Я не могу себе этого позволить

Стоило Джисону зайти в автобус и тихо-мирно устроиться в дальнем углу у окна, как каток звякнул оповещением о новом сообщении. Удивившись — большую часть чатов он привык держать сугубо на вибрации или вовсе без оповещений, — Джисон полез за телефоном и с удивлением обнаружил, что ему написал Сынмин, с которым они разошлись в разные стороны всего минут десять назад. Сынмин У тебя красивые щеки. Джисон недоуменно уставился на… это. Почему? Какого хрена? Прямо на его глазах каток моргнул, обновляясь, и сообщение исчезло. Затем телефон снова звякнул. Сынмин (сообщение удалено) Сынмин Я сел на автобус до дома. Окей, ладно, вопросов у Джисона меньше не стало. Их стало дохрена больше! Во-первых, что это было? Во-вторых, какого хрена? В-третьих, не показалось ли ему? В-четвёртых… да какая разница, что в-четвёртых? Джисон Хорошо, спасибо, что сообщил. Нажав кнопку «Отправить», он, закрыв глаза, откинул голову на подголовник и задышал на счёт, пытаясь унять дрожь во всем теле. Раз. Два. Три… Почему Сынмин это написал? Чтобы подшутить над Джисоном? Поиздеваться? Вариант, что Сынмин мог быть серьёзен, Джисон не рассматривал по умолчанию, потому что ну кому эти щеки могли нравиться вообще? Фактически это худшее, что было в его внешности, то, что привлекало внимание окружающих своим уродством и отторгало их чуть позже. «Набиваешь щеки», «дуешься», «такие большие щеки», везде эти щеки, щеки, щеки, Джисон отрезать их себе был готов!.. Он открыл фронталку на телефоне и уставился в изображение. Нет, Сынмин точно не был серьёзен, потому что ну как такое может нравиться? «Хан Джисон» и «красивый» вообще никогда не стояли в одном предложении и не могли стоять чисто физически. Набившее оскомину во времена Уджина, его бывшего парня, «милый» — да, но это максимум! Повинуясь какому-то неясному импульсу, он сделал несколько фотографий и открыл одну из них. Да половину селфи в принципе занимали эти щеки! Если у других людей это можно было описать словом «скулы», назвать их «изящные», «четко очерченные», то Джисон, с его по-детски пухлой рожей, выглядел отвратительно. Причем по-детски не в том смысле, который подразумевали все в Корее, делая пластические операции, рисуя доли и тому подобное, нет, Джисон походил на новорожденного младенца — такой же опухший и отвратительный. Разве что не красный. Ощущая боль где-то глубоко в груди, он снова развернул диалог с Сынмином и скинул ему именно эту фотографию из чувства мести — раз тот хотел поиздеваться, то в эту игру можно было играть и вдвоем, Джисон мог и умел это делать. И убрал телефон, взамен доставая наушники, потому что, когда автобус отъехал от очередной остановки, на соседнее сидение опустилась девушка. Ничего особенного, примерно ровесница Джисона, но с ее ракурса ей открывался отличный вид на происходящее в его телефоне. Ему страшно не хотелось, чтобы хоть кто-то видел, что он делает, сохранить хоть какую-то иллюзию независимости и частной неприкосновенной жизни. Лучше уж музыка, тем более что он давно ничего не писал и не слушал — времени не хватало. В наушниках чьи-то пальцы (нет, Джисон помнил, чьи, он знал исполнителя на том уровне, когда «я угадаю эту мелодию с первой секунды воспроизведения, когда никаких звуков трека ещё даже нет») правой руки коснулись клавиш фортепиано, пробежали по ним, спустились к концу третьей октавы и уступили ведущую роль пальцам левой руки. Вступил голос, и, слушая этот кавер, Джисон все чаще и чаще думал о том, что хочет научиться играть на клавишных — сугубо из-за этого трека. Ничего особенного, обычная перепевка с аранжировкой популярной группы, но брало за душу гораздо сильнее, чем оригинал. А уж припев, который начинался со слов «настало время начать всё с нуля» Джисон был готов крутить на повторе вечно. Автобус мягко затормозил на очередной остановке, и несколько человек поднялось со своих мест. Едва дождавшись, пока те не пройдут к выходу, девушка, сидевшая рядом с Джисоном, поднялась и пересела ближе к выходу, к кому-то ещё. Джисон проводил ее недоуменным взглядом. Вроде бы ее нынешний сосед, мужчина лет сорока, точно так же казался для нее незнакомым, но в чем тогда был смысл пересадки? Что-то было не так с самим Джисоном? Он снова почувствовал, как дрожат руки и перехватывает дыхание. Попытался втянуть воздух, но грудь словно сдавило обручем, не давая лёгким расширяться, и спазмированное горло заболело. Вжавшись в сиденье, Джисон стащил с лица маску и, приоткрыв рот, мелко и быстро задышал. В глазах потемнело, так, что он мог разглядеть перед собой только спинку переднего сидения, но не то, что вокруг. Зажав рот рукой, чтобы не беспокоить людей вокруг всхлипами, Джисон судорожно пытался прийти в себя, но не мог, просто не мог, ему казалось, что он сейчас, буквально сию секунду умирает в этом автобусе, полном равнодушных людей!.. Бедро обожгло вибрацией телефона. Отвлекшись, Джисон опустил руку и наконец-то как-то рефлекторно, судорожно и глубоко вдохнул. На экране висело какое-то абсолютно дурацкое и банальное оповещение от одного из приложений дешёвых товаров. Никаких сообщений, ничего нового, ничего важного, но вот эта короткая эмоциональная встряска, которую Джисон успел ощутить за те мгновения, пока доставал телефон, вдруг привели его не то чтобы в себя, но в более-менее адекватное состояние. Снова натянув маску, он глубоко, хоть ещё несколько дергано задышал и исподтишка огляделся по сторонам: никто из пассажиров даже не обратил внимания на происходящее. То ли Джисон сопел и всхлипывал так громко только в своей голове, то ли всем оказалось просто-напросто плевать на плачущего в дальнем углу автобуса человека. Потерев глаза, он, прислонился к стеклу виском и уставился в окно, разглядывая чёрное от городской засветки небо. Всё, что он ощущал в этот момент, было болезненное одиночество. Телефон молчал.