Часть 17
2 августа 2024 г., 22:40
Она ушла, как только почувствовала, что сможет ухаживать за ребенком сама. Оправилась настолько, что могла заниматься и домашними делами, и полностью перенять на себя заботу о Кэреме. Никому ничего не сказала, ни Жану, ни Армину, ни, тем более, Леви.
Заранее купила билет на поезд, тайком собрала вещи Кэрема и совсем немного своих — только самое необходимое, и ранним утром, пока Леви еще крепко спал, выскользнула из дома.
Уже в поезде она дала волю слезам. Микаса отпускала все — прошлую жизнь, любовь, друзей и даже семью.
В вагоне, к счастью, почти никого не было. Она сидела в полном одиночестве и позволяла себе тихо лить слезы, оплакивая все свои несбывшиеся надежды.
К груди она прижимала единственное, что ободряло и радовало ее — своего сына, Кэрема, которого она любила больше жизни. Даже и не думала, что способна так сильно любить такое маленькое и ничего не понимающее существо. Но ради него она была готова на любые трудности.
Ей было пора повзрослеть и поумнеть. Она не могла больше терпеть то, какой глупой она была, какие вещи совершала из-за того, что ей банально не хватало смелости признаться себе в чем-то. Она боялась оставаться одна, и. Это привело к тому, что она разрушила жизнь и себе, и Жану. А теперь подпортила ее еще и Леви. За Леви, правда, Микаса не сильно переживала. Он заметно охладел к ней, как только она переехала к нему, и Микаса думала, что он быстро оправится от ее исчезновения. Жил же как-то без нее все это время.
Микаса ехала в Шиганшину. Знала, что там ужасно дешевое жилье, потому что мало кто хотел возвращаться на окраину, некогда разрушенную титанами. Но Микаса с легким сердцем возвращалась туда. Это место принесло ей много горя, но оно было ее домом, настоящим домом, и она любила каждый камушек этих захолустных деревень.
Слезы все текли по щекам, но Микаса представляла, как будет гулять с сыном по полям, как будет учить его охоте и садоводству, что все у них непременно наладится, ведь Микаса хорошо умела вести хозяйство.
В сумку она смогла запихнуть кучу вещей на продажу. Хватит, чтобы прокормить себя и накупить семян на огород. Дом же она купит на до сих пор валяющийся без дела чек с королевской печатью.
Было по-настоящему страшно. Что делать дальше, она представляла себе слабо. Будь она одна, вообще не думала бы о будущем. Справилась бы как-нибудь. Но на руках у нее крохотный ребенок, о котором ей нужно заботиться, и это сильно усложняло жизнь. Однако, отказаться от него Микаса не смогла бы ни за что.
Она приехала в разгар весны. Дороги утопали в грязи, тяжелая сумка больно оттягивала плечо, Кэрем шевелился в пеленках и капризничал. Она еле дошла до гостиницы, измученная и уже готовая бросить все и вернуться назад. Но пути назад уже не было. Леви давно проснулся и обнаружил, что их нет. Если она вернется под вечер, то как сможет посмотреть ему в глаза? Что скажет? Что струсила и сбежала, но не смогла продержаться и пары дней? Это было просто смешно.
«Глупости», — подумала Микаса, и собрала остатки воли в кулак. Если уж решила начать новую жизнь, нужно было мириться с трудностями. Это было только началом, а она уже собиралась сдаться, так и не попробовав.
Микаса дала себе слово, что непременно вернется, если у нее не выйдет быть одной, но только если это будет вредить ее сыну. Сама она вынесет любые невзгоды. Как могла она даже думать о том, что ничего не выйдет, когда она прошла через настоящий ад, осталась живой и даже оправилась от всего ужаса, который ей пришлось пережить?
Подавив в себе смущение и нежелание общаться с людьми, Микаса завела пару знакомых, которые подсказали ей, в какой деревушке можно купить дом. От людей она узнала много о местной жизни, и все ее устроило. Тут было тихо и спокойно, в такой глуши легко было затеряться.
Нужно было как можно скорее купить дом. Жить в гостинице было слишком дорого, и помощи просить было не у кого.
Микаса поехала смотреть деревню вместе с Кэремом на руках. Городские сапоги затопило грязью настолько, что их придется выкинуть. Микаса жалела, что не додумалась найти высокие сапоги, как те, что были у нее в армии, а денег покупать новые у нее не было. Придется выскребать из этих всю грязь в надежде, что их еще можно будет спасти.
Низенький дом на холме показался не скоро. От города до деревни пешком идти было довольно далеко, но местные подсказали, что раз в пару дней в город ходит телега и везет тех, кому нужно.
Пьяный домик оказался таким, каким Микаса себе и представила — немного покосившийся, но крепкий, с двумя небольшими комнатами и светлой кухней с печью. Этот дом сильно напомнил ей ее родной, и от нахлынувших воспоминаний потеплело на сердце.
Если уж она смогла все это пережить, то теперь у нее просто не может не получиться выстоять. В этом доме она могла начать свою новую жизнь.
Дом продавала милая старушка. Внутри все было, как она привыкла — дерево, каменная печь, кровать, застеленная вышивками. Не шикарно, не сравниться с ее городским домом, но здесь было аккуратно и чисто.
Стоимость дома оказалась гораздо выше, чем надеялась Микаса. Старушка согласилась немного снизить цену, когда увидела крохотного Кэрема и огромные от удивления глаза Микасы, но сильно делу это не помогло. Отдать пришлось сильно больше, чем она рассчитывала, но теперь у нее наконец-то был свой дом. Теперь можно было уехать из гостиницы и сэкономить хотя бы на этом.
Она уложила Кэрема на кровать, неспешно обустраиваясь. В город сегодня она уже не попадет, пришлось бы подождать пару дней, прежде чем поедет телега. Нести же Кэрема по сгущающимся сумеркам в этой грязи Микасе не хотелось. Теперь их дом был здесь, а уж пару дней дорогой гостиницы она сможет себе простить, хоть денег и оставалось в обрез.
Сначала было трудно. Очень трудно. Рано утром Микаса встала, чтобы осмотреть свои владения — огород полностью зарос травой почти с нее ростом, забор покосился так же, как и сваи дома. Тропинка едва показывалась из-за зарослей кустов, и работы предстояло еще очень много. Лес, видневшийся внизу холма, оказался совсем не таким плодородным, какими помнила эти места Микаса. Шум деревни распугал всю дичь, и расставлять силки — единственное, что она помнила от отца, — приходилось в самой глуши, пролезая через ветки, корни и поваленные ветром и старостью иссохшие деревья.
Раз в несколько дней, она брала корзинку с сыном, сумку с вещами, и ехала продавать свои работы в город. Денег зарабатывала немного, но на жизнь вдвоем хватало.
Без помощи мамы или хоть какой-то женщины, Микаса порой не знала, что ей делать. Не понимала, что нужно Кэрему, почему он плохо спит или плачет, и беспокоилась, что она ужасная мать, которая не может понять собственного ребенка.
Пересилив свое смущение и стыд, Микаса все же познакомилась с местными женщинами. Они охотно делились опытом и помогали с сыном. Кто-то приносил в подарок овощи, кто-то детские вещи, и жизнь потихоньку начинала налаживаться.
Несмотря на все тяготы, руки у Микасы не опускались только благодаря Кэрему. В заботе о нем пролетали дни, он требовал внимания и приходилось все свободное время отдавать ему. Помощь от соседей была неоценима, но Микаса все равно большую часть времени тратила на сына. Его нужно было кормить, мыть, одевать, учить ходить и повторять слова, чтобы он быстрее учился говорить. И несмотря на то, что Микаса была рада иметь рядом с собой кого-то, кому она могла отдавать всю свою любовь, от материнства она сильно уставала.
Это и к лучшему. Оставалось не так много времени, чтобы жалеть себя.
Вскоре мысли о прошлой жизни перестали так сильно терзать ее. Воспоминания притупились, и чувство тоски отошло на второй план. Долгая работа начинала окупаться. Микаса смогла приподнять заваливающийся дом, ровно поставила забор, выдрала с корнем колючую бесполезную траву и засеяла огород. На сэкономленные деньги удалось купить коз и кур, чтобы поить Кэрема полезным молоком.
Рос он очень быстро. Микаса не успевала и глазом моргнуть, как уже пора было менять одежду на новую. Скоро Микаса поняла, что Кэрем будет таким же высоким, как его отец. Силы у него тоже было не занимать. Это он явно унаследовал от нее. Микаса боялась, что всякий раз, глядя на Кэрема, будет думать только о Жане, но его образ быстро истирался, и в Кэреме Микаса видела лишь своего любимого сына.
Прошло немало времени, прежде чем Микаса осмелилась отправить в столицу телеграмму. Написала всего пару слов для Армина и Энни, надеясь, что они догадаются о том, чтобы не рассказывать о ее жизни Жану или Леви, если они и вовсе интересовались ей.
Следом Микаса отправила письмо. Рассказала о жизни, что Кэрему уже скоро исполнится три, как смешно он до сих пор ходит, как учится говорить и пытается помогать. Говорила о своих маленьких радостях, о горестях, но больше всего ей хотелось, чтобы ее жизнь они сохранили в тайне.
Глубоко в душе она надеялась, что ее попытаются найти. Надеялась, что хоть кто-то из них скучал по ней, но надежда угасала с каждым днем. Вряд ли ее было сложно найти. Если бы хоть кто-то знал ее достаточно хорошо, понял бы, куда она отправилась. Но, видимо, никому не было до нее дела. В ответ на свое письмо микаса боялась получить молчание. Столько времени прошло, Армин и Энни давно могли уехать куда-нибудь в другое место.
Она до сих пор часто плакала ночами, тосковала по прошлой жизни, хоть и привыкла быть одна. Микаса хорошо справлялась со своими обязанностями и жаловалась только про себя. Со стороны нельзя было сказать, что она была несчастна, но глубоко внутри Микаса чувствовала себя одинокой и потерянной.
Для сына же на ее лице всегда играла улыбка, искренняя и настоящая. Кэрема она любила и оберегала, изо всех сил старалась, чтобы он рос счастливым ребенком, чтобы его жизнь не превратилась в тот ужас, который пришлось пережить ей. И Микаса была спокойна — она-то уж этого не допустит. Микасе некуда было деть всю ту гамму чувств, которую она так долго хранила в себе, потому и выливала ее всю без остатка на своего сына.
Микаса любила шить для него красивые рубашки, покупала новые игрушки и готовила вкусную еду. Когда он научился бегать, не ругала за то, что гоняет куриц по двору, почти никогда на него не злилась и нашла свой смысл жизни в том, чтобы быть рядом с сыном.
Только вот прекратить думать о Леви так и не получилось. Она вспоминала о нем всякий раз, когда оставалась наедине со своими мыслями. Думала ночами, порывалась вернуться, упасть к нему в ноги и просить принять ее обратно, но держалась. Ради себя и Кэрема старалась стать лучшей версией себя, учиться справляться одной.
Но письмо от Армина и Энни не заставило себя долго ждать.
Оно пришло тоскливым серым утром, когда всю ночь собирались тучи и погода навевала мысль, что вот-вот польет дождь.
Почтальон приехал как раз перед тем, как небо разразилось холодным потоком. Летний день быстро остывал под натиском дождя, и пришлось пригласить почтальона к себе, чтобы тот не мок на улице.
Руки так и чесались разодрать конверт, но Микаса чувствовала, что там наверняка что-то личное и трогательное, а рыдать при незнакомом человеке позволить себе Микаса не могла.
Кэрем капризничал из-за того, что нельзя было выйти на улицу, на рынок сегодня поехать не получалось, она пролила на недавно отстиранный ковер немного крепкого яркого чая, и расстроилась, что придется его перестирать. Все шло из рук вон плохо.
Дождь не прекращался, но как только ливень поутих, почтальон уехал в моросящую влагой деревню.
Микаса смогла выдохнуть, и тут же разорвала конверт, вытащила письмо, не обращая внимания на то, что ее сладкий чай с молоком уже совсем остыл.
Слезы навернулись на глаза. В письме было именно то, чего Микаса и ожидала. Армин очень волновался за нее и был рад узнать, что все в порядке. Требовал приехать как можно скорее, им с Энни не терпелось повидать маленького Кэрема.
В конце письма была всего пара строк, но они ранили ее в самое сердце. «Леви искал тебя. Уехал недавно в Марли», — жестоко чеканили слова, и Микаса не сдержалась, впервые расплакалась при сыне. Он подбежал к ней, неуклюже забрался на колени, и обхватил за шею. Микаса прижалась к нему, вдохнула родной запах и дала волю чувствам, позволила слезам литься, сколько хочется.
Она сама разрушила ту иллюзию счастья, которая была между ними. Она сама сбежала, забрала Кэрема и исчезла, а теперь потеряла Леви навсегда.
О Жане почти не думалось, она вспоминала о нем с улыбкой, теплотой и была только рада его отпустить. С Леви же все было иначе. Она с ужасом понимала, что правда любит его, и больше всего на свете хочет, чтобы он был рядом с ней. Но этому было не бывать. Леви наверняка уже и думать о ней забыл. Ему было гораздо проще отпустить ее, это уже не первое их расставание и наверняка последнее. Она сама все испортила и жалела о содеянном, но не жалела только об одном — она выстояла перед лицом судьбы, смогла построить новую жизнь сама, и готова и дальше жить, как и жила.
В ответном письме Микаса попросила ни в коем случае не рассказывать о ее новом доме Жану, если ему это еще было нужно. Знала, что он тут же примчится к ней, даже если она снова его отвергнет. В себе же Микаса сомневалась. Одиночество могло снова бросить ее в отчаяние, она могла поддаться, была слабой и захотела бы внимания. Она знала, что Жан непременно примет ее назад, он сильно любил ее и очень хотел этого ребенка. А Леви слишком гордый, чтобы сделать то же самое. Он наверняка зол на нее, или уже вовсе завел другую семью. Вряд ли Армин расскажет ему о ее адресе. Просто незачем было. Микаса немного привыкла жить одна, и хотела, чтобы все так и оставалось. Если бы она могла изменить хоть одно решение в своей жизни, она бы ни за что не отпустила Леви тогда в Марлии. Теперь же все было разрушено.
Но тоска и скука заставила ее, хоть и со страхом, но написать коротко о том, что она была бы не против, если бы Энни и Армин приехали к ней хоть ненадолго, но погостить. Она была бы даже рада их увидеть, но об этом в письме она уже не написала. Не хотела, чтобы они почувствовали себя обязанными приехать.
Однако, вскоре пришло очередное письмо. Микаса с дрожащими руками открывала конверт, боясь прочитать обычный отказ, но Армин и Энни собирались приехать и уже очень скоро.
На радостях Микаса оставила Кэрема у соседей и поехала в город, купить немного больше еды, чтобы накормить гостей. Перед их приездом наготовила разных блюд, хоть и была уверена, что все это они не съедят даже вчетвером. И каково же было ее удивление, когда она обнаружила, что гостей не двое, а на одного больше.
Энни оказалась беременна.
Когда Микаса встретила Арлертов на вокзале, то не смогла сдержать вздоха удивления. И удивление это было совсем не радостным.
Энни лучилась счастьем. Армин поддерживал ее рукой, в другой держа тяжелую дорожную сумку. Они улыбались и Энни махала ей, радостная и довольная.
Микасе потребовалась вся ее выдержка, чтобы натянуть на лицо улыбку.
Она не понимала, почему так сильно завидует и злится. Она должна была быть рада. Друг ее детства, человек, который столько времени поддерживал ее, скоро станет отцом. Почему же ей так не радостно?
Ответ держался на самой поверхности — такого счастья нет у нее. У самой жизнь рассыпалась, как песок из разбитых песочных часов — ни собрать, ни склеить уже не получится. Новые же часы совсем не те. Форма другая, да и песок в них светлее, а от старых осталось только хлипкое воспоминание, таящее с каждой упавшей песчинкой.
Дорога до дома Микасы заняла не много времени. Они сели в повозку — Микаса подгадала, когда она едет, — и уже вскоре оказались в доме.
Кэрем радостно выбежал встречать мать, и Энни тут же наклонилась к ребенку, щебеча что-то про себя, называла себя тетей Энни и Кэрем тут же подхватил простое слово. Выговорить имя Армина для него оказалось гораздо более сложной задачей, и он посмеивался над забавным «Амин».
Микаса изо всех сил старалась скрыть ту горечь, которая омрачила приезд друзей. Получалось неплохо. Все давно привыкли, что лицо у нее такое, будто бы она коры поела. Но только не сама Микаса. Она-то знала, что хорошо умела улыбаться, и что в последнее время все чаще ходила довольная и радостная. Но посмотрев на то, как могла бы повернуться ее жизнь, не оставь она Жана — едва не плакала. Силой удерживала подступающий к горлу ком слез.
Ни Армин, ни Энни ничего не замечали. Слишком были поглощены своим счастьем. Что ей оставалось делать, кроме как притворяться?
Кэрем с интересом рассматривал растущий живот Энни и никак не мог понять, как оттуда мог появиться ребенок. Энни это забавляло, и она ничего не сказала, когда Кэрем полез к ней на колени, прислонившись ухом к ее животу.
Толчок оказался для него еще большей неожиданностью, и он с испугом побежал к Микасе, тут же подхватившей его на руки.
Объяснять такие вещи ребенку она не решилась. Только посмеялась над его непосредственностью и впервые за это время искренне улыбнулась. Сын был тем самым лучиком, что помогал ей осветить омраченную собственной глупостью жизнь.
Энни и Армин пробыли у Микасы всего пару дней. Армину нужно было возвращаться на работу, Энни же готовилась к рождению своего первенца, шила и вязала, как и когда-то Микаса. Они много говорили о том, почему Микаса уехала.
Настоящей причины Микаса, конечно, не назвала. Не хватило смелости признаться, что просто не могла заставлять любимого человека смотреть на совсем чужого ему ребенка.
Уезжали они радостными, что смогли, наконец, повидаться, и что у Микасы все шло хорошо. Только вот они не знали, какими усилиями ей удалось создать для себя этот крохотный уголок спокойствия и как тяжело ей приходится до сих пор.
Армин звал ее с собой. Приглашал в гости. Микаса могла приехать, когда сочтет удобным, остаться, насколько будет необходимо, и она вежливо приняла приглашение. Хотелось хоть ненадолго вырваться из этих цепких лап деревенской жизни. Овощи польют соседи, Микаса с ними договорится. Сыну же пора повидать настоящий город, может, встретиться с отцом, если Жан еще хочет его знать.
Но больше всего Микасе хотелось остаться незамеченной, серой мышью, тенью, чтобы никто в городе не смотрел на нее осуждающе, не тыкал пальцем и не думал о том, что она падшая женщина, раз разгуливает одна с ребенком, еще и от другого мужчины. Наверняка по городу ползли слухи о ней и о том, что она сбежала. Наверняка эти слухи ей бы очень сильно не нравились. Но пересилить себя придется, если она хотела хоть ненадолго расслабиться и попросить помощи с Кэремом.
В город они приехали через несколько месяцев, когда Микаса смогла продать побольше сшитых вещей и накопить на пару недель расслабленной жизни, когда Энни оправилась от родов и была в состоянии справиться с двумя детьми.
Микаса хорошо помнила тот момент, когда вышла на перрон. Как сильно заколотилось сердце от воспоминаний, как она впервые попала сюда вскоре после окончания войны, как разбита она была, как безнадежно потеряно искала хоть какой-то смысл в жизни. А потом появился Жан…
Думать об этом она не стала. Но в голову все равно лезли мысли о том, как она одна, с сумкой наперевес и ребенком в руках уезжала богиня знает куда, только чтобы убежать подальше от себя самой.
Убежать не получилось. Получилось лишь понять, как сильно ей не хватает Леви, его строгого взгляда, грубой ласки и скромной нежности, которую он так охотно ей дарил.
Микаса тряхнула головой. Пора было перестать думать о всяких глупостях, взять сына под руку и отправиться в город. Воспоминания того дня, когда она бежала, роились в голове, как назойливые мухи, и Микаса отмахивалась от них, пытаясь вспоминать все то хорошее, что случилось с ней в этом городе. По крайней мере теперь она никогда не будет одна, рядом с ней всегда будет ее любимый сын.
Теперь она не могла даже вспомнить без боли о том, как считала ребенка ошибкой. Как же сильно она заблуждалась! Без Кэрема жизнь была бы совсем другой, она так и не поняла бы, что может жить сама, что гораздо сильнее, чем о себе думает, и что ей не нужен мужчина рядом, чтобы суметь дать себе и ребенку все то, что ей необходимо.
Только вот сердце сжималось от тоски, прямо как несколько лет назад, от того, что Леви нет и не будет рядом с ней. Ей бы стоило думать о Жане, ведь ради нее он был готов горы свернуть, но Микасе надоело быть любимой. Она не могла так нагло пользоваться чувствами другого человека, не могла позволить себе и дальше дурить Жану голову. Зато отлично дурила себя, все это время лелея надежду о том, что все забудется, что чувства утихнут.
Микаса глубоко вздохнула. Как бы то ни было, прошлого не вернуть. У Жана наверняка своя жизнь, а Леви… Наверное, тоже неплохо устроился в Марли. Главно не думать об этом слишком много, иначе сердце просто разорвется на части.
Она покрепче сжала ручку Кэрема и шагнула в город.
──────── • ✤ • ───────
Энни была рада видеть Микасу и Кэрема до блеска в глазах. Микаса видела как сверкают в глубине озорные искорки, и едва могла узнать Энни. Она всегда была такой закрытой, скрытной, смурной, но теперь превратилась в обычную женщину. Они обе сильно повзрослели, только Микасе гораздо меньше повезло. Если бы только она любила Жана! У нее могла бы быть такая же счастливая семья. Они были бы прекрасной, просто идеальной парой, но судьба распорядилась по-другому. Микаса злилась на себя и на свои чувства, до сих пор не понимала, почему все это происходило именно с ней, но уже давно приняла, что в этой жизни для ее счастья просто нет места, и что приходится довольствоваться тем, что уже есть. Кэремом. Микаса боялась, что избалует его, что будет слишком сильно опекать, но дала себе возможность любить сына так, как получается, пока он еще совсем крохотный и еще не начал отдаляться от нее. Кэрем радостно побежал обнимать «тетю Энни», и Микаса прошла в дом, шумно поставив сумку на деревянный пол. В доме почти ничего не поменялось — те же цветные паласы, полки с добром, мягкая мебель, разве что детских вещей стало больше. Вернее сказать, они заполнили собой все оставшееся пространство, ведь Энни не так давно стала матерью. Кэрем уже семенил вслед за Энни. Она обещала показать ему Мари — их дочь. Микаса же прошла на кухню, где Армин уже заваривал чай. Мари Кэрему не понравилась. Он очень забавно хмурился, когда крохотное создание сжала его такую же маленькую руку. Кэрем повернулся к Микасе с таким выражением лица, что она чуть не рассмеялась. Слишком сильно он был похож на негодующего Жана. Но внутри она вздрогнула. Как бы ей не хотелось, чтобы Кэрем становился слишком похожим на отца, но в нем не было почти ничего от нее самой, и это расстраивало. Спустя пару дней Кэрем все-таки начал проявлять интерес к крохотной Мари, помогал Энни ухаживать за ней и пытался играть. Мари, конечно, не понимала, и Кэрем громко смеялся. Микаса со спокойной душой оставляла с Энни сына и шла на прогулку — роскошь, которую она не могла позволить себе дома. В одиночестве получалось хорошенько подумать. Микаса боялась, что сорвется, побежит к Жану, лишь бы только не чувствовать себя такой беспомощной и одинокой, но, приехав в город, не испытала такого желания. Даже если бы Жан пришел и на коленях стал умолять ее вернуться к нему, такой ошибки Микаса уже не совершила бы. Очень хорошо поняла, что больше не будет заигрывать с судьбой, больше не станет врать самой себе и менять любовь на спокойствие. Врать Жану в лицо она тоже больше не сможет. Это осознание принесло ей истинное облегчение. Хоть с одним вопросом в своей жизни она смогла окончательно разобраться. Микаса поняла, что Жан был для нее хорошим другом, и она до сих пор любила его, но не как мужчину, как человека, который вытащил ее из могилы и была благодарна ему за все, что он для нее сделал. Внутри остался только стыд за то, как жестоко она с ним поступила. Но Микаса надеялась на то, что Жан все тот же добрый человек, которым она его запомнила, мечтала, чтобы он простил ее. О Леви Микаса думать не хотела. Боялась. Поняла, что совершила ошибку, бросив его вот так, что могла хотя бы попытаться поговорить о своих страхах с ним, но та Микаса, хоть и считала себя умной и взрослой женщиной, оказалась всего лишь ребенком, который до сих пор слабо понимал, как нужно жить. Она и сейчас не понимала, но хотя бы чувствовала, как могла бы поступить, чтобы больше никого не ранить. Жаль, что время уже давно упущено, и что Леви уехал в Марли. Все вернулось на свои места. Леви остался там, где ему лучше, Жан живет один в столице, богатой жизнью, как и мечтал, а Микаса теперь проводит дни в родной Шиганшине, с ребенком, которого любит больше всего на свете.──────── • ✤ • ───────
Микаса медленно шла по городу, наслаждаясь такими привычными видами мощеных улочек и старых каменных зданий. В воздухе витал аромат вездесущих петуний, рассыпанных по городу, словно других цветов и в помине не было. Но Микаса не жаловалась. Просто привыкла к разнотравью деревни, и совсем уже позабыла, как любят сажать в городе петуньи. Маленькие неприхотливые цветочки росли и под палящим солнцем, и в дожди, и оставались такими же прекрасными и благоухающими. В городе она была последний день. Завтра утром приедет поезд и снова увезет их в Шиганшину, в далекую деревню на окраине, в тишину и спокойствие лесов и полей. Микаса никуда не торопилась. Дел никаких не было. День приближался к вечеру, окрашивая в розоватые тона нагретые кирпичные и каменные стены домов. Вокруг шумели люди, сновали по своим делам, из забегаловок и с рынка вкусно пахло вечерней выпечкой и ягодами. В желудке требовательно заурчало, и Микаса повернулась на аромат корзиночек с малиной. Маленькая сумка чуть не выпала из ее рук. — Ну здравствуй, — сказал Леви, широко раскрытыми глазами рассматривая Микасу.
