Перевернем песочные часы

      Сердце бешено заколотилось в груди, Микаса чувствовала, как по венам бурлит горячая кровь, как наливаются румянцем щеки и как холодеют потные от волнения руки.       Леви стоял перед ней, с удивлением разглядывая, но молчал, и больше ничего не говорил.       Она не знала, как ей поступить, и что сделать. Поздороваться? Простой тихо уйти? Он же должен был быть в Марлии…       Мысли крутились вихрем, Микаса терялась в них и не понимала, за какую стоит уцепиться. Она страшно хотела обнять его, но сдержалась, не дала волю эмоциям, о которых потом может сильно пожалеть.       — Вы же уехали в Марлию, — собралась с мыслью Микаса, и, наконец, смогла выдавить из себя пару фраз.       — Ты настолько не хочешь меня видеть, что приехала в город только когда уехал из него я? — Леви вопросительно выгнул бровь. Жест, который Микаса выучила наизусть. Леви такой знакомый, родной, и одновременно такой далекий, стоял прямо перед ней, а она была не в состоянии решиться хоть на что-нибудь, когда нужно было просто уйти. От его слов все тело пробило дрожью, до самых кончиков пальцев.       — Нет, я не это имела в виду. Я не вернулась, — сказала она, и оба замолкли.       — Где твой сын?       Тяжелое молчание разбилось о его ледяной тон. Микаса не понимала, чего он хочет от нее, чего добивается, но все же ответила.       — Он у Армина. Оставила на Энни. Почему это важно?       Леви на мгновение притих, словно обдумывая, что сказать дальше. Микаса стояла в нерешительности, собираясь с силами, чтобы попрощаться и уйти, но просто не могла. Силы будто разом покинули ее, и она едва справлялась с тем, чтобы удержаться на ногах.       Они стояли в неловком молчании, замершие, как двое перепуганных котов, готовящихся то ли разбежаться скорее в разные стороны, то ли вцепиться друг другу в глотки.       — Я искал тебя.       Его слова внезапно пронзили Микасу. От удивления ее глаза расширились, а щеки, казалось, разгорелись огнем.       Зачем он мог искать ее? Чтобы понять получше, как плохо ему живется вместе с ней? Что он никогда не будет счастлив? Что у нее ребенок от другого мужчины, которого Леви нужно растить?       Микаса помялась, выдержала его прямой, холодный взгляд, и тихо произнесла:       — Извините, у вас, наверное, много дел…       Она уже собиралась повернуться и уйти, но не смогла. Стояла, как вкопанная на месте, ноги не слушались, она чувствовала, что не сможет сделать и шага.       — Ничего такого, что не может подождать. Может прогуляемся? — спросил Леви, и Микаса вдруг снова ощутила себя живой.       Вместе с жизнью к ней вернулось и ощущение реальности вокруг себя. Шум голосов, ароматы, прохладный воздух запутанный в волосах и липкие, до невозможности открытые взгляды прохожих. Узнали все-таки.       Теперь Микаса чувствовала себя неудачной картиной на выставке. Все глядели на нее не больше пары секунд, но во взглядах читалась скука и отвращение. Хотелось скрыться от этих взглядов и Микаса медлила с ответом.       Она прекрасно знала, что нужно попрощаться и идти к Арлертам, собирать вещи в дорогу, но не могла. Она слишком долго мечтала увидеть Леви.       — На самом деле я тороплюсь, извините, — все же смогла выдавить она. На негнущихся от волнения ногах, Микаса развернулась, готовая уйти, но Леви вдруг схватил ее за локоть.       — Постой.       — Что вы делаете? Люди смотрят, — сказала Микаса, чувствуя на себе все больше и больше косых взглядов. Она достаточно опозорила себя, не хотела вредить себе еще больше, но Леви не отпускал.       — Перестань вести себя так, будто бы ничего не было, — шикнул он, но лицо так и осталось абсолютно спокойным. Мог ли этот человек хоть когда-нибудь что-то к ней чувствовать? Существовало ли в его мире понятие эмпатии и любви?       Когда-то Микасе казалось, что существовали. Он любил ее, она точно это знала. Хотя бы потому что он очень и очень долго ее терпел. Теперь же всепоглощающую, острую, болезненную любовь испытывала только она, и Микаса достаточно поумнела для того, чтобы не давать волю своим глупым, низким чувствам.       Микаса сбросила его руку.       — Ничего не было. Я всего лишь по глупости прибилась к вам, когда вы в очередной раз поманили меня счастливой жизнью, — выплюнула она.       На душе так больно, снова сердце режут на куски. Микаса хотела бы сейчас обнять его, прижаться к его груди и не отпускать. Стоять так посреди улицы, наплевав на мнение всех вокруг, но она не могла. Ради себя и ради Кэрема должна была держаться.       — Не говори глупостей, я скучал по тебе.       Микаса резко вскинула голову, подняла глаза, едва сдерживая слезы. Сколько можно ранить ее? Сколько можно терзать? Она ведь знает, что как раньше уже никогда не будет. Мир изменился. Они изменились.       — Мне пора идти. Я и так слишком задержалась. Кэрем будет волноваться, — тихо сказала она, но Леви не позволил ей уйти. Снова схватил ее за руку, чуть выше запястья, несильно, так, что если тряхнуть рукой, она просто вывалится из его. Леви опять давал ей выбор, который был сейчас так некстати.       — Сам не верю, что говорю, но я как чертов подросток бегал по городу, разыскивал тебя по гостиницам и отелям, искал у знакомых. Я думал, что никогда тебя больше не увижу.       Микаса вдруг увидела в его глазах что-то похожее на решимость и… нежность?       — Я правда скучал. — Выдыхает Леви и Микаса чувствует, как по телу бегут мурашки. Ей очень хочется коснуться его, обнять, ощутить на своих губах его вкус, но она боится этих чувств. Она любит Леви.       Да, после всех трудностей, после всех этих лет она чувствует только одно — любовь, когда должна ненавидеть Леви за ту боль, что он ей причинил. Но ненавидеть она его не может. Не могла даже в разведке. Думала, что на дух его не переносит, но стоило копнуть совсем чуточку глубже, и она пропала.       Микаса вспоминала, каким чутким, нежным, добрым и отзывчивым Леви может быть. Как много он защищал ее, как не давал совершать глупостей, как отпустил и позволил побыть взрослой, самой решать свою судьбу.       Он не виноват в том, что Микаса так долго оставалась глупой маленькой девочкой, которой просто не дано понять мыслей взрослого мужчины. Но теперь все изменилось, она уже не та глупая девочка, какой была в разведке.       Леви очень много сделал для нее. Он научил ее любить, показал, каково это, когда любят тебя, когда тобой восхищаются, когда ценят. Она была нужна Леви не меньше, чем он был нужен ей, и так и было до той злополучной разлуки в Марлии. Тогда все и пошло наперекосяк. Микаса не могла простить ему этой жестокости и холодности, боялась, что он снова придумает какую-то глупую причину, чтобы бросить ее. Микаса просто его опередила.       — Я думала, вы так и останетесь в Марлии. Вам тут делать нечего.       Леви усмехнулся ее словам. Казалось, ему было достаточно того, что Микаса просто разговаривает с ним, хотя бы так. Может, он и правда по ней скучал, но выражать свои эмоции он умеет плохо.       — Я уехал в Марлию, — согласился Леви. — Здесь я ненадолго, приехал по делам. Лучше объясни мне, почему ты ушла?       — Правда будем говорить об этом посреди улицы?       Микаса видит его холодный взгляд, как Леви плотно сжал губы, как заходили под тонкой белой кожей мышцы челюсти. Теперь он явно был раздражен, и всеми силами пытался это скрыть.       — Объясни мне, для чего было это все? — спросил Леви, и Микаса вздрогнула.       — Для чего было что?       Он глубоко вдохнул, и Микаса снова почувствовала себя маленькой, глупой разведчицей, которая ничего не понимает, и которой приходится объяснять все по сто раз, хотя нужно просто подчиниться. От этого она и бежала. От контроля. От того, что ей можно распоряжаться, от страха быть отвергнутой вместе со всеми своими причудами.       — Для чего ты ушла от Жана ко мне?       Микаса молча открыла рот от удивления. Этим вопросом она задавалась ни один раз. Конечно, она знала на него ответ, она ушла от Жана, потому что не любила его, а Леви любила. Вот так просто. Только оказалось, что одной любви недостаточно, что проблемы не уйдут, если просто любить. Одна из проблем играла сейчас в доме Арлертов.       Леви усмехнулся. Ее молчание, видно раздражало его.       — Микаса, скажи, какого черта?       Она вдруг поникла. Что ей было сказать? Что она струсила? Что не хотела видеть в глазах Леви отвращение и негодование всякий раз, как он бросает взгляд на ее сына? Какого ответа он от нее ждал?       Лучше бы она сейчас встретила Жана. С ним было бы все гораздо проще. Они поговорили бы о единственной ниточке, которая связывала их, и мирно разошлись. С Леви все было не так. Их ничего не связывало, кроме прошлого, но это прошлое цепко держало их на цепи. И почему только Леви зол? Разве он не хотел, чтобы она исчезла? Разве не намекал, что она стала ему в тягость, как тогда, сразу после войны?       Микаса сделала глубокий вдох, сдерживая слезы. Делать вид, что они чужие друг другу люди не получалось. Микаса попыталась выстроить дистанцию, говорить с ним на «вы», но ничего не выходило.       — Я не хотела досаждать тебе. Видела же, что ты к Кэрему ничего не чувствуешь. Что тебе неприятно, что он вообще есть. Я не могла больше в этом жить. И я много глупостей наделала. Я просто хотела перестать портить жизнь всем вокруг себя.       Леви не отвечал. Он пораженно глядел на нее, не подтверждая, но и не опровергая ее слова.       — Может присядем? Я хочу поговорить.       Микаса чувствовала, что повторяет все то же, что и было тогда. Ей не стоило поддаваться, кивать головой, не стоило идти за Леви в какое-то кафе. Но теперь чувствовала себя сильнее. К Леви тянуло, она хотела бы быть с ним, но могла это терпеть. Она научилась жить одна, примирилась с собой, и точно не бросится на шею Леви только из-за страха одиночества. Одиночество окрыляло, помогало открыть глаза на мир.       В кафе почти никого. Они присели на веранде, и теплый ветер дул ей в спину, приходилось постоянно поправлять выбивающиеся из-под шляпы волосы. С кухни тянуло ароматом вкусной еды и желудок снова свело. Микаса почти ничего не ела весь день, будто предчувствовала что-то неладное.       Леви подозвал официанта, заказал что-то небрежным тоном, но Микаса даже не слышала. Рассматривала Леви так, будто видела его в первый раз. Очерченные скулы, угольно-черные тонкие брови, темная линия волос, ниточка губ, и этот пронзающий, острый взгляд — все в нем оставалось прежним. Казалось, годы совсем не берут свое, а ведь ему уже скоро сорок. Лишь между бровей пролегала извечная морщинка.       Микаса вдруг подумала о том, что он не один.       — Надеюсь, ничего, если нас вместе заметят, твоя подруга не приревнует?       — Нет.       Леви ответил слишком уверенно, и поднял руку. На пальце красовалось обручальное кольцо. Тонкое, едва заметное, простенькое, но обручальное. В груди болезненно сжалось и пропустило удар сердце. Конечно не страшно, если их заметят. Леви теперь женатый мужчина, наверняка теперь у него есть своя семья, а его жена наверняка сидит дома, не желая гулять по незнакомому городу, или вовсе осталась в Марлии. Поэтому он так спокоен.       Один вид металлического ободка крошил сердце, выжимал горячие слезы. Микаса отвернулась, чтобы не расплакаться, перевела дух.       — Я поняла, — горько выдохнула Микаса.       — Ничего ты не поняла, — сказал Леви, грустно ухмыльнувшись.       Микаса нахмурилась. Что тут можно было не понять? Но Леви залез под рубашку, вытягивая что-то на цепочке. Другое кольцо. Потоньше, с маленьким камнем посередине. Такое же простое и изящное, как и его.       — Почему ты носишь их?       — Можешь назвать меня сентиментальным дураком, но я ношу кольцо, потому что не хочу никого видеть рядом с собой. Никого, кроме тебя.       Она молчала. Не знала, что на это ответить. Слова Леви удивили ее. Это совсем не в его стиле, и сейчас он и правда звучал, как сентиментальный дурак. И почему только от его слов на душе стало так тепло?       — Это твое кольцо, Микаса. Ты знаешь, я плевать хотел на условности, но на тебя мне было не плевать. Я не успел подарить тебе его, ты исчезла.       Сердце вновь болезненно сжалось. Неужели это она снова все испортила? Неужели у них все-таки был шанс?       — Так почему ты ушла?       — Я же сказала, что не хотела досаждать тебе. Собой. И своим сыном. Я не глупая, я все понимала. Мы бы не смогли быть вместе. Мне было больно видеть то, как ты смотришь на моего ребенка. С раздражением. Со злобой. С обидой.       Микаса выпалила все на одном дыхании. Сердце заколотилось, в легкие едва помещался воздух, в руках дрожь. Хотелось скорее сбежать отсюда, но официант принес еду, тихо поставил перед ними тарелки, разложил приборы, налил в звонкие бокалы немного красного вина.       — Как же ты любишь усложнять себе жизнь. — Леви со вздохом откинулся на стул. Бокал вина в его руке покачнулся, и он отпил маленький глоток.       Микаса не помнила, чтобы он пил.       — Долго же ты продержалась. Уже нашла себе кого-нибудь? — вдруг спросил Леви, и Микаса почувствовала, как в сгущающихся сумерках снова сильно краснеет.       Она вся сжалась. Никого она не нашла и не искала. Хватит с нее любовных приключений. Ей было некогда даже продохнуть, так много дел с хозяйством и маленьким ребенком. Но может быть и стоило соврать? Чтобы не было соблазна наступить на одни и те же грабли? Но Микаса обещала себе перестать врать всем вокруг, обещала не обманывать хотя бы саму себя.       — Нет. Я больше не хочу. Мне лучше одной.       — Правда лучше?       Микаса почувствовала, что снова подступают слезы. И сколько ей нужно мучаться, чтобы вытерпеть все это? Она теперь взрослая. Она самостоятельная. Она — мать. Так почему же до сих пор так больно?       — Правда, — сказала она, но голос предательски дрогнул.       — Почему ты не рассказала мне, что у тебя в голове?       — В этом не было смысла.       Леви сделал еще один глоток вина, поставил звонкий бокал на стол и откинулся на спинку стула.       — И все же?       — Я что, на допросе? — Микаса напряглась. И что только ему было нужно от нее? Говорил эти сладкие слова, терзал ее душу, чтобы только уехать, и больше никогда не видеть ее? Их встречи носили случайный характер и было маловероятно, что они правда встретятся еще хоть когда-нибудь. Так зачем все эти пустые разговоры?       — Ты ушла так же, как тогда я. Сразу чувствуется наша проклятая кровь. Может мы и правда родня? — задумчиво произнес Леви, глядя куда-то вперед совершенно пустыми глазами.       Микаса снова потупилась. Думать о том, что у них одинаковые фамилии, не хотелось. Это всегда казалось ей странным, но теперь вовсе не имело никакого смысла. Они не чужие друг другу люди, но уже даже и не любовники. Так какая теперь разница?       — Признайся, ты ведь думал о том, что ты не этого хотел?       — Думал. До сих пор думаю, — тихо ответил Леви, и внутри все вздрогнуло. Больно слышать от него такие слова, но Микаса все понимала. Она виновата в том, что все так повернулось.       — Я же чувствовала, что мой ребенок тебе в тягость, что ты больше не смотришь на меня так, как раньше. Я уехала быстрее, чем успела разочаровать тебя окончательно и совсем надоесть.       — Какая же ты глупая.       — Расскажи что-нибудь новое.       — Микаса, я сражался с титанами, потерял всех, кого любил, жил в полном одиночестве почти всю свою жизнь, потерял пару чертовых пальцев, и ты думаешь, я не смог бы привыкнуть к тому, что у нас есть ребенок?       — Нет, я не то имела в виду…       — А я ведь правда ждал, что ты перебесишься и хоть как-то напомнишь о себе, что вернешься, но ты так и не объявилась. Ты действительно думаешь, что я не смог бы поладить с ребенком?       — Он вылитый Жан! — вспылила Микаса. — Леви, еще пара лет, и ты между ними едва разницу заметишь. Я не могу так больше, мне слишком тяжело все это говорить.       Она хотела подскочить с места, но Леви вдруг протянул к ней ладонь, коснулся лица. Микаса дернулась, но не отстранилась. Просто не смогла. Она так жаждала ласки, что его тепло раскаленным металлом прошлось по щеке. Слезы покатились из глаз.       — Не мучай меня, дай мне просто уйти, — шепнула она, и Леви аккуратно смазал попавшую на палец слезинку.       — Микаса, — тихо проговорил он, и от его тона, от прикосновений, все внутри сжалось, желая, чтобы это мгновение никогда не кончалось.              — Я просил Армина написать тебе. Он отказался. Сказал, что и сам не знает, где ты.       — Он и не знал. Я никому ничего не сказала. Мне нужно было время, чтобы побыть одной.       — Глупое мрачное отродье, — он повел рукой по щеке, пальцами спускаясь к шее, поглаживая плечо, замирая ниже, на ее ладони. Он всего лишь положил руку на ее, а внутри все перевернулось.       Микаса затряслась, пытаясь сдержать всхлипы. Она совсем не этого хотела. Хотела наконец стать самостоятельной, избавиться от глупых чувств, и спустя годы, она все еще хотела быть рядом с Леви. Ужасно глупо. До невыносимости глупо.       — Я очень скучаю по тебе, — сказал Леви, и Микаса опустила глаза, смотрела только на его руку с недостающими пальцами, касающуюся ее ладони.       — А я, кажется, до сих пор люблю тебя… — шепнула Микаса. Совсем тихо, одними губами, и слова потонули в суете шумного города. Леви их не слышал, не мог даже прочесть по губам. Он молча сидел рядом, просто держал ее за руку, не пытался успокоить, не пытался удержать. Она позволила коснуться себя — этого было уже достаточно.       — Скажи, ты бы вернулась ко мне? — Его слова, такие нужные и важные, сейчас казались лишними. Микаса не знала, чего она хотела, не понимала, что должна сделать, и уж тем более не хотела принимать никаких решений сейчас.       — Я не знаю, — наконец, ответила Микаса. Она и правда не знала и давала себе время, чтобы разобраться в себе. Понимала, что Леви не будет вечно ее ждать, но ведь ждал же все это время?       Леви снова замолчал. Молчание повисло в городском шуме. На улице стемнело, фонарщики зажигали фонари.       — Я хочу попробовать все с начала. Хочу узнать тебя, — тихо сказал Леви, подняв на нее свой ледяной взгляд. Только теперь его глаза вдруг потеплели. Микаса поежилась, нет, сейчас она не будет принимать никаких решений. Она слишком долго полагалась на свое сердце и эмоции, так больше нельзя. Нужно подумать, и очень хорошо.       — Ты и так знаешь меня, как облупленную, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. Впервые осмелилась заглянуть в них с тех самых пор, как ушла от него.       — Я знаю только Микасу, которая резала на куски титанов и спасла мир. Но Микасу-женщину и уж тем более мать я едва знаю.       Микаса слегка улыбнулась. Он и не пытался узнать ее. Ему было интересно только ее тело, а все, что копилось у нее на душе оставалось только с ней. Она и не думала открываться, боялась, что, как и Жан, Леви ничего не поймет, или будет доволен простым «все в порядке». Она ведь помнила, как сильно он отстранился от нее.       Если бы только Леви произнес эти слова тогда, она ни за что бы не ушла от него.       — Ты оттолкнул меня, и я решила больше не мешать тебе жить, — сказала Микаса, вспоминая тот снежный вечер, когда она попыталась проявить хоть толику любви. Но Леви только отбросил ее руки и ушел. Для нее это стало последним ударом. Он ее даже не хотел. Зачем ей было оставаться в доме?       — Когда?       Микаса замялась. Пересказывать все это было стыдно, но Леви явно не понимал, о чем идет речь.       — В один из последних вечеров. Я хотела… Я попыталась тебя коснуться, но ты просто ушел.       Леви многозначительно посмотрел на нее, вспоминая последние вечера.       — Ты об этом… Я боялся за тебя. Ты была такой слабой, я все думал о твоей болезни и не хотел, чтобы ты чувствовала себя обязанной терпеть близость со мной. А ты, как всегда, поняла все по-своему.       Микаса замолчала. Думая об этом теперь, его холодность не казалось такой уж враждебной. Она скорее граничила с осторожностью, даже со страхом. Микаса вспомнила их первые дни вместе, первый поцелуй, первый раз… Леви всегда трепетно обращался с ней, как с фарфоровой куклой, будто бы боясь ее разбить. Почему все это забылось тогда, когда ей нужно было помнить об этом больше всего?       — Я готов забыть твою эту выходку, — сказал Леви, не отпуская ее руки. Грубые слова. Собственнические. Будто бы Леви уже все за нее решил. Но в глубине души Микаса чувствовала, она и не против. Она устала тянуть все на себе. Энни и ее счастье стали последней каплей. Но Микаса все еще держалась.       — Уже не будет как раньше. Мы совсем другие люди. Я уже не такая, какой была, у меня ребенок, черт возьми.       — Мне не нужно как раньше. Я хочу, чтобы все было как следует.       Леви выпустил ее руку из своей, откинулся на спинку стула.       — О чем ты?       — Мы связались друг с другом, только потому что больше было не с кем. Ты и сама это понимаешь.       Микаса резко вскинула голову. Леви не мог не заметить раздражения в ее глазах.       — Не строй из себя святую невинность. У нас не было настоящих свиданий. Только вечная ругань и твои выходки. И потом… После расставания я думал, что легко тебя забуду, но не смог. Едва выдержал, когда узнал, что ты вышла за Жана. Я страшно ревновал. Еще в Марлии понял, что не хочу быть без тебя. И когда ты вернулась ко мне, я на все был готов. И даже на чужого ребенка. До сих пор не могу поверить, что ты ушла.       Микаса не решилась посмотреть на него. Место, где только что лежала его рука резко отдалось холодом. Хотелось, чтобы он вернул ее на место. Микаса как никогда остро ощущала, как ей не хватает простого человеческого тепла. Но она не позволяла себе принимать решение сейчас. Ей нужна была холодная голова. Нужно было думать о том, как будет лучше ей и Кэрему, а не кому-то другому. Будет ли она готова к тому, чтобы прожить всю жизнь в одиночестве? Наверное. Но этого она точно не хотела.       — Мне кажется, что сейчас ты сказал мне больше, чем за все время наших встреч.       — Возможно. Не я виноват в том, что ты надумываешь себе того, чего нет, если я не говорю с тобой напрямую.       Микаса нахмурилась. Он в очередной раз говорил с ней как с глупенькой разведчицей. Микаса такой уже давно не была.       — Я уже обожглась. И не раз.       — Так перестань глотать кипяток.       — Проще сказать, чем сделать.       Леви помолчал еще немного. Как же с ним было трудно. Микаса металась между чувством раздражения и нераздельной любви. Почему он так настаивает на том, чтобы они снова были вместе? Микаса чувствовала, что он не врал, когда говорил, что скучал по ней. Леви никогда не бросался пустыми словами.       — Мы так и не были на настоящем свидании. Приглашаю тебя завтра.       Внутри что-то болезненно дернулось. Они ведь правда никогда не были на свидании. Да и до постели дело дошло слишком быстро. Леви не терпелось, а Микаса и не была против. Рядом с ним она чувствовала себя живой, защищенной. Хотелось снова вернуть себе это чувство, но Микаса уже не могла. Все было слишком сложно, слишком многое нужно было взвесить.       — Я уеду завтра утром, — отчеканила она.       — Тогда позволь мне приехать к тебе.       Микаса в последний раз всхлипнула, вытащила из держателя салфетку и вытерла слезы. Комок из салфетки остался лежать на полупустой тарелке. Микаса так и не смогла ничего запихнуть в себя. От волнения кружилась голова и сводило желудок.       — Ты же уехал в Марлию. Наверняка скоро вернешься туда.       — Как видишь, сейчас я здесь. У меня еще остались дела. Оставь мне свой адрес.       — Нет.       — Почему?       — Хорошо подумай, хочешь ли ты снова вешать такую проблему себе на шею. И хочешь ли ты снова разбить мне сердце.       Микаса выглядела решительно. Сколько можно было мучить ее? Сколько можно было обещать? Она должна была убедиться в том, что он не пытается просто снова затащить ее в постель. Если он и правда скучал по ней, то придется уважать ее желание побыть на расстоянии.       — Я подумаю.       Он многозначительно посмотрел на нее, и Микаса почувствовала, как броня спадает с ее груди. Этот мягкий, потеплевший взгляд пробирал до мурашек.       — Я далеко живу. И скромно. Тебе не понравится, — сказала она, чтобы хоть как-то отвадить Леви от этой идеи. Представить его в своем одиноком доме казалось невозможным, он просто не принадлежал тем местам. То, что они вместе месили сапогами грязь в армии, как-то позабылось. Леви в своем отутюженном дорогом костюме совсем не был похож на любителя деревень. Но его уверенный взгляд говорил о многом. Он был намерен приехать.       Микаса глубоко вздохнула.       — Хорошо, я попрошу Армина рассказать тебе адрес, если ты правда захочешь хотя бы написать мне.       — Я захочу.       Леви подался вперед, снова взял ее руку в свою.       — Не давай обещаний, которых не сможешь выполнить, — сказала Микаса, попытавшись выдернуть ладонь, но тело не слушалось.       — Ты повзрослела, Микаса.       Она вмиг залилась краской. Это звучало слишком интимно и нежно. Тон его голоса пустил по венам разряд, и Микаса вздрогнула, как от маленького удара молнии.       — Пришлось повзрослеть.       — Познакомишь меня с Кэремом? — сказал Леви, и Микаса улыбнулась.       — Только если ты приедешь.       Они разошлись скоро, и Леви на прощание поцеловал тыльную сторону ее ладони.       Всю дорогу до дома Микаса думала лишь о теплом ощущении его губ на руке.