Перевернем песочные часы

      Леви едва мог вспомнить, что он почувствовал, когда рано утром его кто-то легонько толкнул. Ему казалось, что он прикрыл глаза всего на миг, просто чтобы перевести дух, но нервы поистрепались, усталость навалилась неожиданно, и он распахнул глаза, невидящим взглядом уставившись в стоящего напротив доктора. Измотанного, замученного мужчину средних лет. Сам Леви наверняка выглядел сейчас не лучше, но не мог даже думать об этом, подскочил с места, разглядывая уставшее, померкшее лицо.       Леви не был готов к плохим новостям. Даже когда уверял себя в том, что перетерпит самое худшее, что привык терять людей, все равно лукавил. Невозможно было подготовиться, невозможно было убедить себя в том, что будет не больно, что все забудется, как страшный сон. Сон, от которого не проснуться — вот что из себя представляла его жизнь, наводненная кошмарами. Ночью, окончательно измотавшись, он так и не решился уйти, походил по территории, вернулся в холл, залитый неприятным электрическим светом, присел на скамейку, крутя в голове все возможные варианты исхода событий. Прислонившись спиной к стене, упираясь макушкой, глядя в выбеленный потолок, Леви размышлял о том, что не мог потерять Микасу теперь, когда она всецело и полностью его, когда все только начало налаживаться. Он давал себе глупые обещания, только чтобы с ней все было хорошо.       Жана нигде не было видно, и Леви не искал его, слишком много было тяжести на собственном сердце. Что ему делать? Думать о том, что Микасы не станет, было нестерпимо, но практичное сознание твердило о том, что осталась еще одна, совсем крохотная жизнь. Будет ли он готов взять на себя такую ответственность, или же стоит вернуть ребенка его отцу? В череде своих мыслей Леви не понял, как уснул, и теперь помятый, с противным привкусом во рту, тупо глядел на белый халат врача.       По телу пробежали мурашки, когда мужчина приоткрыл рот, устало потирая глаза. Леви хотел бы встряхнуть его теперь, попросить, чтобы тот не медлил, сказал уже все, как на духу. Мысли метались от самого страшного к надежде и обратно, в ожидании чуда.       Врач неторопливо, устало рассказывал, что самое страшное позади, но сказать наверняка, выживет она или нет, было сложно. Рассказывал, что нужно надеяться на лучшее, но что нельзя ожидать чуда, что многие женщины погибали от менее страшной кровопотери, и что они сделали для нее все возможное. Если она сама продолжит бороться, то, может, все и образуется, но большего он пообещать не мог.       Доктор говорил еще много всего, пытался успокоить Леви, заставить его отправиться домой, но он не слушал и ни за что не соглашался, собираясь дождаться, пока Микаса придет в себя. Ему было необходимо видеть ее, понимать, что она действительно еще с ним, и, если понадобится, побыть рядом все последние минуты. Леви ни за что не простит себя, если бросит ее здесь совсем одну, снова. В эту ночь он вдруг осознал, что никогда не будет готов лишиться ее навсегда.

──────── • ✤ • ───────

      Приходить в себя было тяжело. Микаса чувствовала, как болит все тело, как горит низ живота, как сводит, покалывая, мышцы. Она плохо помнила, что случилось, когда ее привезли в больницу, но уже отчетливо понимала, где она, и что случилось что-то плохое.       В панике она озиралась по палате, отыскивая хоть что-то, за что мог уцепиться взгляд, но тщетно — размытая пелена мешала сфокусироваться, голова кружилась и трещала, а кругом лишь туман. Сознание путалось, меняло события местами, и в конце концов, Микаса сдалась.       Рука вдруг почувствовала чужое, теплое прикосновение, и Микаса старалась поморгать сильнее, чтобы прояснился взгляд. Но даже едва видя очертания предметов, она знала, кто держит ее за руку.       Чистота сознания медленно, неохотно возвращалась, точно так же, как и зрение. Она начинала различать острые углы, черные полоски проводов и желтых ламп, очертания окна, и яркий солнечный свет болью отразился в висках.       Рядом, положив голову чуть поодаль от ее руки, Леви спал, облокотившись руками о постель. Он крепко держал ее ладонь в своей. Микаса попыталась приподняться, но слабость едва позволила ей повернуть голову. Что произошло она совсем не помнила.       — Леви, — Микаса тихо позвала его, потянула руку на себя, и он резко вскинул голову, словно и не спал вовсе, а лишь на мгновение закрыл глаза. Зрение становилось все более четким, и Микаса уже различала черты его осунувшегося, усталого лица. Леви с тревогой разглядывал ее, и Микаса невольно заволновалась вместе с ним. Низ живота сильно жгло, и нехорошие догадки просачивались в голову.       — Что с ребенком? — голос дрогнул. Микаса боялась услышать страшную новость, ни за что не хотела бы узнать, что так и не смогла принести в мир новую жизнь.       — Все в порядке. — Леви выдохнул, приподнимаясь, и присел на край постели. Его чуткое, несмелое касание к ее щеке вызвало мурашки. Он так нежно погладил ее по волосам, словно она могла рассыпаться.       — Как ты себя чувствуешь? — Леви говорил совсем тихо, словно звуки могли ей навредить, и Микасе пришлось прислушиваться. Она вдруг поняла, как сильно все болит, как трещит голова, какая она уставшая и обессиленная, но все же не стала храбриться, призналась, что могло быть и лучше.       Леви склонился к ней, нависая, обхватил руками за плечи, но так и не обнял, оставаясь чуть поодаль. Микаса несмело потянулась к нему руками, чувствуя, как ноют мышцы, и опустила ладони, не в силах коснуться. Леви уткнулся лицом в подушку рядом, прислоняясь к ее щеке своей, тяжело дышал, словно пытался успокоить себя. Микаса нащупала рукой его локоть, упирающийся в кровать, несильно сжала. Все позади.       Потом были врачи, осмотры, ей наконец показали сына. Сомнений не оставалось — мальчик точно ребенок Жана. Светлые волосы не превратятся в черные, а глаза не затянутся яркой голубизной. Совсем непохожие на серебристые глаза матери. Микаса с большим удовольствием держала мальчика на руках все время, что ей было позволено, и не хотела отдавать, когда приходило время для процедур.       Леви часто навещал ее, но на душе было неспокойно. Боль медленно разливалась по всему телу, то отступая, то с новой силой давя на низ живота. Врач рассказал ей, как ее вытаскивали из того света, и Микаса была готова провалиться от стыда, слушая все подробности той ночи.       Ей было по-настоящему стыдно за то, что она не смогла выполнить то единственное предназначение, что дала ей природа. Ей всего-то нужно было выносить ребенка и родить его здоровым и сильным. Она не справилась даже с этим, и внутри все переворачивалось от обиды.       Радость приносило только одно — с сыном все было в порядке. Мальчик с пухленькими розовыми щеками мирно спал рядом, плотно закутанный в пеленки, и на сердце разливалась такая нежность, которой Микаса уже давно не чувствовала.       Жан к ней так ни разу и не пришел. Микаса прекрасно понимала почему и не злилась. Да и как могла она злиться на человека, которого так жестоко предала? Однако внутри все же теплилась обида. Они не были чужими друг другу, на ее руках — его сын, и то, что Жан не захотел увидеться с ним, больно ранило. Какой бы ужасной женщиной она ни была, сын в этом не виноват.       Микаса знала, что он был здесь, когда она ничего не соображала. Возможно, ему было достаточно уже этого, чтобы больше никогда не приходить к ней. Микаса не могла что-то требовать от него. Понимала, насколько сильно его ранила.       Сил не было совсем. Она держалась только благодаря сестрам и визитам Леви. Он подолгу сидел рядом с ней на кровати, и этот взгляд, полный жалости, заставлял сердце сжиматься от тоски. Может Леви и не способен выражать чувства, как Жан, быть таким же терпеливым и мягким, но она чувствовала, что он все-таки любит ее, и от этого становилось только больнее.       Хотелось поскорее выписаться из больницы и уехать. Она просто не сможет видеть, как гаснет внутри Леви этот маленький огонек любви из-за того, что ее ребенок — от другого мужчины.       Микасу еще долго не выписывали. Приходилось все время лежать в постели, наблюдать за тем, как медленно падают за окном редкие снежинки, как день сменяется ночью. Она старалась показывать медсестрам, что уже чувствует себя гораздо лучше, но обманывать их у Микасы не получалось. Они быстро замечали, что она слаба, что едва может держаться на ногах. Боль то и дело пронзала ее, заставляя лицом выдавать себя. Хотелось домой. Побыть рядом с Леви эти последние дни, почувствовать себя нужной и любимой. Но, возможно, оно и к лучшему. Леви не привык к жизни с женщиной, без нее ему будет сильно проще. Микаса даже убедила себя в том, что он не расстроится, если она вдруг исчезнет.       Но болезнь рушила все ее планы. Из больницы ее все-таки выписали, но здоровой она себя совсем не чувствовала. Поправлялась она долго и тяжело. И пускай в доме никто не будил ее по ночам, яркий электрический свет не бил по глазам, и никто не ходил по коридорам, заставляя сердце заходиться тревогой, дома ей не стало лучше. Все так же приходилось лежать в постели, и это раздражало и злило ее. А хуже всего было то, что за сыном пришлось ухаживать Леви.       Микаса почти ничего не могла — сидеть, а уж тем более вставать, было сродни пытке, и она почти не шевелилась. Леви вставал по ночам, чтобы покормить ребенка, оставлял лавку на помощников, чтобы быть рядом, и она видела, что он совсем не рад тому, как все сложилось. Даже естественные вещи давались тяжело, и Микаса начала понимать, почему в тот день Леви оставил ее. Теперь, казалось, по-настоящему поняла.       Тот стыд, что она постоянно испытывала рядом с ним, страх, что она так и останется беспомощной и никчемной — все это встало перед ней жестокой правдой. Леви не знал, как сложится его судьба, не хотел, чтобы Микаса стала для него нянькой. Наверняка хотел оставаться для нее сильным мужчиной, тем, кто сможет поддержать и защитить. Микаса гораздо сильнее понимала его чувства, когда оказалась на его месте. И, казалось, Леви тоже все понимал. Помогал ей, как только мог, не заставлял делать больше положенного и мирился с тем, что она вечно лежит в постели, неспособная на ласку, заботу и нежность. Наверное, и сам пережил все то же. Микаса хорошо помнила тот день и то состояние, в котором Леви забрали от нее.       Но свое горе казалось куда более ощутимым, как будто бы более настоящим. Она ведь была красивой сильной девушкой, полной любви и энергии, готовой выплеснуть все свои чувства на того, кто их примет, а теперь едва шевелилась.       Микаса видела, как Леви недоверчиво относится к ребенку, как он смотрит на его совсем чуждые черты, как сильно устает, поднимаясь по ночам и переживала, что Леви никогда не полюбит это существо. Если бы только Микаса могла снять с Леви ответственность, то может быть ребенок в доме был бы для него радостью, но без ее помощи, он превратился в настоящее мучение. И Микаса чувствовала себя до невозможности виноватой во всем.       Она же знала, что не хотела детей, понимала, что ребенком не исправить то, что она не любит Жана, что не залатать той огромной дыры в сердце кем-то другим, но все равно поддалась на уговоры. И только она была этому виной. Никто не заставлял ее. Она могла отказать Жану, но не отказала. Не знала теперь, на что надеялась. Как все было бы просто, если бы она не забеременела! Но повернуть время вспять было невозможно, и нужно было мириться с последствиями.       Несмотря на осознание, что ребенок стал огромной ошибкой, она почувствовала, что любит его всем сердцем, как только смогла немного прийти в себя. Леви рассказал, как она потянулась к нему, стоило только взять ребенка на руки кому-то другому, и Микаса чувствовала — как бы ни сложилась ее жизнь, жалеть о рождении сына она просто не сможет. Ребенок стал для нее некой отдушиной, частичкой чистой любви, которой ей так сильно не хватало, свободной от условностей и недомолвок, привычек общества и коварства.       Микаса поправлялась медленно, но опасность миновала. Врач приходил проверять ее, но недавно был последний его визит. Это значило, что Микасе можно было начать подниматься с постели и делать хоть что-нибудь.       Первая радость от выздоровления быстро прошла, когда Микаса поняла, что здорова она только на врачебных бумажках. На самом же деле даже простые вещи давались ей с большим трудом, и вся основная забота ложилась на Леви. А ведь это был даже не его ребенок!       Микаса сгорала от негодования на собственную беспомощность. Если бы только это был их общий сын, может тогда ей не было бы так стыдно за свою невозможность помочь. Но теперь делать было нечего — Леви просто приходилось следить за маленьким ребенком. Микаса могла хотя бы кормить сына, это уже немного облегчало ее страдания.       Держать его — Кэрема, — на руках без страха было невозможно. Микаса боялась, что сделает что-то не так, словно ребенок тут же рассыпется. Но крохотное, совсем несмышленое существо дарило чувство невероятной радости всякий раз, когда находило Микасу взглядом маленьких глаз. Крохотные ручки, охватывающие грудь, пухловатые губы ищущие сосок, розовеющие пальцы — все это было так невыносимо мило, что Микаса искренне жалела о том, что не может полностью посвятить себя собственному ребенку, слишком долго оправляясь от родов.       Она лежала в постели, с сыном на руках, раздумывая о том, что, наверное, и имя выбрала неподходящее. Слишком созвучное с именем Эрена. Леви это легко уловил, но так ничего и не сказал.       Наверное, ей было бы легче, если бы он разозлился, накричал, проявил хоть какие-то эмоции, но он казался спокойным и даже равнодушным. Делал все то, что ему приходилось делать, никак не показывал своего неудовольствия, но Микаса хорошо понимала, что для него нет никакой радости в том, чтобы в одиночку справляться с чужим ребенком, в котором нет совершенно ничего от него.       — Прости, что тебе приходится все брать на себя, — сказала Микаса, поворачиваясь на кровати, когда Леви, уставший и измотанный, прилег рядом. Он только покосился на нее, ничего не сказал, но перекинул руку за ее голову, и Микаса подвинулась ближе, прильнула к его груди, прижимаясь ближе. Она не могла найти подходящих слов, чтобы описать все то, что чувствовала, когда видела его безразличный взгляд. Он наверняка уже много раз пожалел о своем решении, а Микаса не способна даже на простую ласку.       Рука потянулась к пуговице домашних брюк, но Леви тут же остановил ее, поцеловал Микасу в макушку, и вышел из комнаты.       В этот самый момент она и поняла, что это конец. И как бы сильно не хотелось остаться, попробовать вернуть его чувства, это будет невозможно.       Как хотелось сейчас, чтобы он просто щелкнул ее по носу, беззлобно назвал глупой, успокоил и прижал поближе к себе, чтобы она чувствовала — он любит ее, и готов идти на такие жертвы, только чтобы Микаса была счастлива. Но все это осталось только в мечтах.       В комнате до невозможности душно. Микаса лежала одна слушая, как где-то внизу Леви возится с Кэремом. Наверняка он совсем этого не хотел, а пришлось полностью почувствовать себя отцом. За окном завывал ветер, летели пушистые снежинки, плела свои узоры вьюга, но в спальне, едва освещенной желтой лампой торшера, было неуютно. В углах затаились тени, и Микаса сжалась в комок, обнимая себя руками.

──────── • ✤ • ───────

      За все это время, Леви понял одно — он ни за что не позволит Микасе второй раз забеременеть. Если с ней что-то случится, он себе этого не простит. С ребенком же было много возни. Менять пеленки, греть молоко, мыть и кормить было совсем не мужским делом, но Микаса не могла взять на себя эти обязанности.       Леви терпел.       Через силу, но старался привязаться к ребенку. Сказать, что он совсем ничего не чувствует — было нельзя. Но держать младенца на руках, видеть, как он начинает узнавать Леви, как тянет к нему свои пухлые ручки, было странно. Непривычно и даже волнительно. В его руках вверенная ему жизнь, а он совершенно не понимал, что с ней делать, и как заставить себя отнестись к этому ребенку, как к своему.       Сказать это было гораздо проще, чем сделать. Кэрем — вылитый отец. Карие глаза, пшеничные волосы — даже на Микасу совсем не похож. Даже здесь Жан смог продавить свою линию, и Леви было трудно всякий раз видеть в ребенке Микасы чужого мужчину. Он старался привить себе мысль о том, что это в первую очередь сын женщины, которую он любит, но нервы начинали сдавать, как бы он ни старался мужаться.       Микаса заметно волновалась, хоть и пыталась это скрывать. Бралась за любую мелкую работу по дому, пыталась выставить себя полезной и нужной. Это мельтешащие только сильнее раздражало. Хотелось поскорее сбежать в лавку, хоть немного перевести дух, но Леви не мог. Понимал, что Микасе нужна его помощь, и что без нее ей просто не справиться, но и сам чувствовал, что сам не справляется и с нетерпением ждал, когда Микасе станет сильно легче, и она сможет заниматься сыном.

──────── • ✤ • ───────

      Микаса медленно шла на поправку. Стала чаще вставать, ходить по дому. Ей уже было далеко не так сложно брать потяжелевшего сына на руки, и Леви, наконец, не приходилось одному подрываться среди ночи, чтобы принести ей ребенка, чтобы покормить.       Прошло еще немало времени, прежде чем она смогла прогуливаться неподалеку от дома: дышать свежим, морозным воздухом и наслаждаться снежной зимой. С темно-синей коляской она прохаживалась по длинным улицам, никуда не спеша, следя лишь за тем, чтобы Кэрем не мерз, и перебирала затянутыми в перчатки пальцами, выстукивая по ручке застрявший накрепко в голове простенький ритм детских песенок. Леви часто шел рядом, кутая нос в объемный шарф. Его щеки розовели от мороза, и Микаса не могла не улыбаться тому, как забавно он выглядел — словно нахохлившийся недовольный снегирь, со своими вечно сердитыми глазами-льдинками.       Но улыбка эта была горькой. Микаса чувствовала, что все рушится, что Кэрем не станет для Леви сыном, что бы тот ни говорил, и чем старше он будет становиться, тем сильнее Леви будет видеть сходства с Жаном. Этого Микаса вытерпеть уже не могла. Она любила своего ребенка, и не хотела, чтобы он рос там, где ему не рады.       Оставалось лишь одно дело, которое Микасе так хотелось выполнить. Она еще не показала Кэрема его отцу. Понимала, что, возможно, поступила бы жестоко, крутя перед носом Жана его несбыточной мечтой, но была уверена в одном — Жан будет рад видеть сына, и нельзя лишать его возможности попрощаться. Микасе стало уже гораздо лучше, и она уже начала продумывать план того, как незаметно уйти. Выдержать разговор о расставании с Леви она просто бы не смогла. Знала, что просто разрыдается и будет глупо, как и в Марлии, умолять о том, чтобы он остался рядом. Но причин для этого у Микасы больше не было. Пришло время взрослеть.       — Я хочу, чтобы Жан увидел Кэрема, — выпалила она на одном дыхании, и Леви только многозначительно приподнял бровь, словно не понимая, в чем проблема. Но Микаса прекрасно понимала, что без его одобрения не сможет пойти в дом к другому мужчине. Особенно, если этот мужчина, отец ребенка, которого приходится растить Леви.       — Хорошо, — односложно ответил он, сильнее кутаясь в шарф.       На том разговор и закончился. Они молча шли до дома, и Микаса никак не могла вспомнить, был ли он всегда таким немногословным, или рождение Кэрема так сильно повлияло на них?       Микаса с грустью на душе вошла в прихожую, скинула пальто, стряхнув с него комья снега, вымыла руки, раздела Кэрема и уложила его в кроватку. Переоделась сама и спустилась на кухню, где Леви уже готовил ароматный чай.       В воздухе медленно растворялся аромат смородины. Даже зимой Леви находил невероятно душистый чай, напоминающий о теплых летних деньках.       Внутри совсем немного потеплело. В порыве нежности, Микаса подошла к Леви сзади, крепко обхватила его руками, прижалась к спине. Она всегда искала у него защиты, искала в нем опору, даже когда понимала, что не найдет того, что ищет. Но объятия словно говорили, что все еще в порядке, не все потеряно, и что былые чувства можно еще вернуть. В груди до сих пор кипела тревога. Леви коснулся ладони, легко пробежался по ней пальцами, и Микаса почувствовала, как по коже побежали мурашки. Этот маленький жест помог Микасе хоть немного расслабиться, и она уткнулась в его макушку, выдыхая горячий воздух из забитых легких.       — Прости меня, — тихо шепнула Микаса, чувствуя, как надламывается голос, как легкие начинают гореть, как встает поперек горла ком. Она прекрасно понимала, через что заставила пройти Леви, и что это не конец. Конечно, он не хотел видеть рядом с собой совсем чужого ребенка, и с удовольствием отправил бы его к любящему отцу. К настоящему отцу. Микаса много думала об этом, но каждый раз убеждала себя в том, что это глупо, и что она ни за что не будет поступать так со своим сыном.       — Ты ничего не сделала.       Голос Леви отдался приятной вибрацией в груди, но Микаса помотала головой так, чтобы он почувствовал.       — Мне не за что тебя прощать.       — За все.       Микаса вжалась в него сильнее, чувствуя, что вот-вот расплачется, но смогла сдержаться, и, пока Леви не заметил того надлома, что произошел у нее внутри, отпустила его, и побежала наверх. Кэрема нужно было переодеть и покормить.

──────── • ✤ • ───────

      Армин помогал Микасе забирать вещи из дома Жана. С ним он общался, как и раньше, и Микаса спешила в дом к Арлертам, хотела попросить Армина об одолжении. Если бы он мог связаться с Жаном и спросить, не хочет ли он повидаться с сыном…       Но неожиданно кто-то окликнул ее.       — Микаса?       В шуме толпы Микаса не могла различить голоса, и она обернулась, встречаясь с внимательным взглядом карих глаз.       — Жан. — Она быстро приблизилась к нему, оставаясь всего в паре шагов, боялась подойти ближе, и не знала, что сказать.       — Рад, что тебе лучше.       — Спасибо.       Она на мгновение замялась. Не была готова к такой встрече, и хотела рассказать ему о сыне, и боялась, что ему это не нужно. Поэтому и хотела спросить через кого-то другого, так безопаснее, спокойнее. Но было бы странно промолчать теперь, когда она стоит прямо перед ним. Все-таки Жан был ее мужем, а теперь отец ее ребенка. Он мягкий и добрый человек. Было страшно опять ранить его.       Но Жан выглядел гораздо собраннее, чем когда они виделись в последний раз. Он явно уже оправился от той боли, что Микаса причинила ему. Только вот его глаза бегали. Он тоже не знал, что сказать, не мог уйти, стоя, как приклеенный, но и быть здесь будто бы не хотел.       Микаса поправила пальто, собираясь уйти, но Жан успел спросить:       — Как… сын?       — Все в порядке.       Микаса улыбнулась, переминаясь с ноги на ногу. Почувствовала, как сложно ему выдавить из себя такое звучное слово «сын», когда его отобрали у него. И все же ему было не все равно. На душе у Микасы полегчало. Даже если она и останется в этом мире одна, ее ребенок не будет одинок.       — Извини, не буду задерживать.       Жан немного помялся, не решаясь уйти, будто бы хотел что-то спросить, но слова не шли. Микасе было неловко его задерживать, страшно задать тот самый вопрос, но другого шанса может и не быть. Микаса была уверена — Кэрему нужно знать, кто его отец, и Жана нельзя просто вычеркнуть из его жизни.       — Нет, ты не задерживаешь, погоди… — начала Микаса, потянувшись к нему рукой. Жан отступил на шаг, и она потупилась, не понимая, почему опять тянется к нему, когда уже поставила в их отношениях огромную жирную точку.       Жан глядел куда-то сквозь нее, и внутри все сжалось, но каким бы трудным ни был этот разговор, Микаса дала себе обещание его провести.              — Хочешь, мы зайдем в гости? Я тебе его покажу.       Жан резко вскинул голову, с надеждой заглядывая в ее глаза. Словно не веря в то, что услышал, он несмело кивнул.       — На самом деле… — он с секунду помялся еще, замолчал на мгновение, но все же закончил:       — На самом деле очень бы хотел.       Микаса широко улыбнулась. На душе стало немного легче. Прошло много времени с тех пор, как она окончательно рассталась с ним. Не помнила, как он приходил в больницу, и не так часто вспоминала о нем. Но Жан не стал ей чужим. Когда-то он был ее мужем, и им вдвоем было хорошо. Микаса не притворялась счастливой, в какой-то мере такой и была. Жизнь заставила ее снова помучаться, да и Жана тоже, но все же она чувствовала — он все еще близок ей, и она не хочет полностью вычеркивать его из своей жизни, и жизни его сына.       — Хорошо, как насчет выходных?       — Звучит отлично.

──────── • ✤ • ───────

      Погрузившись в дела, Микаса не заметила, как пролетела неделя и наступили выходные. Леви без энтузиазма собрался вместе с ней, собираясь к Жану. Микаса так и не осмелилась пригласить его к ним, не чувствовала себя в праве распоряжаться домом.       Она смело постучала в дверь, уже не колеблясь, не чувствуя того страшного волнения в груди, как раньше. Все уже было позади, все недомолвки остались в прошлом. Она не одна, а с Леви, он поможет ей справиться с напряжением.       В окнах приветливо горел приятный, мягкий, желтоватый свет. Настроение было приподнятым. Все оборачивалось не таким уж и трудным. Леви стоял рядом, поправляя воротничок на одежде Кэрема, чтобы ветер не задувал, и Микаса улыбнулась. Все выглядело так, словно они были настоящей семьей, словно не было всех тех проблем, с которыми все еще нужно было справляться.       Дверь широко распахнулась, и приветливый, улыбающийся Жан в милом зеленом свитере показался в проеме. Улыбка в одно мгновение исчезла с его лица, и Микаса нахмурилась.       — Ты не одна…       — Мы вместе решили зайти. — Микаса улыбнулась, пытаясь немного сгладить недовольство Жана, и почувствовала, что Леви шагнул ближе. Уверенности в себе прибавилось. Вряд ли Леви сделал это намеренно, но ощущать спиной его поддержку оказалось приятно. Микаса все еще надеялась, что он правда любит ее, а не просто терпит до поры до времени, и шагнула еще на шаг вперед.       — Конечно, здравствуйте, капитан.       Жан отошел от двери, пропуская их внутрь, и они вошли. Микаса быстро стряхнула с себя снежинки, сняла пальто, повесила его на знакомый, теперь пустующий, крючок, и забрала сына.       На кухне ничего не поменялось. Микаса рассматривала знакомые занавески, шкафчики, скатерть на столе, и будто бы на мгновение вернулась сюда, в этот дом, где началась ее новая жизнь.       — Будешь что-нибудь? Что тебе можно? — спросил Жан, садясь за стол, и пододвигая к Леви чашку черного чая. Видимо, так и остались те баночки с заваркой. Сам Жан чай не пил. Микаса же только покачала головой. Пить не хотелось, да и сына нужно будет покормить.       — Хочешь подержать? — Микаса посмотрела на Жана, и он кивнул.       — Хочу.       Ей пришлось встать, обойти стол. Жан тоже поднялся, протягивая руки к крохотному человеку в забавной теплой одежде.       Жан с большой осторожностью взял мальчика в руки, жадно вглядываясь в черты, так похожие на его собственные. Толком ничего и не успел увидеть в больнице, был слишком напуган, нервничал. Теперь он был гораздо аккуратнее и внимательнее. Жан едва приоткрыл рот, чтобы что-то спросить, как ребенок заворочался, вытянулся, начиная громко плакать.       Микаса тут же протянула к нему руки, и Жану ничего не оставалось, кроме как отдать его.       — Прости, он просто к тебе не привык и уже проголодался, наверное.       Жана больно укололи ее слова. Собственный ребенок к нему не привык. Жан не мог в любой момент взглянуть на него, коснуться, посмотреть на розоватое детское личико с его чертами, и мог лишь наблюдать за тем, как Микаса садится обратно за стол, как спрашивает, спрашивает, может ли покормить тут, и с какой нежностью совершенно чужой мужчина, капитан Леви, смотрит на его сына и жену. На бывшую жену. Все еще приходилось поправлять себя. Невозможно принять то, что любимая женщина и собственный ребенок больше не принадлежат ему.       В комнате повисла гнетущая тишина. Жан не знал, что сказать. Он чувствовал, что здесь он будто лишний, в своем собственном доме с людьми, которые были дороже всего на свете. И ему совсем нечего было сказать. Как мог он открыть рот при капитане, высказать все, что было на душе?       Леви словно почувствовал напряжение, привстал, со скрипом отодвигая стул.       — Мне нужно вымыть руки.       Жан быстро проводил его до ванной комнаты, возвращаясь за стол.       Микаса неудобно сидела на стуле, и тишина нарушалась лишь размеренными причмокиваниями сына. Нужно было что-то спросить, что-то сказать, но Жан не знал. Он разглядывал Микасу в теплой юбке и распахнутой рубашке и едва сдерживал себя, чтобы не притянуть ее снова к себе, зацеловать до дрожи в коленках, чтобы она вспомнила, как сильно он ее любит, но запретил себе даже думать об этом. Из мыслей его вырвал ее тихий голос.       — Я назвала его Кэрем, — сказала Микаса, и Жан был невероятно благодарен ей за то, что она, наконец, нарушила эту тяжелую, грузную тишину. Микаса смотрела на него чуть повернув голову набок, все еще следя за сыном, и мягко улыбалась погруженная в собственный мысли.       — Красивое имя.       Микаса подняла на Жана глаза, всматриваясь в его лицо, и не могла прочесть выражение, понять, о чем он думал, опустила голову, поправляя ворот рубашки, мешающий Кэрему.       — Без тебя тут стало совсем пусто.       Микаса слишком резко вскинула голову, нахмурилась, не зная, что ответить ему. Надеялась на то, что Жан уже смог отпустить ее, что все наладилось, он больше не держит на нее зла и готов стать другом, но все было не так просто, как ей этого хотелось. Он помялась всего мгновение.       — Жан… не нужно, пожалуйста.       Микаса сжала губы, чувствуя, что может снова обидеть, сказать что-то не то. Если расплачется, Леви ее не поймет. Все и так было очень трудно.       — Я хочу только чтобы ты была счастлива. Прости меня.       Микаса снова нахмурила брови, словно это поможет ей не слышать ничего, этой горечи и боли в его голосе, слышать, как он все еще любит ее. Леви был совсем недалеко, и Микаса боялась, что и до его ушей все это долетит, не могла даже и представить, что он подумает тогда, и от этого становилось только хуже.       — Тебе не за что извиняться, — выдавила из себя. Он и впрямь не был виноват.       — Прости за то, что не смог сделать тебя счастливой.       Его голос стал совсем тихим, пришлось прислушаться, чтобы разобрать его слова. Захотелось просто встать и уйти. Она пришла совсем не для этого, не могла больше выносить его слов, знать, что в этом виновата только она, и что выбрала гораздо более трудный путь, чем могла бы.       — Жан…       Микаса хотела было снова попросить его замолчать, но он продолжал говорить, прервал ее на полуслове.       — И за то, что в больнице не навещал, даже не спросил ничего. Это все-таки мой сын. В общем, я повел себя как полный дурак.       Микаса молчала. Как хотелось сказать, что он не прав, что она все понимает, что он не должен был переступать через себя, чтобы снова видеться с капитаном, смотреть на нее, усталую и обессилившую, что она совсем не держит на него зла, и что только она здесь наломала дров, но нужные слова не приходили на ум.       Микаса быстро глянула в сторону ванной, где до сих пор шумела вода. Чувствовала, что Леви просто дал ей время объясниться. Даже для такого любителя чистоты, руки он намывал слишком долго. Микаса глубоко вздохнула.       — Я была счастлива с тобой. Пусть недолго, но ты много сделал для меня. Это я должна просить прощения. Я правда пыталась дать нам шанс.       Она смело заглянула прямо в его карие лучистые глаза. Точно такие же были у Кэрема. Абсолютно такие же. Было трудно осознать, что она собственными руками разрушила жизнь Жана, но им нужно было двигаться дальше. Все уже было решено.       — Прости, что я снова говорю об этом. Мне тяжело. Правда.       Жан опустил взгляд, прокручивая в руках чашку с кофе. Микаса чувствовала, что начинает злиться. Понимала, что не стоит, что просто не готова больше слушать о его чувствах, совсем тихо произнесла:       — Мне тоже было тяжело.       И это было чистейшей правдой. Уходить в неизвестность, к Леви, с чужим ребенком под сердцем было очень непросто. Но по-другому она больше не могла.       В ванной вдруг щелкнул замок, Кэрем оторвался от груди, начиная шевелиться в руках, и разговор оборвался, так ничем и не кончившись.       Леви вернулся на кухню, многозначительно глядя на Микасу, которая быстро застегивала пуговицы на рубашке.       В комнате снова воцарилась неприятная тишина. Микаса чувствовала, как она давит на уши, слушала, как Леви отпивает чай, как гремит о блюдце фарфоровая чашка.       — Можешь теперь подержать. Он поспокойнее, когда поест, — вдруг сказал Леви, и Жан встрепенулся, кивнул, встал с места, снова протягивая руки к малышу.       Микаса с удивлением глядела на то, как Леви забирает Кэрема, как передает Жану, рассказывая что-то нелепое про него, и внезапно атмосфера оживилась. Стало гораздо спокойнее, она расслабилась, глядя на то, как эти двое разглядывают ее сына.       Жан выпрямился, внимательно изучая знакомые черты, маленькие ручки, все пытающиеся схватить его палец, еще жидкие, но уже вполне пшеничные волосы. Он был почти готов поверить в то, что этот ребенок никуда не денется, всего на мгновение представил, что это его жизнь, его семья и с камнем на душе заставил себя вернуться в реальность, возвращая Кэрема капитану.       Леви тут же поудобнее взял сына.       — Нам пора, — сказал он куда громче, чем было нужно, чтобы Микаса услышала, и она тут же поднялась с места.       Жан помог ей одеться, и Микаса забрала сына, ожидая, когда Леви будет готов выходить, но он, взяв в руки пальто, кивнул Жану, отходя чуть поодаль. Микаса напряглась, но не стала ничего говорить. Если им было что друг другу сказать, то она не будет мешать.       Они отошли дальше, чтобы Микаса точно не слышала, и Леви тихо, но четко произнес:       — Я все понимаю. Но не нужно делать из меня врага. Мы через многое прошли. И не мучай ее.       Леви отрывисто кивнул в сторону Микасы, заметил, как она поежилась, понимая, что говорят о ней. Жан потупился. Он и сам чувствовал, что давно нужно было все отпустить. Хоть и было сложно, но надо было двигаться дальше. Он думал, что слова капитана его разозлят, он снова почувствует, что у него отбирают что-то дорогое, ценное, но внутри не было ничего. Пустота. Он и впрямь пытался гнаться за несбыточным.       Жан кивнул, разглядывая капитана. Так и не мог понять, что Микаса увидела в нем, что было у капитана, чего не было у него самого, но осознание того, что это конец, медленно подкрадывалось, забираясь в голову.       — Заходите, как будет желание и… спасибо.       Жан смог, наконец, улыбнуться, провожая гостей.