Я не могу себе этого позволить

Когда Джисон наконец закончил передачу смены, собрался и вышел наружу, Чонин уже стоял на другой стороне дороги. Его темный силуэт сильно выделялся на фоне светлой стены соседнего дома: высокий, чуть-чуть слишком прямой, словно нёс на себе слишком большую тяжесть, напряжённое выражение, синяки и кровоподтёки на лице. Чонин смотрел прямо на него, болезненно прищурившись, и никак не реагировал. Джисон махнул ему рукой — ноль реакции, тот только сдвинул брови к переносице, нахмурившись ещё сильнее. И только когда Джисон, перейдя дорогу, приблизился на расстояние нескольких метров, Чонин его узнал. Выражение его лица сразу же изменилось на восторженное, какое Джисон встречал только у детей, ещё беззаботных — или не умеющих долго думать о плохом, — и искренне радующихся в ответ всем, кто хорошо к ним относится. Это сразу же напомнило ему, что Чонин на самом деле был точно таким же ребенком, который тянулся к Джисону, увидев в нем замену отцу, чтобы компенсировать недополученные в детстве заботу и ласку. Являлось ли это хоть насколько-то причиной эту ласку ему не дарить? Нет. Именно поэтому Джисон широко раскинул руки, приглашая Чонина в приветственные объятия. Поколебавшись еле заметное, но всё-таки вполне ощутимое мгновение, Чонин сорвался ему навстречу и прижался всем телом. — Как ты? — смыкая руки у него за спиной, спросил Джисон одновременно с тихим: «Привет, хён», от которого по его спине пробежали мурашки. — Привет. Тебя не обижали? Лицо Чонина выглядело… ну, примерно так, как могло выглядеть лицо человека, которого по этому лицу недавно били. Однако это «недавно» явно было не в последние пару часов, поскольку кровь, выступившая на очередной новой ссадине, уже успела подсохнуть и покрыться корочкой. Даже розовая прядь, за которую Джисон во время вечернего разговора зацепился взглядом, наравне с остальными волосами казалась чистой и аккуратно уложенной в хорошо продуманный беспорядок. — Всё хорошо, хён! — глаза Чонина засияли. Вообще по его виду Джисон легко догадывался, как ему нравится так обращаться к кому-то — было ли у Чонина к кому вообще так обращаться по своей воле ранее? — и, теперь, задумавшись, он вдруг осознал, что недавно имел в виду Чанбин, говоря «Ты плохо скрываешь эмоции». Чонин их скрывать не умел совсем, возможно, в силу возраста, и, наверное, с точки зрения Чанбина Джисон вел себя точно так же открыто. Чонин щурился ему, улыбаясь, и Джисон снова вернулся к забытому было подозрению. — У тебя плохое зрение? — мягко спросил он. Поморщившись, Чонин отодвинулся, и, не давая отстраниться совсем, Джисон поймал его руку. И ему абсолютно плевать было, как это выглядело для окружающих, коих, честно говоря, мимо ходило немало. К шайтану их всех. Ко всем корейским шайтанам. — На самом деле линзы кончились, — признался Чонин. Его теплые и мягкие пальцы сжались вокруг ладони Джисона. — Забыл купить новые. Джисон понимающе промычал. Его сестра тоже без линз никуда не выходила, да и у него самого лежала нераспакованная коробочка где-то на полках, но он предпочитал обходиться очками там, где не мог обойтись невооружённым взглядом (то есть дома, там, где никто не видел). — Сделаем небольшой крюк тогда в сторону центра и купим, — поставил он Чонина в известность. — Даже если не пригодится сегодня — ты же наверняка захочешь сейчас ещё поспать, верно? — то пригодится потом. Чонин благодарно кивнул. — Спасибо, хён, я действительно совсем не выспался, — немногословно пожаловался он. — Понял, — усмехнулся Джисон и потянул его за собой. — Идём быстро, без других промежуточных пунктов, главная цель — кровать. Кажется, у Джисона укладывание друзей спать уже становилось традицией. Явно, но несколько неожиданно для Джисона, чувствуя себя как дома, Чонин бросил рюкзак у двери, разулся, радостно вздохнул, ступая по горячим полам, и сразу же полез в шкаф. — Я возьму у тебя что-нибудь домашнее переодеться, — невнятно пробормотал он из-за дверцы, не прося разрешения, а ставя перед фактом. И выполз наружу со старой, потертой черной худи, в которой Джисон сам эпизодически спал во времена похолоданий, и не менее старыми спортивными серыми мягкими штанами. Этот его выбор нельзя было назвать ни элегантным, ни стильным, ни хоть как-то сочетающимся меж собой, в отличие от его нынешних дизайнерских рубашки и брюк, и Джисон мысленно себе пометил: временами Чонин ценит душевный и физический комфорт куда сильнее, чем заботится о произведенном впечатлении. Он отвернулся, давая Чонину переодеться, искренне и честно закрыв глаза и не подсматривая в отражение в зеркале на дверце шкафа. И повернулся обратно только после оклика Чонина. Так, в этой одежде — снова принадлежащей Джисону, — мягкий, растрёпанный и сонный, тот выглядел очень мило и по-домашнему. Перебравшись на футон, он залез под одеяло, устроился головой на единственной Джисоновой подушке и вдруг с этим своим хитрым взглядом вписался в эту комнату, на это место, так, словно и должен был здесь находиться, словно Джисон ждал здесь только его. Или, наоборот, словно Чонин был здесь всегда и ждал только Джисона. Эта мысль пронеслась по его сознанию метафизическим носорогом, сбивая с ног и порождая хаос в ощущениях. Дрогнули руки, затряслись поджилки, дернулся член. И всему виной оказалась одна-единственная улыбка Чонина, лежащего на его кровати. — Я сейчас приду, секунду, — подорвавшись с места, Джисон выскочил за дверь и скрылся за дверью туалета. Лихорадочно расстегивая джинсы, он кусал губы и уговаривал себя расслабиться, потерпеть, но уже знал, что все, не выйдет. Словно в ответ на его подозрения член, получив свободу от сковывающей тесной одежды, уже топырил трусы и рвался в бой. Если бы Джисон проигнорировал собственные ощущения, попытался расслабиться, переключиться на другое, ему не только потребовалось бы достаточно много времени на попытку расслабиться и заставить стояк исчезнуть, но и пришлось терпеть бы сильную боль. Поэтому проще было подрочить, чем ерзать, морщиться и привлекать к себе внимание Чонина, который, наверное, и о сексе-то мало что знал! Зацепившись за эту мысль и развив ее до «я покажу ему, как это приятно», Джисон упёрся рукой в стену и задвигал кулаком. Ему даже не пришлось особенно сильно и долго стараться: картина, словно выжженная на внутренней стороне век, продолжала преследовать его и зажигать что-то теплое и хищное в глубине души. Моё. В моей кровати. Принадлежит мне. На последней мысли Джисон, лихорадочно задвигав рукой, кончил прямо в кулак и длинно, сквозь зубы вздохнул с облегчением. В таком оргазме на бегу не было ничего особенного или захватывающего, но пружина внутри Джисона, которая все это время медленно закручивалась в спираль и существования которой он даже не осознавал до этого момента, несколько ослабила свое напряжение. Вытерев сперму и споласкивая руки под краном, Джисон смотрел на себя в зеркало, пытаясь понять, не выдаст ли Чонину что-нибудь в его облике, чем он занимался только что. На душе у него было спокойно и тихо, и даже отражение бесило по минимуму. Не хотелось ни отрезать себе эти гребаные щеки, ни пойти к пластическому хирургу, ни даже начать жрать меньше. Вообще Джисон знал, что это всего лишь кратковременный эффект дрочки, что через десяток-другой минут эмоции снова нахлынут, но вообще-то он был взрослым, разумным человеком, прекрасно понимавшим, как работает человеческий мозг, ясно? Он не собирался давать даже шанса плохим мыслям и потом попасть в больницу из-за анорексии или, чего хуже, попытки самоубийства. Джисон был в порядке, в первую очередь потому, что отличал навязчивые аутоагрессивные мысли от своих собственных, порождения своего «я» от депрессивной тьмы, вызванной стрессом, комплексами и внешним влиянием. Ах да, и воспитанием, конечно же — он поморщился, вспомнив родителей, и вытер руки. Лучшее, что он мог сейчас для себя сделать — это вернуться к Чонину. Он вошёл в комнату, и на этот раз его уже не накрыло так сильно, потому что в увиденном вроде как не было ничего особенного: Чонин просто лежал под одеялом и листал, судя по звукам, какие-то тик-токи. Но затем Чонин поднял голову, заблокировал телефон и сунул его под подушку — и добил Джисона окончательно все той же радостной улыбкой. Внутри снова затрепетали поджилки, но, благо, рефрактерный период Джисона был не настолько маленьким, чтобы он имел право опасаться напугать Чонина своей несдержанностью. — Посидеть с тобой, пока ты не уснешь? — сам предложил ему Джисон, делая пару шагов навстречу и пользуясь возможностью побыть рядом спокойно. Чонин с очевидной радостью ухватился за его предложение, закивав. — Ты сам не хочешь спать? — через секунду спохватился он. — Пока, кажется, нет, — пожал плечами Джисон, на самом деле чувствуя себя на удивление бодрым, несмотря на недавний оргазм. — Я только посижу рядом, хорошо? — Если всё-таки захочешь спать, то ложись, не бойся меня разбудить. Джисон рассмеялся. Они плясали друг вокруг друга со своей заботой, словно два джентльмена из староанглийских времен, которые по нескольку минут пытались пропустить друг друга вперед в открытую дверь. Его самого это, пожалуй, даже несколько развлекало, Чонин же вряд ли вообще понимал, что делает. В этом возрасте — а Джисон хорошо помнил себя и своих друзей — ты настолько не ловишь социальные сигналы, что до тебя доходит, что кто-то хотел заняться с тобой сексом, только спустя несколько лет после той самой встречи. И все эти несколько лет ты недоуменно гадаешь, почему человек перестал с тобой видеться, пока не открываешь реддит, где в комментариях к треду яростно высмеивают «сломался компьютер» как повод для приглашения на секс. Так что вряд ли Чонин понял бы хоть что-то, а если бы понял, то наверняка списал на какие-то посторонние, бытовые или психологические причины, но Джисон все равно не хотел ставить его в неудобное положение, пусть даже если это подразумевало всего лишь лежание в одной постели. Все эти стыдливые прикосновения, попытки повернуться на другой бок, страх, что во сне снова встанет, неловкое пробуждение… Джисону и так было чем заняться. Чонин продолжал смотреть на него сквозь полуопущенные веки. Усмехнувшись ему в ответ, Джисон присел рядом на футон, протянул руку и пригладил взъерошенные черные с розовой солью пряди. И, наверное, это было очень странно — и Джисону, пожалуй, следовало позже хорошо так подумать про свой противоречивый мозг и финты, которые тот вытворяет, — но именно в эту секунду ему захотелось кое-что сделать, кое-что нестандартное и неправильное, и он поддался этому желанию. Продолжив водить пальцами по волосам Чонина, он тихо и нежно запел. Эту колыбельную когда-то пела ему омма, пока Джисон не подрос настолько, что аппа запретил ей продолжать баловать его как малыша самым простым и очевидным способом: с того дня Джисон ложился спать на мужской половине дома. Но, несмотря на это, Джисон все равно помнил сквозь дымку дрёмы ее ласковый голос и аккуратные пальцы, гладившие его по голове. И сейчас ему вдруг захотелось вдруг поделиться той атмосферой с Чонином, который как-то рассказывал ему про свои проблемы с родителями. Как это совмещалось с панической дрочкой в туалете, Джисон понятия не имел, но обещал себе подумать позже. И пусть за окном занимался день — сырой, мрачный, с набегавшими со стороны океана тучами, — но Чонина, казалось, не беспокоил свет. Не выказав ни капли удивления поведением Джисона, он прикрыл глаза, вздохнул и расслабился, как будто его устраивало абсолютно всё и вся в этой комнате. Допев, Джисон убрал руку и не дождался никакой реакции: либо Чонин всегда засыпал так хорошо и быстро, либо он, как и говорил ранее, не выспался настолько, что это больше походило на «не спал вообще всю ночь». Подоткнув одеяло, Джисон встал к окну и аккуратно опустил штору, затемняя комнату. Где-то в этот момент ранее повисший в воздухе вопрос переезда ему вдруг показался гораздо более насущным…