так, или что с ребенком может что-то случиться, когда до времени его появления осталось совсем немного, и ей было совершенно не с кем об этом поговорить.
Ей не следовало думать об этом. Доктор говорил, что у нее все проходит более чем нормально, но тревога не оставляла. Даже Энни рассказывать о таком Микаса не стала. Все равно она вряд ли поймет ее страхи. Леви же она старалась оградить от этого вопроса как можно сильнее, все чаще делая вид, что она спокойна и ни капли не волнуется, даже если все было совсем наоборот.
Он ей не верил. Ничего не спрашивал, не заставлял рассказывать о своих страхах, но старался меньше оставлять ее наедине с собой, раскидывая дела в лавке по помощникам и чаще оставаясь дома.
Микаса переживала, что в самый ответственный момент она окажется совсем одна. Леви все равно приходилось отлучаться по делам, хоть и редко. Но иногда ей приходилось подолгу сидеть дома в одиночестве, ничем не занимаясь, ведь любое дело давалось гораздо тяжелее, и думать, и думать, прокручивая в голове то, что заставляло беспокоиться.
Скрашивая дни за чтением книг в удобном кресле, Микаса мечтала поскорее избавиться от огромного живота, мешающего делать даже совсем простые вещи. Леви заваривал ей вкусный, сладкий чай, проводил рядом с ней свободные вечера, и этого было уже достаточно. О большем она не могла просить, понимала, что он и так делает для нее многое, правда старается показать, что Микаса сделала верный выбор. Когда Леви был в доме, на душе сразу становилось спокойнее. Его молчаливое присутствие помогало терпеть то, что сложно было куда-либо выйти, что вместо домашних дел Микаса все чаще спала в ожидании появления ребенка на свет.
Леви старался не показывать, что его точно так же волнует ее беременность. Микаса не знала, как это трактовать, примирился ли он с мыслью, что ребенок не его, или же до сих пор держал на нее обиду. Его заинтересованность в ребенке росла, но, казалось, это был лишь обычный мужской интерес. Не более. Он касался ее живота, пытаясь почувствовать шевеление, однажды даже сказал пару слов, словно ребенок мог его слышать, заставив Микасу улыбаться во весь рот, но все это было незначительными моментами его нежности. Что будет, когда ребенок родится, Микаса не могла знать, и волновалась от этого только больше.
Сегодня же Леви дома не было. В лавке было много дел, и Леви пришлось отправиться туда, хоть он и обещал вернуться поскорее. Микаса, как и всегда, коротала время, ничего особенно не делая. Читала простенький роман, перелистывая страницу за страницей, глазами пробегая по тексту, пропуская целые абзацы. На душе было неспокойно, и она никак не могла сконцентрироваться на происходящем в книге. Ей быстро надоело тупо глядеть на слова, смысл которых она не понимала, и Микаса поднялась с постели, собираясь спуститься вниз, сделать себе сладкого чая. Живот казался совсем тяжелым. Неприятное чувство давило и распирало, но она была готова к этому. Немного, но представляла, что с ней происходит, что так и должно быть.
Неуклюже добравшись до кухни, она сумела заварить себе чай, присела за стол, согревая прохладные пальцы о горячую светлую чашку. Она теперь часто мерзла, а за окном уже кружились беспокойные снежинки, медленно оседая на подоконнике, перилах, ступеньках и голых ветках деревьев. Микаса неторопливо пила горячий чай, уже почти не замечая горького послевкусия. С сахаром и молоком пить его было гораздо приятнее. Она с нетерпением ждала, когда вернется Леви и разбавит ее тоскливое одиночество, но стрелки на часах, казалось, застыли на месте, примерзли к циферблату и вовсе не двигались.
Она обеспокоено расхаживала по кухне, вымыла чашку за собой, то и дело поглядывая на часы. За таким нехитрым делом время сдвинулось с мертвой точки, и Леви должен был появиться с минуты на минуту. Микаса выдохнула, совсем скоро она уже не будет одна. Но душившая тревога никак не желала отступать. За окном постепенно темнело, желтый, теплый свет заливал кухню, но все казалось таким неуютным, чужим, что Микаса никак не могла успокоить бьющееся сердце.
Внезапно, она почувствовала острую, режущую, жгучую боль, пронзившую низ живота. Вытаращившись вперед, она ухватилась за стол, едва его не перевернув, силясь удержать себя на ногах. Боль оказалось столь неожиданной и резкой, что Микаса не сразу поняла, что происходит. До смерти перепуганная, она взглянула вниз, чувствуя, как холодеют руки, как сердце ускоряет темп. Неужели началось? Началось, как она и боялась, когда она была совершенно одна?
Живот мешал разглядеть, что случилось. Она чувствовала, как по ногам побежало что-то теплое, и, борясь с чувством отвращения, провела рукой по себе.
Микаса таращилась на окрашенную в алый цвет ладонь. Яркий, словно сошедший из ее воспоминаний, цвет красного шарфа, так часто являвшийся для нее укрытием от всего, от волнений и бед. Красный, что означал, что еще один товарищ не вернется с ними внутрь стен. Кровавый след на пальцах ошарашил. Это было неправильно. В корне неправильно. Так не должно было случиться, что-то шло не так, и Микаса застыла, не зная, что ей делать. Живот больно тянуло, паника нарастала. Она пыталась двинуться к телефону, но вздрогнула от пронзившей ее боли и осела на пол, едва сдерживая слезы.
Она не сразу услышала, как скрипит входная дверь, как медленными шагами Леви входит в прихожую, отряхивает от налипшего снега ботинки и шляпу, как неспешно вешает на крючок промокшее пальто. Микаса едва собралась с силами, сумев лишь позвать его по-имени.
Она слышала, как он зашел на кухню, но не могла оторвать взгляда от окровавленной ладони, скрючившись от боли. Микаса заставила себя поднять на Леви взгляд, встретившись с его огромными от ужаса глазами, глядящими на руку со страхом и смесью отвращения. Микаса хотела бы, чтобы он не видел всей этой мерзости, знала, как противна ему подсыхающая, коричневеющая кровь, что ее невозможно было до конца выстирать с одежды, и что пятна еще долго напоминали о произошедших битвах и утратах, о собственной боли и ранениях.
Микаса слабо помнила, что происходило. Боль заставляла жмуриться, взгляд мутнел, застеленный пеленой из слез. Леви что-то говорил ей, мягко касался ее, они ехали куда-то, а затем была лишь боль, боль, боль.
──────── • ✤ • ───────
Леви вскочил в приемную больницы как ураган, требуя помощи. Врачи быстро засуетились, попутно пытаясь успокоить обозленного, взволнованного мужчину, но Леви, пытаясь сохранять хладнокровие, выглядел еще более грозно, нежели когда действительно был в панике. Внутри все крутилось в агонии страха за чужую жизнь. Перед глазами стояла картина его любимой женщины, истекающей кровью, а он ничего, совершенно ничего не мог сделать, только ждать повозку, ждать врачей, ждать, когда ей помогут. Он нашептывал ей, жмущейся к нему, теплые слова, пытаясь немного облегчить ее боль, но уже понимал, что все бестолку, что помочь ей смогут лишь в больнице, и едва сдерживался, чтобы не прикрикивать на извозчика, который и так спешил, как только мог. Сам едва не сорвавшись на панику, Леви сидел теперь в коридоре, ожидая новостей. Сердце гулко стучало, отдавая в виски. Голова кружилась от беспокойства, все тело горело, не хватало воздуха, но он не решался выйти на улицу, боясь что-то упустить, боясь не оказаться под рукой, если понадобится помощь. Леви и сам не понимал, какая помощь могла понадобиться врачам от него, но не смел отойти от коридора даже на пару шагов, переживая и про себя трусливо и бесполезно молясь о том, чтобы все было хорошо. Время будто бы остановило свой ход. Леви обеспокоено мерил коридор шагами, и пускай медсестры и персонал недовольно поглядывали на него, никто не делал ему никаких замечаний. Леви и не заметил бы, полностью погруженный в собственные размышления. Вдали коридора послышались чужие, гулкие шаги, эхом отдававшиеся от кафеля, спешные и неровные, и Леви вскинул голову. Врач в кипенно-белом халате торопился к нему, и сердце забилось быстрее. По лицу мужчины было видно, он не несет хороших новостей. — Господин Аккерман, я очень сожалею… — начал он, и Леви едва смог заставить себя слушать. В ушах звенело, он улавливал лишь обрывки фраз. «Роды», «кровотечение», «палата», «пару часов», «все возможное», «передышка» болью отдавались в сознании, и Леви, едва сумев собрать остатки своей воли, быстро сообщил, где искать Жана, потребовал, чтобы он тоже приехал. Видеть его лицо сейчас точно не хотелось, но Леви так боялся за Микасу, так сильно хотел, чтобы рядом с ней были все, кто был готов помочь, что впервые решил обратиться к нему. Думать о том, что случилось что-то совершенно непоправимое было невозможно, но Леви, столько раз видавший смерть, слишком хорошо понимал, что чудес не бывает, и что человеческую жизнь совсем просто оборвать. Осознание билось в голове, и если все действительно так плохо, он не хотел лишать Жана возможности увидеться с Микасой еще раз.──────── • ✤ • ───────
В палате сильно пахло спиртом и лекарствами. Электрический свет резал глаза. Лампа потрескивала, раздражая. Микаса лежала на белых простынях, совсем бледная, измученная, с посеревшим оттенком кожи, усталая, едва способная держать открытыми глаза. Она медленно повернула на Леви голову —- слишком заметно, что ей тяжело это далось, — и он в два шага подскочил к ней, тут же оказываясь рядом. — Как ты? — шепнул он тихо, не решаясь слишком сильно шуметь. Леви не сразу заметил, что рядом с ней лежит сверток. Микаса уже отвернулась и неотрывно глядела на него, все ее внимание было там, не рядом с Леви. Ее покрытое испариной, влажное, болезненно-осунувшееся лицо со сведенными бровями говорило лишь о том, как ей больно и тяжело. Она ничего не ответила, продолжая глядеть на маленький комочек рядом с ней, и Леви почувствовал, как задыхается. Как сильно он боится за нее, как хочет, чтобы все оказалось в порядке, что она просто устала, и что все будет хорошо. Но сделать ничего уже было нельзя. Она угасала прямо на его глазах, а он никак не мог ей помочь. И этот чертов Жан никак не появлялся. Леви взял ее за руку, легонько сжав, и Микаса сжала его ладонь в ответ. Он коснулся губами ее лба. Холодная, совсем холодная и неприятно-липкая кожа. Он скользнул по ней пальцами, убирая с лица прилипшую прядь волос. Леви не знал, как ей помочь, что сделать. Он видел, что ей плохо, больно, и сжимал в руке ее ладонь, словно говоря, что он здесь, рядом. Что хотя бы сейчас он не оставит ее. Не совершит больше такой ошибки. — Хочешь взглянуть? — спросила она, и Леви не узнал ее вдруг потухший, тихий голос. Он активно закивал. Он ждал встречи с этим существом долгие месяцы, и, несмотря на копошившуюся внутри панику, на страх за любимую женщину, сомнения на счет этого ребенка, он боялся обидеть ее, привстал, отгибая край светлого детского одеяла. Микаса слабо улыбнулась, отрывая сверток от груди. Он вдруг зашевелился, и совсем крохотный, пухлый мальчик с розовыми щеками заводил еще совсем светлыми, но уже явно карими глазами по комнате, беспокойно ворочаясь в женских руках. — Какое чудо, правда? — шептала она, почти белыми, вдруг посеревшими пальцами касаясь детской кожи. Леви застыл, боясь пошевелиться. Глаза защипало, и он сморгнул пару раз, прогоняя слезы. Это маленькое, крохотное существо доставило столько проблем, из-за него Микаса теперь боролась за собственную жизнь, утекающую от нее, словно вода сквозь пальцы. Леви хотел бы обозлиться, перенести свое негодование хоть на что нибудь, обвинить этого ребенка во всех бедах, но не смог. Его любимая женщина произвела на свет это маленькое чудо. — Правда, — шепнул Леви, стараясь улыбаться. Изо всех сил стараясь делать вид, что все еще будет хорошо, что Микаса обязательно выкарабкается, что еще не все потеряно, и он скоро заберет ее из этой пропахшей растворами и лекарствами комнаты, домой, в их уютную и тихую спальню, с удобными подушками и теплыми одеялами, туда, где им было вместе так хорошо. — Возьми, — сказала она, едва поворачиваясь на Леви, и тот послушно, совсем осторожно взял ребенка в руки. Мальчик тут же зашевелился, и Леви не удержался, провел пальцами по совсем еще розовой и сморщенной ладошке, и мальчик крепко уцепился в его, казавшийся огромным в детской ручке палец. Сила явно досталась от матери. Детские розоватые пухлые щечки, чудесные глаза и крохотные ручки заставляли сердце млеть от нежности, но в то же время сжиматься в страхе, что это конец. Правда конец. Жан, взъерошенный, с поблескивающим от пота, раскрасневшимся лицом ворвался в палату в грязных ботинках, невзирая на крики медсестер. Леви грозно уперся в процессию влажным, негодующим взглядом, и все вмиг притихли. Самая громкая медсестра попыталась что-то произнести, но другие что-то шепнули ей, и она, с расширившимися глазами, извинилась и отступила вместе с остальными. Леви не знал, что ему делать, что сказать. Ему хотелось лишь одного, чтобы его жена, девушка, которую он так сильно любил, выкарабкалась, чтобы врачи ошиблись, чтобы она пришла в себя, чтобы ее красивые, пухлые губы снова приобрели нежный, персиковый цвет, перестали синеть на бледном, обескровленном лице. Жан подскочил к Микасе, нежно хватая ее за руку, зацеловывая кисть, но она не обращала на него никакого внимания, словно в бреду, ничего не замечая, и Жан встал, отошел от нее, глядя на бледную Микасу немигающим взглядом. — Это мой ребенок? — ни с того ни с сего спросил он, обращаясь к Леви. Он лишь кивнул, позволяя Жану подойти ближе, посмотреть. Жану стоило бросить лишь один взгляд на то, что было у Леви на руках, как послышался шумный вздох, и Жан прикрыл рот ладонью, сдерживая всхлип. В любой другой день Леви не удержался бы от шутки на этот счет, но он все понимал. Он сам едва мог удержаться от слез. Жан невольно потянул руки к ребенку, и тот зашевелился, завертелся в его руках, тут же начиная громко плакать. — Отдай, мне нужно… — тихо залепетала Микаса, и Жан вмиг исполнил ее просьбу. Микаса прижала ребенка к себе, отворачивая ворот рубахи, прикладывая его к опавшей груди. Мальчик быстро нашел грудь, прижимаясь, розовыми, такими нелепо-яркими на фоне бледной матери губами к соску, громко причмокивая, успокаиваясь. — Прошу прощения, вам нужно выйти, — звучно произнес врач, заходя в палату. — Постойте, дайте еще пару минут, — запротестовал Жан, но в палату уже заходили медсестры, и Леви вдруг взглянул на него тем самым, привычным взглядом, требуя подчинения. — Нам нужен доступ к госпоже Аккерман, выходите, — повторил доктор, но Жан вдруг упал на колени, хватая ее уже совсем безвольную ладонь, быстро-быстро нашептывая: «Прости, прости, прости…», пока Леви не поднял его за локоть, но Жан отбрыкивался, словно совсем не понимая происходящего. — Дашь ты им помочь ей, или нет, лошадиная ты морда?! — вдруг вспылил Леви, и на мгновение в комнате все замолчали. Жан отрезвленными глазами осмотрел комнату, быстро поднимаясь, поспешно выходя из палаты. У одной из медсестер на руках заплакал ребенок, и Леви проследовал за ней, выходящей из палаты. Он никогда не молился, не верил в бога, но стоило лишь дверям закрыться, как он почувствовал яркое желание упасть на колени, и просить, просить, чтобы Микаса выкарабкалась. Его сильная, любимая Микаса. — Мы сделаем все возможное, — проговорила медсестра, унося куда-то ребенка, и Леви ничего не оставалось, кроме как ждать и надеяться. Микасу вывезли следом, увозя куда-то вглубь коридоров. Вокруг нее суетились люди. — Не могу поверить… — шепнул Жан, стоящий чуть поодаль. Взъерошенный, осунувшийся, блуждающий по комнате потерянным взглядом. — Это я виноват. Леви вскинул голову, внимательно следя за Жаном, который медленно осел на пол, облокачиваясь о спину. Руки безвольно опустились на колени. Леви хотел бы подтвердить его слова, вылить куда-то все напряжение и злость, но не мог. Его ребенок точно так же мог сейчас медленно убивать собственную мать, и Леви чувствовал себя точно так же подавлено и разбито, как и Кирштайн. — Ты не виноват, — тихо произнес Леви, приблизившись к Жану, хлопнув его по плечу. Оставаться рядом больше было невозможно, и Леви вышел на улицу, вдыхая крепкий, морозный воздух. Пушистый, белый снег валил, словно вата, покрывая черноту земли сверкающим покрывалом.
