Я не могу себе этого позволить

Первое, что он ощутил — это что горло адски чесалось, во рту было сухо, как в пустыне, а веки казались тяжёлыми, словно к каждому привязали по здоровому валуну, не меньше. Перед глазами было темно, и в этой темноте плавали цветные разводы. Он попытался хоть как-то моргнуть, шевельнуться, привлечь к себе внимание, но всё не получалось, словно он находился здесь один-одинёшенек и таким остался бы навсегда. Он даже не чувствовал собственного тела. Может, только глаза — и то не факт, потому что слишком много сил почему-то требовала попытка моргнуть. В конце концов он устал так, что при очередной попытке сконцентрироваться хоть на чем-то просто сдался и позволил сознанию раствориться обратно в темноте. *** Он открыл глаза — резко, мгновенно, — и тут же дёрнулся, пытаясь вскочить, но не получилось. В затылке зашумело, закололо, взорвалось болью, ещё не успевшее проясниться до конца зрение снова затуманилось. И не сразу, но он понял, что за плечи его держат чьи-то маленькие, но сильные руки. — Ты меня слышишь? Джисон? — знакомый мягкий голос неожиданно резко ударил в барабанные перепонки. Проморгавшись, он наконец смог разглядеть обладателя этого голоса и этих рук. Присев перед ним на корточки, Феликс морщился, внимательно рассматривал его и поддерживал, помогая не упасть. Лицо его было перепачкано чем-то темным, явно размазанным не то ладонью, не то и вовсе рукавом: Джисон равнодушно скосил глаза — и точно, на манжете темнели пятна засохшей крови. — Джисон! — снова позвал его Феликс. Словно наконец проснувшись, морщась из-за новой волны боли, он быстро выпрямился, сел и встревоженно огляделся по сторонам. Их окружали серые грязные стены длинной пустой комнаты — без единого окна, без следов обустройства, словно в не до конца построенном доме; задницу холодил то ли цемент, то ли и вовсе голый бетон. Напротив них — метрах в пяти — нашлась темная металлическая дверь без ручки, но с отверстием для ключа. С неожиданно высокого потолка свисала тусклая лампочка на нелепо изогнутом проводе, кое-как освещая помещение. Проблема была в том, что Джисон абсолютно не узнавал этого места. Он никогда здесь не был и абсолютно не представлял, как здесь оказался и почему, собственно, до сих пор находится здесь. И где это — «здесь»? — Где мы? — уставился он на Феликса так, словно тот таил в себе разгадки на все тайны вселенной. Феликс отвёл глаза, и только тут Джисон заметил, что тот не в порядке. Да, кровь должна была насторожить его раньше, но туман из головы все никак не исчезал, мешая внятно думать и соображать, и окружающая обстановка, стоило ему попытаться задержать на ней взгляд, подозрительно начинала кружиться, уплывая из поля зрения. Помимо прочего, его ещё и знатно подташнивало. Однако Феликсу, кажется, тоже было не лучше. Его зрачки — огромные, не соответствующие уровню освещения, словно у наркомана — заполнили большую часть радужки, оставляя лишь тонкий ободок, по которому казалось невозможным различить цвет его глаз. То и дело он болезненно сглатывал и лихорадочно облизывал губы, а руки его, которые до сих пор лежали на плечах Джисона, совершенно точно и определенно подрагивали так, будто Феликса била сильная дрожь. — Мы в плену, — сообщил Феликс, все ещё отводя взгляд. — Что, блядь? Джисону показалось, что Феликс ошибся, оговорился, что, как не урожденный кореец, тот изредка путал и забывал какие-то слова и перепутал эти слова сейчас, но новое пояснение убедило его, что это он ошибался. — Нас похитили. Украли. Спрятали, — перечислил Феликс, явно стараясь максимально понятно донести суть происходящего. — В каком смысле украли? Откуда ты знаешь? Да, Джисон сейчас и вправду соображал очень медленно, но, судя по всему, Феликса это не тяготило. Вместо ответа тот снял руку с плеча Джисона и громко звякнул чем-то внизу. Опустив голову, Джисон вдруг осознал и заметил зудящее чувство в ноге и увидел его источник — тяжёлый металлический браслет, в лучших традициях средневековых историй об узниках, от которого к стене тянулась широкая цепь. Рядом шла ещё одна, и эта удерживала уже Феликса. Какого. Хера. Какого, блядь, хера. Джисон отказывался верить, что это всё по-настоящему, что это происходит именно с ним, здесь и сейчас. Конечно, он слышал в новостях, читал в сводках, что так в принципе бывает, что встречаются психи, маньяки и просто те, кто хочет получить много денег в качестве выкупа — но всё это было словно где-то в другой реальности, не касалось Джисона напрямую, и не могло касаться, потому что он жил в счастливом современном мире начала двадцать первого века, где это просто работало не так! Даже когда инспектор рассказал о похищении Чэджуна, Джисон словно пропустил это мимо ушей, потому что у него просто не укладывался этот факт в голове, потому что ну кому и зачем нужно было похищать людей в наше время? Он подёргал за цепь — глупо, нелепо, бессмысленно, только чтобы ощутить рукой ее холод и тяжесть, лишний раз осознать, что всё это по-настоящему, что это происходит прямо сейчас. Именно с ним — и с Феликсом, солнышком Ликси, который вообще не заслужил происходящего и, казалось, просто не понимал, насколько все плохо. Или, наоборот, это Джисон не понимал?.. Он потряс головой. Мысли путались. — Кто похитил? — Не знаю. — Феликс поджал губы. — Я пришел в себя совсем недавно и никого еще не видел. Никто не заходил. Он все еще сидел рядом, теперь совсем отпустив Джисона, вытянув ноги и опершись руками о пол — будто бы на пикнике наслаждался солнцем и ветром, прикрыл глаза. Не хватало только лишь улыбки, но Феликс вне экрана, в реальной жизни, вообще улыбался нечасто. И ему все еще явно было нехорошо — теперь, ища конкретные признаки, Джисон отлично видел испарину на лбу и слишком быстро вздымавшуюся грудную клетку. — Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался он. Протянул руку — и вовремя остановился, вспомнив, что может напугать. Феликс открыл глаза и вновь облизал губы. — Тошнит, — сказал он. — Жарко. И голова болит. Голова болела и у Джисона. Ломило затылок и кололо, сверлило болью при каждом движении, вдохе и даже моргании. Потянувшись туда, попытавшись потереть, он наткнулся пальцами на какую-то влажную корку, крошащуюся под нажимом, тянущую и рвущую волосы. Тут же с отвращением убрав руку, он уставился на ладонь — всю в чем-то красном, — и только тут осознал, что это тоже кровь. Получалось, что кто-то ударил его по голове? Получалось, что да. Что Джисон оказался чертовски везучим типом, поскольку пришел в себя после такого самостоятельно, а не умер, не впал в кому, не получил серьезные травмы или не остался овощем навечно. Похоже, отделался только сотрясением мозга — да и то, судя по тому, что он до сих пор сидел более-менее спокойно, не пытаясь обблевать ежесекундно все и вся вокруг фонтаном, то даже не особо сильным. Вот откуда у Феликса была кровь, так? Он измазался в крови Джисона и вытирал грязными руками вспотевшее лицо. Или все-таки ему тоже причинили боль? — Ты не ранен? — забеспокоился Джисон. — Тебя не били? — Нет, — равнодушно ответил тот. Сейчас, по небольшой и крайне посредственной градации, выведенной Джисоном, тот пребывал скорее в стадии «я нахожусь рядом с незнакомым человеком», чем в «я рядом с человеком, с которым занимался сексом». Феликс никак не походил на ту версию себя, что ластилась и не желала размыкать объятия до последнего. Нет, сейчас он сидел, отодвинувшись и сжавшись, максимально отстраненно. Джисон бы подумал, что тот нервничает, однако не замечал никаких признаков стимминга: ни попыток побарабанить пальцами, ни стука ногой о пол, ни чего-нибудь еще. Феликс просто сидел, не шевелясь и уставившись куда-то в противоположную стену. — Ликси, — позвал Джисон, всё-таки протягивая руку к его лбу. — Можно? Никак не показывая, что услышал вопрос, Феликс продолжил безэмоционально смотреть в пустоту. Джисон забеспокоился; с такой реакцией он ещё не сталкивался. Или… сталкивался?.. В памяти у него вдруг всплыло произнесённое Феликсовым расстроенным голосом: «Я опять залип, да?..», но в тот раз он выглядел отсутствующим всего несколько секунд, зато сейчас даже не отвечал на зов. Было ли это одним и тем же? Являлось ли это чем-то, на что Джисону нужно было реагировать и прерывать, или, наоборот, не трогать его максимально долго? Как же ему не хватало знаний. И мозгов, блядь, раз он жалел о подобном, находясь в абсолютно пиздецовой ситуации, когда стоило в первую очередь волноваться за собственную жизнь. — Ликси? — ещё раз окликнул он, но снова безрезультатно. Решив, что плевать — перетерпит, в конце концов, он не насиловать его собрался, — Джисон всё-таки пощупал ему лоб. Феликс сжался сильнее под его прикосновением, откинул голову, пытаясь отстраниться, но взгляд его так и остался несфокусированным, расплывчатым. Блядь, стоило ли его пытаться привести в себя, учитывая, что в реальной жизни его ждала боль, тошнота и невозможность удовлетворить простейшие потребности? Кроме того, а мог ли Джисон вообще это сделать? Лоб Феликса обжигал, и не из-за температуры ли тот казался «выпавшим» из реальности? Неожиданно громкий в тишине скрежет прервал его беспокойные размышления. Не сразу определив источник шума, Джисон завертел головой. К тому моменту, как перед ними распахнулась дверь, гулко стукнувшись о стену — эхом этот стук отдался по всей комнате, — Джисон уже, кое-как поднявшись на еле-еле держащие его ноги, стоял между ней и все ещё равнодушным Феликсом, закрывая его собой. На пороге появился высокий, очень смутно знакомый мужчина неопределенных лет двадцати пяти-сорока, но, присмотревшись, Джисон понял, что не знает его. Все, что показалось ему знакомым, заключалось в силуэте — именно так, окинув беглым взглядом, он решил, что где-то его видел. — Кто вы? — не выдержав напряжённой тишины, испуганно спросил он. — Зачем вы нас похитили? Мужчина улыбнулся — ласково, широко и очень-очень безумно, и у Джисона сжалось и похолодело сердце от неожиданной волны страха. — А ты смешной, — сказал тот. — С тобой будет весело. Не ожидал после его рассказов. — «Весело»? — ошеломленно повторил за ним Джисон. Почему это звучало как угроза? — Эти щёчки, — умиленно пробормотал тот. — Такие сладкие, такие милые… Джисон непроизвольно прижал к щекам ладони, пытаясь их спрятать. Каждое слово этого маньяка резало его, словно ножом. — Ты меня похитил из-за щек? — неверяще спросил он. — Из-за этой херни? Серьезно? — Нет, — тот, резко вдруг прекратив дурачиться, взглянул Джисону в лицо. Его тон также изменился, стал вкрадчивым и протяжным — словно говорил уже совсем другой человек. — Я забрал тебя, потому что ты будешь хорошим дополнением к моей коллекции куколок, хотя и не подходишь им. Но придётся, да, придётся. — Коллекции?.. Куколок?.. — Джисон абсолютно ничего не понял, кроме того, что действительно говорил с каким-то психом. Агрессивным психом. Резкими шагами мужчина вдруг пересёк комнату, направляясь прямо к Джисону. Не зная, чего ждать, Джисон заподозрил было, что тот хочет его потрогать или что-то ещё, но… Он кардинально ошибся. Резкий удар в челюсть свалил его с ног, уложил мешком на ледяной пол и чуть было не заставил потерять сознание от двойной волны боли: и в челюстях — в обеих сразу, зубы стукнулись друг о друга, высекая искры, — и эхом в затылке. Он попытался было привстать, но рука сразу же подломилась, и Джисон снова повалился лицом вниз. Мужчина присел на корточки перед словно застывшим во времени Феликсом. — Вот она, жемчужина моей коллекции. — Он хрипло засмеялся. Искоса глянул на Джисона: — А ведь ты меня к нему и привёл. Можешь гордиться собой, щекастик. — Я привел… — Джисон всё-таки приподнялся немного, игнорируя неожиданное прозвище и пытаясь сосредоточиться на главном. — Как?.. — Чэджун сбежал от меня, как только я его заметил, — расстроено покачал тот головой. Джисона тут посетило нехорошее подозрение, что под «сбежал» здесь подразумевался не буквально бег. — Но остался ты, и вокруг тебя был такой большой выбор. А уж когда оказалось, что мы с тобой похожи, что ты нацелился на то же, на что и я, я понял — это судьба. — На что нацелился? — не понял Джисон, потому что вообще-то не замечал за собой ничего такого — знать бы ещё, какого именно, конечно. — На мою сладкую жемчужину, — жадно ухмыльнулся тот. — Моё сладкое личико, мою главную куколку… Последние слова он договаривал, повернувшись уже к Феликсу, и Джисона с запозданием осенило, о ком именно тот говорит. — Отойди от него! — рванулся он, пытаясь не то подняться на ноги, не то хотя бы сесть. — Оставь его в покое! Все, что у него получилось — это привлечь внимание. Привстав, мужчина дождался мгновения, когда Джисон придвинется на расстояние удара, и ещё раз зарядил ему в челюсть, видимо, для гарантии. — Не мешай! — отмахнулся он. И снова обратился к Феликсу: — Ликси, мой милый друг, ты меня слышишь? Наконец-то твое красивое личико будет моим, давай же, порадуйся вместе со мной! Сплевывая тягучую красную слюну с обломками зуба и отчаянно морщась, Джисон среагировал на знакомое имя, резко повернулся и тут же снова вынужденно согнулся пополам — повело в сторону от боли, — уткнулся носом буквально в лужу собственной крови и, судорожно, взахлёб дыша, попытался отползти хоть куда-то от нее в сторону. «Ликси»? Почему он называл его «Ликси»? Откуда он узнал? И как он посмел?! Не получив ответа, мужчина не успокоился. — Давай! — возбуждённо вскрикнул он. — Посмотри на меня! Посмотри в мои глаза! Ты все время меня игнорировал, но теперь я тебе не позволю! Он вскочил на ноги. Не в силах ему помешать, Джисон только и мог, что в отчаянии, бессильно лёжа неподалеку, давясь болью и слезами, смотреть на происходящее. С воплем: «Посмотри на меня!» мужчина пнул Феликса под ребра. Тот отлетел в сторону, словно пушинка, распахнул широко глаза, мгновенно приходя в себя, и тут же скорчился, свернулся, зажимая живот после очередного удара. — Смотри на меня! Смотри! На! Меня! Ликси! — с каждым словом этот безумный человек продолжал наносить удар за ударом. Феликс, уже не в состоянии сопротивляться, лишь, свернувшись в издающий отчаянные стоны клубочек, пытался закрываться окровавленными руками, но это его не спасало. Сквозь невнятные звуки Джисон неожиданно различил слова. Плача, Феликс просил: — Не… не надо, — всхлип, — Хаюн, пожалуйста! — Вскрик после очередного удара. — Хён! Джисон откровенно не понял, называл ли Феликс хёном этого Хаюна или звал его самого, но банально больше не мог выносить этого. Если бы он снова не попытался сделать хоть что-нибудь, хоть как-нибудь это остановить, то перестал бы уважать себя настолько, что ему оставалось бы, как самураю, только покончить с собой от невыносимого стыда. Он приподнялся — запястье заныло, кажется, на него пришелся основной удар при падении на пол, — понял, что не в силах будет снова встать, потому что голова и так кружилась адски, и просто пополз вперёд, подставляясь сам под удары и закрывая собой Феликса. «Лучше я, чем он, — уверил себя Джисон, судорожно, до белизны в глазах, сжимая зубы и наваливаясь на Феликса почти всем весом, — лучше я, чем он». Однако, судя по всему, именно его вмешательство и остановило приступ ярости этого психа. Каждую новую секунду Джисон все ждал очередного, нового пинка, но — нет. Приподняв голову, он несмело оглянулся: тяжело дыша, с покрасневшим лицом, налившимися кровью глазами, псих молча таращился на них и ничего не делал. Ещё несколько мгновений, показавшихся ему целой вечностью, псих медлил, а затем вдруг развернулся и быстро вышел прочь. Хлопнула дверь, тяжело загремел ключ в замке; наконец, повисла тишина. Разрешив себе выдохнуть, расслабиться, Джисон уронил голову на бетон, вывернул шею и прижался затылком в поисках облегчения. Феликса в его руках по-настоящему трясло: он буквально захлёбывался жалким плачем, больше похожим на животный вой: без слов, на эмоциях, просто выражая чувства. Безумно сочувствуя ему и жалея, Джисон, тем не менее, уже не находил в себе сил реагировать хоть как-то, потому что сам уже он не выл только чудом. Наверняка, будь он здесь один, то уже сорвался бы похлеще Феликса, впал бы в отвратительную истерику, рыдал бы и, возможно, попытался бы сделать с собой хоть что-то — наверное; Джисон мог только предполагать, — но присутствие кого-то, кто был слабее, мотивировало и заставляло держаться до последнего. Он должен был выдержать. Если не ради себя, то хотя бы ради Феликса. Словно почувствовав, что Джисон как раз думает о нем, Феликс завозился, заерзал и вдруг, тем самым вогнав его ненадолго в ступор, ударил ладонью о пол. Сжал ее в кулак и продолжил бить в такт всхлипам — нелепо, боковой стороной, словно ребенок, которому что-то не нравится и который хочет, чтобы взрослые это исправили. Но ни один ребенок — по крайней мере, в представлении Джисона, — не делал это буквально изо всех сил, причиняя себе самому вред. Ещё несколько секунд, в течение которых он переваривал происходящее, Феликс продолжал пытаться нанести себе травму, а потом Джисон неожиданно для себя осознал, что плач Феликса превратился в тупое мычание, в звуки, больше всего похожие на издаваемые глухонемыми, когда те хотят привлечь внимание, — но не менее жалкий, болезненный и протяжный, чем ранее. Феликс дернулся снова и сделал то, что Джисон в этот момент — да в любой, блядь, момент, — ждал от него меньше всего: ударился головой о пол, прямо как был: виском, нелепо, неудобно и страшно, а потом ещё раз и ещё. Опешив, Джисон попытался его удержать — но не смог, банально не хватило сил. Тогда он сделал то единственное, до чего смог додуматься сразу своим больным и совершенно не работающим дурацким мозгом: кое-как извернувшись, просунул ладонь между полом и головой Феликса, смягчая следующие удары. Руке, и так почему-то уже болевшей, конечно, пришлось несладко, потому что для Феликса в таком состоянии, судя по всему, не было разницы, обо что биться головой, важен был только результат. Он недовольно повысил громкость и попытался сдвинуться вбок, но Джисон сдвинулся следом. Он откровенно не знал, что делать и как остановить это, он вообще не предполагал столкнуться в своей жизни ни с чем подобным, и в лекциях по поводу РАС, которые он слушал, не рассказывали ничего подобного! Его самого начинала захватывать паника, но пока ещё кое-как, морщаясь от шума, он держался на самой грани и изо всех сил пытался собраться и всё-таки начать хотя бы капельку соображать. Он знал на практике только два способа борьбы со стрессом, которые доказательно работали на Феликсе. Но как бы он мог использовать их сейчас, в таком состоянии, обессилевший, наверняка говоривший неразборчиво?.. В какой-то момент по всему телу Феликса прошла судорога. Скорчившись, он притих ненадолго, и Джисон не преминул хотя бы попытаться воспользоваться ситуацией: переместил руки выше, к плечам Феликса, обхватил их изо всех остатков сил и потянул ближе к себе, прижал спиной к груди. Да, это срабатывало в прошлый раз, но тогда Феликс был в состоянии адекватно воспринимать окружающую действительность, а сейчас Джисон уже сразу интуитивно чувствовал, что этого недостаточно. Нужно было срочно придумать что-то ещё, что-то такое, что с гарантией отвлекло бы Феликса, вырвало бы его из того непонятного состояние и вернуло бы в нормальный мир. В голове снова всплыло «Я опять залип, да?..» голосом Феликса, и Джисон, повинуясь какому-то нелепому, странному порыву, опустил голову и прижался губами к его шее. Тот вздрогнул всем телом, но не отреагировал хоть как-то внятно; интуитивно понимая, что этого тоже мало, Джисон, мысленно приготовившись к боли в сломанном зубе, укусил его, глубоко, со всей дури, и тут же, даря кардинально противоположные ощущения, нежно, аккуратно, зализал место укуса. Тяжело дыша, Феликс замолк. Джисон не сразу понял, что тот перестал шевелиться совсем, только грудная клетка вздымалась под его руками. Наверное, это был прогресс?.. В любом случае, Джисон теперь мог перейти ко второму пункту, про который он вроде бы как знал, что это помогает, но не был уверен, как именно и в какой форме. Он собирался попытаться поговорить с ним. Потому что тогда, когда Феликс приехал за помощью, Джисон разговаривал с ним в постели, а Феликс начал отвечать. Сейчас им определенно было не до секса, но использовать сексуальные стимулы и хоть какую-то речь в качестве отвлечения он же мог, так? В прошлые разы тот хорошо реагировал на ласку… вроде бы. — Ликси, — начал он, привлекая внимание, тихо, стараясь звучать не болезненно. Голос, к слову, оказался гораздо разборчивее, чем Джисон боялся. — Ликси, ты меня слышишь? Ноль реакции. Разумеется, на что он надеялся вообще. — Ликси, — снова позвал он и вдруг вспомнил, что именно стало последней каплей в прошлый раз. Что именно сорвало Феликса с рельс молчания и заставило заговорить, и забормотал: — Begitu manis. Ты сводишь меня с ума. Мое солнце, мой свет, matahariku, Ликси, пожалуйста, вернись ко мне, sayangku… Под губами щекотно при каждом вздохе Феликса вздрагивала жилка на виске, в который он, не выдержав, вжался, молясь, чтобы помогло хоть что-то, потому что Джисона уже откровенно не хватало на то, чтобы оставаться сильным. От безнадёжности ситуации на глаза наворачивались слёзы, и Джисон поначалу пытался их смаргивать, но потом, после того, как он обречённо замолк, с лица закапало, и он лишь чуть повернул голову, чтобы не устраивать внеплановый дождевой поток Феликсу. В отличие от всех тех прошлых раз, когда он срывался, сейчас Джисона вовсе не тянуло всхлипывать, вздрагивать в состоянии истерики или ещё что — он просто замер, глядя в чужой затылок и смаргивая пелену. На всё это продолжала накладываться боль. Устав держать голову на весу — каждое движение напряжённых мышц шеи отдавалось в затылке, — он опустил её обратно на холодный пол. Его всё ещё подташнивало, вкус металла на языке смешался с привкусом желчи, и он почти равнодушно подумал, что ещё немного — и придется решать вопрос с естественными потребностями. Можно, конечно, нассать и наблевать в угол, но он ещё не скатился пока до такой степени смирения и не поборол ещё остатки гордости. Феликс лежал молча, неподвижно, только тяжело дышал; то ли от того, что он наконец прекратил дёргаться, то ли от холода туман в голове Джисона чуть рассеялся, и он, почти физически ощущая, как со скрипом крутятся в мозгу шестерёнки, попытался подытожить и собрать в единое целое то, что произошло с ними обоими. По пунктам, потому что идти маленькими шагами казалось проще. Во-первых, их похитили. Здесь следовало поставить печать «Confirmed»: миф проверен и подтверждён. Во-вторых, их похитили, чтобы что?.. Этот вопрос ещё требовал проработки, но Джисон в глубине души подозревал, что или ради секса, или чего-то особенного извращённого, типа ритуального вырезания абстрактной гортани, или чего там могло быть лишнего у человека по сравнению с куклой. Шайтан знает, Джисон, конечно, смотрел документалки о маньяках, но, разумеется, этого все ещё было недостаточно, чтобы сойти с ума и начать самому мыслить так же. В-третьих, их похитил тот же человек, который сделал это с Чэджуном. Который, если подытожить все, сказанное ему ранее, случайно (или нет, неважно) нашел сбежавшего Чэджуна и напугал его до самоубийства, расстроился и начал искать себе новую жертву. В-четвёртых, искать далеко не пришлось. Рядом с Чэджуном все время мелькал Джисон, привлекал внимание. Звучало как пересказ какого-то боевика, и он понятия не имел, что так бывает в реальной жизни, но, видимо, за ним следили и он этого не заметил. Если, конечно, исключить Чониновские истерики по поводу мужика за забором — но вряд ли псих ограничился только этим. В-пятых, Феликс назвал его «Хаюн» и «хён». Джисон уже слышал от него это имя и обратил на него тогда, в первый раз, внимание сугубо потому, что невозможно было не запомнить имя человека, который причинил Феликсу боль. Что он там говорил? «Он сказал, что я красивое личико, что он хочет сломать меня и унизить»? Вроде бы совпадало и, к сожалению, несколько проясняло вопрос дальнейших перспектив. По крайней мере, по отношению к самому Феликсу. Радовало — не могло не радовать — то, что перспективы эти подразумевали скорее моральное воздействие, чем физическое, что оставляло надежду на то, что Феликс протянет до того момента, как их спасут — если, конечно, таковое случится. Про себя Джисон в этом отношении даже не брался предполагать — знал себя и что его дурацкие, абсолютно самоубийственные устремления защитить Феликса любой ценой до добра не доведут. В-шестых, Джисон верил в своих друзей. Они с Феликсом пропали слишком внезапно; никто и ни за что не решил бы, что они сбежали или типа того. Вдобавок Феликс был айдолом, и вот это обязывало Минхо и Хёнджина поставить на уши весь Сеул, начиная с фанатов и заканчивая спецслужбами. Даже несмотря на обиду — Джисон надеялся, отчаянно надеялся на это, — Минхо наверняка быстро заподозрил (или заподозрит? Сколько вообще прошло времени, задался он вопросом), что что-то пошло не так, когда Феликс не вернулся вовремя и никто из них не ответил на звонки. Из тех же, кто не Минхо, о планируемой встрече ещё знали Чанбин и Чонин. Один знал о цели и догадывался, что вряд ли бы Джисон загулял на всю ночь, другой знал место встречи, и какой-то отстраненной частью сознания Джисону было даже интересно, когда его начнут искать — тогда же, когда и Феликса, или позже? По крайней мере, у них была отправная точка — место похищения. Может быть, что-то — кто-то — отобразилось на камерах в зале, но шанс был невелик, слишком недолго те стояли. С запозданием, задним мозгом, Джисон подумал, что надо было поднимать истерику вместе с Чонином тогда, начинать бояться сразу и идти в полицию, заставлять Чанбина заняться сигнализацией в доме — да что угодно сделать, только чтобы потом, блядь, сунуться в этот ебучий парк и подставить затылок под удар!.. Он снова сморгнул слезы. Какая разница, что он сделал бы и как защищался, потому что защищался он от чего-то нормального, предсказуемого, а вовсе не от того, что кто-то в парке захочет дать ему по голове? Непредсказуемо и непонятно. Джисон очень подозревал, что, если выживет, то останется параноиком, который будет старательно обходить стороной всех незнакомых ему людей. В-седьмых, Джисон понимал, почему похитили Феликса, но не понимал, зачем похитили его самого. Случайно? За компанию? Или, наоборот, компанией был Феликс, а этот Хаюн следил за Джисоном все это время в ожидании удобного момента для похищения? Не то чтобы последние месяцы его носило по всяким паркам и безлюдным местам, особенно по темноте. Предыдущий раз был буквально месяца полтора назад, в день самоубийства Чэджуна, и именно тогда Джисон познакомился с Чонином. Не факт, что этот псих — Джисон не мог заставить себя называть, даже мысленно, его по имени, — тогда уже караулил его прицельно, учитывая, что это было как раз утро после самоубийства Чэджуна. В-восьмых, вот когда он пожалел, что не взял с собой подарок Криса. Нож бы ему более чем пригодился. Но Джисон как выложил его на край стола в тот день, так с тех пор и не трогал — не до того было, да и Крис не напоминал, хотя периодически обещал, что вот-вот, разгребётся с делами и сразу же позанимается с ним. *** … Давно он так отвратительно себя не чувствовал. Физически, само собой, потому что морально ему бывало и похуже. По крайней мере, сейчас он не ощущал себя отчаявшимся. Гуниль когда-то рассказывал — Джисон понятия не имел, откуда у того эти знания, — что худшее для человека, который попал в кажущуюся безвыходной ситуацию — это смирение. Правда, тот приводил в пример жертв землетрясения, которых доставали из-под завалов на седьмые и даже десятые сутки, оголодавших, обезвоженных — но живых, если те находили в себе силы не сдаваться. Откуда-то из глубин памяти Джисон даже выкопал что-то смутное про стадии принятия неизбежного — торг, отрицание и что-то там ещё, но, правда, ни хрена не помнил, ни сколько тех было всего, ни чем ему это поможет — кроме того, что отметил себе: никакого торга. Никаких компромиссов, только борьба с ситуацией. Ему вдруг отчаянно захотелось обратно домой, чтобы всё как раньше — проснуться от радостно навалившегося сверху Чонина, начать лениво собираться на работу, там увидеться с заехавшим по дороге после выступления Чанбином… Было ли это то самое отрицание? С работы его уже уволили, Чанбин заезжал только по делу и в основном к Чонину, Чонин всё чаще ночевал у них с Крисом и, соответственно, не будил Джисона, да и дом, в общем-то… м-да. Он прикрыл глаза, ощущая, что окончательно устал — опять же, физически, не морально. Сейчас, ещё немного, он отдохнёт и подумает о происходящем более конструктивно, честное слово, потому что в том состоянии, в котором Джисон был сейчас, он уже переставал внятно мыслить из-за боли — как будто огромный неустойчивый камень катался внутри черепушки при каждой попытке шевельнуться и давил изнутри, не умещался и готовился вот-вот ее взорвать. Впав в какой-то неясный режим ожидания, с пустой головой, он просто лежал и ждал, пока это всё не закончится, и сам не заметил, как провалился в больную, дурманную дрёму, слыша и чувствуя, что происходит вокруг, но не имея возможности и сил отреагировать. А может быть, ему казалось, что он слышит, как отворяется дверь, как исчезает что-то теплое рядом, как снова кричит Феликс… Когда он открыл глаза, то оказалось, что он чувствует себя намного лучше. Тошнота стихла — впрочем, она могла вернуться в любой момент, поэтому Джисон постарался пока лишний раз не шевелиться, обрабатывая поступающие от организма сигналы и переваривая происходящее ещё раз, уже на более свежую голову. Ещё раз он прошёлся по тем же самым пунктам: их похитили; неизвестно, зачем; скорее всего, они не выживут, но, если Джисон постарается, он может попытаться отвлечь внимание от Феликса… Остановившись, он приподнялся и завертел головой. Феликс! Ему казалось, или, пока он спал, Феликс кричал от боли? Тот нашелся в другом углу комнаты, забившийся в него спиной, уткнувшийся лицом в сложенные на согнутых коленях, вымазанные в крови руки. На шевеления Джисона он не отреагировал. — Ликси! — Джисон переполз к нему ближе, но зацепился за что-то ногой на полпути. Подёргал — бесполезно, и, привлеченный громыханием, недовольно оглянулся. Выругавшись, он снова дёрнул ногой — уже так, из упрямства. Совсем забыв про цепь, он заново оценил ее длину — метр с гаком, со злостью осознавая, что ему не удастся дотянуться до Феликса. Оставалось только продолжать его звать, надеясь, что это сработает в какой-то момент. — Ликси! Феликс поднял голову. Облегчённо выдохнув, Джисон протянул к нему навстречу руки. — Иди ко мне? — предложил он, изо всех сил надеясь, что тот откликнется. Честно говоря, в этот момент Джисон понятия не имел, кому на самом деле нужнее эти объятия — Феликсу или ему самому. — Пожалуйста? Встав, Феликс сделал несколько шагов к нему навстречу и вдруг опустился-упал, словно вмиг растеряв все силы, прямиком в последнюю секунду подставленные руки. — Как ты? — лихорадочно сжал его Джисон. — Он заходил ещё раз? Опять навредил тебе? Игнорируя очередной всплеск боли в затылке, он наклонил голову, внимательно всматриваясь в лицо Феликса. Не то чтобы за последнее время что-то изменилось и по нему стали лучше читаться эмоции, но Джисон все равно не переставал надеяться, что это ему хоть немного да поможет. Ресницы Феликса сердито дрогнули. — Я ненавижу его, — уткнувшись носом в плечо Джисону, прошептал он и повысил голос: — Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу! Джисон, если честно, был с ним абсолютно согласен. Если он и ненавидел в этой жизни хоть кого-то, кроме себя — полноценно, зло, во всех смыслах, которые он вкладывал в эти слова, — так только этого психа Хаюна. Не за себя — себя бы он, наверное, пережил, — но за причиненную Феликсу боль. — Зачем он заходил? — подозрительно спросил он. — Что ему было нужно? — Не знаю, — пробормотал Феликс. — Он… Я не знаю, что он от меня хотел. Я обращал на него внимание, я правда обращал, но он всё равно это повторял! — Он опять тебя ударил? — Джисон аккуратно провел ладонями вдоль его ребер, опасаясь нажимать сильнее из-за возможных переломов. Феликс еле заметно кивнул; он вновь съежился в его в руках, словно пойманная птичка, и эти его перепады настроения уже начинали Джисона беспокоить. Было ли это нормой вообще (казалось, что в предыдущие встречи Феликс выглядел более уравновешенным), или локальной нормой для текущей ситуации, порожденной стрессом? Или, может быть, Феликс принимал что-то. Ой. То есть лекарства, конечно, уточнил сам себе Джисон, представляя, как это могло бы прозвучать со стороны. Благодаря Джиёну он знал о таком явлении, как «синдром отмены», когда лишенный привычной дозы организм устраивал хозяину некоторую, пусть и очень слабую пародию на ломку. Словно при попытке бросить курить или пить — вроде кажется, что держишься нормально, но не замечаешь, как начинаешь нервничать, срываться и просто реагировать странно. Как минимум таким нехорошим эффектом обладали антидепрессанты, как максимум — наверняка и многое другое. Могло ли состояние Феликса быть вызвано подобными трудностями из-за того, что похититель, конечно же, не озаботился тем, что должен был бы украсть ещё и то, что принимал (если, конечно, принимал, но технически в документалках на эту тему люди с РАС все время что-то пили) Феликс? Прижавшись губами к шелковистым волосам на затылке Феликса, Джисон прикрыл глаза. Диалог у них в этот раз не клеился, но стоило ли удивляться?.. Хотя бы не шарахались друг от друга, уже хорошо. Пожалуй, это ударило бы по нему слишком сильно. В том же положении, что они находились сейчас, у него ещё сохранялась какая-то иллюзия контроля над ситуацией. Кстати о контроле. Не сразу, но Джисон всё-таки заметил добавившийся за время его сна в комнате предмет: металлическое ведро у стены в паре метров от них — кажется, на самой границе длины цепи. Удивительно, но псих, оказывается, озаботился некоторым подобием туалета; видимо, его чувству прекрасного претили лужи мочи и говна посреди их импровизированной тюремной камеры. Впрочем, Джисон постарался запомнить это наблюдение на будущее: неудобство и смущение он бы пережил точно, а вот жизнь подобная выходка им могла бы и спасти… *** Он, наверное, всё-таки снова заснул, убаюканный теплом в своих руках, да и Феликс тоже расслабился, улёгся головой ему на плечо, навалился всем своим микроскопическим цыплячьим весом, когда дверь снова громыхнула. На этот раз Джисон не спешил подрываться, на какую-то часть сознания ошеломленный ощущением, что держит в руках что-то хрупкое, что может упасть и разбиться от малейшего движения. В такие моменты он вполне себе понимал что Минхо, что Хёнджин-хёна, которые, по словам Феликса, в определенные моменты боялись дышать на него лишний раз. Сейчас вот Джисон тоже боялся, но приходилось — и дышать, и, вопреки собственным же намерениям, подрываться, и всё остальное. Торопливо отодвинувшись, Джисон поднялся на неустойчивые ноги и вновь — опять — под насмешливым взглядом психа заслонил собой Феликса. — Очухался, защитничек, — развязно улыбаясь, поприветствовал его псих. — Интересно, насколько же тебя ещё хватит? — Насколько потребуется, — пожал плечами Джисон, пытаясь сохранять уверенный вид. И что-то дурацкое, самоубийственное дёрнуло его за язык сказать: — Он мой. Он ожидал злости, раздражения, нового удара, но просчитался. Псих широко и ласково улыбнулся. Точнее, улыбался он, наверное, нормально, но в его глазах Джисон то ли видел — то ли накручивал себя, что видел, — бурю безумия, и оттого большая часть действий этого психа приобретала некоторую… пафосность, что ли, смешанную с искрой возбуждения. Страшное впечатление; впечатление, которого Джисон никогда не хотел бы получать. — Он не твой, — рассмеялся псих, быстро пересёк те несколько метров, что их все ещё разделяли, и легко, распахнутой ладонью толкнул Джисона назад. Со стороны, наверное, выглядело так, будто он не вкладывал в это движение никакой силы, но этого все равно оказалось достаточно — переступив ногами, Джисон зацепился о выставленный кроссовок Феликса и обрушился вниз, рядом с ним, неловко подвернув ногу и взвыв от мучительной тянущей боли в щиколотке. Испуганно выдохнув, Феликс потянулся к нему, помогая передвинуться, распрямиться, подставляя плечо как опору, и как-то так получилось, что теперь это именно он прикрывал собой Джисона — сознательно то было или нет, но факт оставался фактом. От хищного взгляда психа, направленного на спину Феликса, в его душе что-то протяжно взвыло. Моё, сказал зверь внутри Джисона. Не отдам. Они столкнулись взглядами. Безумие против ярости, расширенные в темном возбуждении зрачки психа — и Джисон, лихорадочно просчитывавший, хватит ли сил ударить его так, чтобы сразу лишить сознания или вовсе убить, и как именно это сделать. Ну почему Джисон не был ебучим суперменом, почему, блядь, про него не снимали нормальный боевик, а? — Он не твой, — повторил псих, наклонился и поймал мгновенно захрипевшего Феликса за шею, поднял и потянул его на себя. — Посмотри на эту куколку. Какая она податливая, хрупкая, м-м-м… Сильнее сжав пальцы — Джисон понял это по мгновенно закатившимся глазам Феликса и его подогнувшимся ногам, так, что психу пришлось поддержать его за талию, — псих наклонился и картинно, напоказ провел носом от подбородка к виску, внюхиваясь и корча сладострастную рожу. — Как будет приятно сломать эту куколку, — продолжил он, — разобрать на кусочки, и всё это на твоих глазах. Я ещё не пробовал со зрителями, но это должно быть интересно… Ты должен пообещать мне, что будешь много кричать… — Я буду, — хмуро пообещал Джисон, подтягивая ближе подвернутую ногу и пытаясь понять, может ли он перенести на нее хотя бы часть веса. Ещё эта грёбаная цепь — даже если бы он сейчас встал, то дотянулся бы до них обоих только впритык, и психу достаточно было бы сделать хотя бы шаг назад, чтобы оказаться вне зоны досягаемости Джисона. Ему надо было, во-первых, заставить себя встать. Во-вторых — приблизиться к психу или заманить его к себе поближе, чтобы… Чтобы что? Как он должен был нанести удар так, чтобы в таком состоянии гарантированно его обезвредить? Как же он сейчас злился на себя за то, что плохо слушал Гуниля, кто бы мог представить. И ведь предлагал же тот научить, и чему-то Джисон даже учился — но не такому, кто же, сука, знал… И самое главное — ему нужно было придумать это всё как можно быстрее, потому что Феликс, кажется, уже терял сознание или даже уже потерял — Джисон не видел его лица из-за откинутой головы, но безвольно болтающиеся руки говорили сами за себя. — Выпусти его, — торопливо попросил он. — Он сейчас сломается, и тебе будет не с чем играть. Псих опустил голову, подцепил подбородок Феликса — хотя бы руку от шеи убрал, с облегчением вздохнул Джисон, — и уставился на него с интересом. — Слишком он хрупкий, — цокнул псих языком и мечтательно проговорил: — Ничего, тем приятнее будет удовольствие. Ничтоже сумняшеся, не обращая внимания на то, что Феликс видел и не чувствовал, что с ним делают, он неожиданно — по крайней мере, для Джисона, который до сего момента не наблюдал со стороны психа откровенно сексуальных побуждений, — он запустил руку ему между ног и помял. — Что ты собираешься с ним сделать? — настороженно приподнялся Джисон. Ему хотелось заорать, сорваться, попытаться запретить прикасаться к Феликсу, ударить этого психа, разорвать его на кусочки за то, что он причинил Феликсу боль, но кто бы знал, каких огромных усилий воли ему стоило сдержаться и принять заинтересованный вид. Псих, правда, послушно отвлекся и убрал руку: — О-о-о, — протянул он. — Ты правда хочешь послушать?.. — Конечно, — напряжённо щурясь, кивнул Джисон. — Я хочу знать, что с ним будет. — Я заставлю его улыбаться, — псих снова перевел фанатичный взгляд на Феликса и погладил его по щеке, скользнул пальцем по губам и заботливо стёр слюну. В его действиях проглядывала неожиданная, странно контрастирующая с уже начавшими наливаться красным отпечатками пальцев на шее Феликса, нежность. — Он будет подчиняться мне, ползать передо мной на коленях, бояться меня и восхищаться мной. Я испорчу его красивое личико, и все отвернутся от него в страхе, и только я буду знать, каков он внутри. Моя лучшая куколка, вершина коллекции, она принесет мне столько удовольствия, как ни одна другая раньше… Закончив эту прочувствованную речь, он снова провел по щеке Феликса и вдруг сжал пальцы под челюстью, заставляя того открыть рот ещё сильнее. Плюнул в него и одним сильным движением вдруг отправил безвольного Феликса на пол. Панически глядя на распластанное бессознательно тело, на то, как псих расстегивает джинсы в очевидном намерении, Джисон панически пытался сообразить, что же ему делать. — Стой! — отчаянно вскрикнул он. Притормозив, псих повернул в его сторону голову, и это само по себе уже было невероятным успехом. Теперь следовало сказать что-то такое, чтобы отвлечь его, заставить приблизиться и не ждать подвоха… Что-то неожиданное… Он достал из своего подсознания то, что никогда бы не посмел в реальной жизни, и то, из-за чего Джисон, считай он так на самом деле, мигом побежал сдавать себя психиатру. Но сейчас ему требовалось поверить в это изо всех сил, втиснуться в звериную шкуру и самому стать зверем. Он выплюнул: — Я тоже этого хочу. Псих недоумевающе нахмурился. — Чего? — спросил он. — Сломать его, — кивнул на Феликса Джисон. — Он так и напрашивается, неужели ты не видишь? Сам провоцирует и просит каждый раз, и никто, кроме нас с тобой, этого не понимает. Он импровизировал на ходу, откровенно не понимая, что несёт, но вспоминал ту сцену на лестнице с Хёнджином, свои попытки изобразить Криса, свое желание поставить Хёнджина на колени, заставить его оттопырить голую задницу и выпороть за все его игры и издевательства — и мысленно попытался перенести эти все чувства на Феликса, посмотреть на него другими глазами. Хотя бы ненадолго. Или хотя бы попытаться представить, что вместо Феликса там лежит Хёнджин, собрать всё раздражение, чтобы его выместить, отомстить, унизить… — А в этом что-то есть, — задумчиво проговорил псих. Джисон старательно растянул губы, в этот самый момент как раз отчётливо понимая, что даже если бы на полу находился изломанный Хёнджин — наверняка уже пострадавший бы гораздо сильнее, с его-то языком и несдержанностью, — то он все равно не смог бы захотеть причинить ему боль на самом деле. — Конечно, есть, — подтвердил он, кусая губы. — Позволь мне принять в этом участие. Я так долго стремился к этому, и когда ты нас похитил, я испугался, но когда ты сказал, что мы думаем одинаково… Псих с интересом слушал, рассматривал Джисона, но его правая рука все равно продолжала теребить пуговицу джинс. Выпуклость в районе паха Джисон старался игнорировать как факт, потому что дальнейшее, что эта выпуклость подразумевала, он не мог даже представлять сознательно. Почему-то он чувствовал себя практически в безопасности, словно оказался здесь за компанию, неясно, почему, но почему-то имел здесь право голоса… Псих перебил его с мерзкой улыбкой, снова заставляя Джисона почувствовать, что он ошибается, — опять. Снова. — Нет. На тебя, щекастик, у меня совершенно другие планы. — Какие? — напрягся Джисон, забыв, почему ему не стоило этого делать, и тут же расплачиваясь за это очередным приступом головной боли. — Я отомщу тебе за то, что ты сделал, но позже, когда закончу с куколкой. — Что я сделал? — почти панически переспросил он. — Ты украл у меня моё. — Псих убрал руку от ширинки, развернулся всем телом к Джисону и агрессивно оскалился. — Но я ничего не крал! — Не смей притворяться! — заорал псих, брызгая слюной. — Ты забрал его! — Да кого? — Моего брата! — Да какого, блядь, брата? — Чонина, ты, тупой идиот! — вышел из себя псих и резко приблизился, не давая Джисону переварить новости. Опираясь только на одну ногу — вторая болела так, что даже малейшее движение ступней вызывало судороги до самого бедра, — Джисон подтянулся, сел и прижался спиной к стене. Уставился на психа ошарашенными глазами: в смысле, блядь, брат Чонина? Он только сейчас — спустя столько времени — растерянно осознал, что понятия не имеет, то есть не имел, как зовут того самого брата Чонина, которого он тогда спугнул при знакомстве. Да у него вообще в голове не укладывалось, что такой псих мог и по мелочам издеваться над младшими в компании других мудаков и одновременно похищать людей, потому что ему всегда казалось, что маньяки — люди крайне необщительные и не имеют друзей! Псих — брат Чонина — Хаюн — подступил к нему совсем вплотную. Его лицо налилось краснотой, исказилось уродливой яростью, и Джисон вдруг осознал, что может дотянуться до него, даже не вставая. И что, возможно, другого шанса уже не будет, потому что до другого шанса он может не дожить. В ушах у него, словно наяву, прозвучало голосом Гуниля: «Если решился — делай», и, не давая себе засомневаться, Джисон резко, со всех оставшихся у него сил, пнул психа под колено. Получилось куда слабее, чем он ожидал — не повезло, но все же тот обрушился на пол. Конечно, Джисон предпочел бы, чтобы тот скорчился от боли, отвлекся подольше, чем на секунду или две, но все же то, что нужно ему было — шею психа в непосредственной близости от своих рук, — он получил. С неописуемым наслаждением, близким к ментальному оргазму, он вцепился психу пальцами в трахею, попытался ее выломать. Захрипев, псих поймал Джисона за запястье обеими руками, силясь отодвинуться, но не смог. То ли всё дело было в том, что Джисон всё-таки, слишком сильно восхищаясь Чанбином, кое-как пытался качаться весь последний месяц, то ли он просто слишком сильно хотел жить, то ли фортуна оказалась на его стороне, но сил у него вдруг оказалось очевидно больше, по крайней мере, в судорожно сжимавшихся пальцах. Вместо того, чтобы сопротивляться дальше, псих вдруг выбросил руку вперёд и сжал ее на горле Джисона, почти профессионально передавливая сбоку сонную артерию. Осознавая, что ещё секунд двадцать — и он потеряет сознание, а там уже всё, без вариантов умирать, Джисон всем телом навалился на психа, используя свою тяжесть как оружие, заставляя рычаг руки психа сложиться в локте, подломиться. Под пальцами что-то хрустнуло, псих, взвыв, сжал пальцы ещё сильнее, и Джисон в отчаянии, чувствуя, как мутится в голове, хватанул ртом воздух. Шла игра на выдержку, на силу и здоровье: кто из них окажется живее и способнее, чья тактика с большей вероятностью поможет выжить, чье телосложение — продержаться дольше. И раньше замечая за собой, что без проблем переносит слабую или среднюю равномерную боль в течение длительного времени, Джисон мысленно впервые в жизни вознёс хвалу эволюции, которая породила такое уебище, как он, и, упёршись коленом, безжалостно довернул горевшее диким огнем запястье. Под пальцами снова влажно хрустнуло, псих с каким-то судорожным сипящим кашлем отдернул руку, схватился за шею, не обращая уже на Джисона никакого внимания, зашлепал губами, пытаясь втянуть воздух, но бесполезно. Что-то темное показалось меж этих губ, ещё мгновение — и струйка крови прочертила почти черный в этом освещении след вниз, к полу. Кажется, беспокоиться об опасности с его стороны больше смысла не было никакого. Спохватившись и все ещё тяжело дыша, Джисон переполз… попытался переползти ближе к Феликсу — снова остановила цепь. Яростно взвыв, он раздраженно дёрнул ногой и просто-напросто, поймав за кроссовок Феликса, потянул его к себе, наплевав уже на всё, потому что банально запаниковал. Его снова затошнило, повело в сторону — он подумал, что из-за приложенного усилия, — однако бессознательный Феликс оказался уже совсем рядом; Джисон подхватил его под плечи, притянул ближе. Голова безвольно мотнулась, и вдруг, охваченный страшным подозрением, он зашарил пальцами по его шее, пытаясь найти пульс, но не находил, не мог, и его накрыло приступом злости, потому что так не могло было быть, не должно было быть, никак, ни за что!.. Уткнувшись носом в плечо… Феликсу, он отказывался называть его телом, он завыл горько, жалобно, словно ребенок. В конце концов, обессилев, он аккуратно уложил Феликса рядом с собой, сам улёгся рядом на бок и прижался к нему всем собой, уверяя себя, что тепло ему не кажется, что это не остатки его собственного тепла после их объятий, и закрыл глаза. Поглотившая его тьма эпизодически чуть расступалась, пропуская какие-то картинки и звуки. То перед глазами Джисона мелькнул разозленный и встревоженный Крис, одетый так, как он ни за что не мог бы себе вообразить — в темной форме, с шевронами, в бронежилете и шлеме, с автоматом в руках. То почудился чей-то знакомый ласковый и родной голос рядом, уговаривающий потерпеть немного, что всё это скоро закончится, то вдруг Джисону показалось, что его обнимает и нежно целует куда-то в лоб Сынмин… Потом сознание окончательно залил болезненный туман, и на этом всё закончилось окончательно, как и обещал тот самый голос.