Я не могу себе этого позволить

После срыва ему запретили посещения. На самом деле всего на несколько дней, показавшихся Джисону бесконечными, но тем не менее. Правда, он заслужил этого, более того, ему крайне необходимо было одиночество — и Джисон понимал это и без объяснений Чону или Юны. После той абсолютно отвратительной сцены, что он устроил Чанбину — с подвыванием, истерикой, полным отсутствием контроля происходящего настолько, что, не обращая внимания на боль, на гипс и бандаж, он попытался слезть с кровати и сбежать, но в результате лишь чуть было не тюкнулся головой, вырвал себе капельницу и потерял сознание от слишком резких движений; и, если бы не хорошая реакция перепуганного нахрен его неадекватностью хёна, то Джисон вполне мог бы себе заработать что-то похуже, чем еще несколько одиноких дней в постели, — в общем, он заслужил, честное слово. Юна-сси не постеснялась пересказать ему в подробностях, да и выражение лица Чанбина в те недолгие минуты, когда он уже пришел снова в себя — он и потерял-то сознание на пару минут всего буквально, — и до того, как Чанбину велели уйти, точнее, уехать, говорило само за себя. Чанбин, кажется, себя накрутил, и у Джисона не было никакой возможности убедить его в обратном. Хотя, наверное, и хорошо, потому что если бы у Джисона все это время имелся под рукой телефон и он мог бы звонить и писать своим друзьям абсолютно в любое время, то, вероятно, к текущему моменту, с его-то нестабильным настроением из-за удара головой, он бы откровенно задолбал своими истериками и внезапными приступами обожания их всех. Чону-сси зашел к нему всего минут на десять, сказал, что происходящее в общем и целом вполне нормально, как бы Джисона ни пугали перепады настроения, и что он добавит к утренней горсти таблеток еще парочку для стабилизации этого самого настроения и психики в целом. По форме одной из таблеток Джисон даже узнал уже ставший знакомым и родным ему за последние несколько лет пароксетин, от чего даже почувствовал некое облегчение, потому что именно этот вид антидепрессантов подсознательно ассоциировался у него с наступающим через какое-то время состоянием внутреннего облегчения, словно все время натягивающуюся в голове струну не рвали одним движением, а ослабляли потихоньку с каждым днем. Про алпразолам он раньше не слышал, но Хеншик — медбрат, выдававший таблетки, — ему пояснил, что это как раз против фобий и «доктору лучше знать, что тебе прописывать», на чем он и смирился, и перестал допытываться дальше. В общем, с остальным Чону послал его к Юне. И говорить про то, как Джисону жаль, что это случилось, и про то, почему он вообще так среагировал на себя самого, и искать, что именно послужило спусковым крючком конкретного срыва, и так далее. И отдельно уточнил, что в палату принесут небольшое зеркало и положат в тумбочку так, чтобы Джисон мог дотянуться до него в любой момент, если у него возникнет вдруг таковое желание. Потом, уже к вечеру, после традиционной физиотерапии, пришла Юна. Джисон почему-то думал, что ему будут втирать про всякий бодипозитивизм и тому подобное говно — да, тысячу раз да, ребенок не самой продвинутой Малайзии, Джисон был рожден с конкретными убеждениями, а иные заполучил уже во взрослом возрасте, как, например, под влиянием Джиёна уверился, что в первую очередь то позитивно для тела, что здорово, а не иначе, — и он не собирался от своих убеждений отказываться. Однако Юна неожиданно заговорила про ксенофобию и самоидентичность. Они начали издали. Джисона попросили рассказать о том, что случилось, и он вспомнил их с Чанбином разговор про пластические операции. Проговорил — с кучей наводящих вопросов, правда, потому что сформулировать все самому у него попросту не выходило, — то, как изменился абсолютно каждый из тех, с кем он дружил, каким это стало для него шоком, как он смотрел на видео, как разделял себя и того Джисона, которого видел на видео, насколько другим человеком он ему сразу показался, хотя он и не понял, почему. Каким неприятным, чужим, агрессивным, хотя никаких признаков агрессии, злости или хотя бы раздражения тот Джисон не показывал, а, наоборот, был весел и улыбался. И, когда он сам вместо своего привычного отражения, пусть и в синяках, увидел именно того Джисона, он буквально запаниковал, как будто его запихнули в чужое тело… — Юна-сси, — нерешительно продолжил он. — Мне было так противно, как будто, я не знаю, увидел что-то такое неприятное, как… Вот знаете, есть же такая штука, когда боишься, когда много мелких круглых отверстий? Я забыл, как называется. А, да, трипофобия, спасибо, я как-то раз посмотрел в сети прицельно, меня чуть не вырвало, честное слово, — так и тут то же самое, я просто не мог сдержаться, мне просто надо было перестать это видеть, сбежать, убрать куда-нибудь подальше, как будто если бы я это не сделал, меня бы разорвало тут же, правда… Это вообще нормально? Юна-сси кивнула. Это нормально, сказала она и закатила целую речь, про эволюцию, про то, как возникали вообще фобии и зачем они нужны были — чтобы человек инстинктивно реагировал отвращением на болезни, опасность или возможных переносчиков, — про то, какие типы фобий вообще бывают — изолированные или общие, страх и, собственно, фобии, — к каким видам заболеваний их принято относить и как лечить. Затем она спросила, была ли у него такая же реакция, когда он смотрел не на свое отражение, а видел себя в записи. Джисон задумался, вспоминая, — нет, ему не приходило ничего такого в голову, и да, его бесил этот Джисон, казался стремным, противным, отвратительным, но вроде бы ничего такого он не испытывал, даже если представлял, что тот человек, сидящий у дивана с Ликсом — он сам, а вот когда вспоминал отражение-изображение себя в телефоне, то сразу снова начинало тошнить. Он, кажется, ушел в себя, размышляя, слишком глубоко, потому что очнулся только от прикосновения Юны, протягивающей ему телефон с уже открытым видео, которое оставалось только запустить, что Джисон, собственно, и сделал, уже подсознательно готовясь к неприятному сюрпризу. Сюрприз, правда, оказался не настолько неприятным, насколько он боялся, потому что, помимо него самого, в кадре оказался Инни — этот новый, безумно красивый Инни, — с которым они изображали какой-то непонятный танец, дёргая руками, посматривая друг на друга с улыбкой и хихиканьем, и примерно девяноста процентов реакций этого другого Джисона он более чем понимал, потому что и смеялся тогда же, когда и тот, причём непроизвольно, и всё остальное, и руки бы убрал тогда же. Сложно это все было, в общем. — Не-а, настолько не раздражает, — помотал он головой, возвращая телефон обратно и зевая. — Давай определим границы? — предложила Юна-сси, и в следующие полчаса они старательно определяли, какие именно вещи на практике триггерят Джисона, пока он не начал путаться и зевать все чаще, и та не предложила продолжить на следующий день. Оставшись один, он думал, что уснёт, как только положит голову на подушку, но нет. По закону подлости, хотя и спать хотелось аж до трясущихся рук, беспокойному мозгу срочно потребовалось обдумать все, что накопилось в голове за этот безумный день, начиная с рассказов Чанбина, показанных им фотографий и видео (и Юной-сси, да), и заканчивая тем, что он узнал сегодня про связь специфических фобий и обсессивно-компульсивного расстройства. Юна-сси рассказала про самоинициирование приступов паники, и он неожиданно обнаружил параллели со своей застарелой социофобией, то стихавшей, то словно просыпавшейся после отдыха и напоминавшей о себе с новой силой, которую, кажется, он сам и пробуждал каждый раз заново, накручивая себя до чуть ли не невменяемого состояния. Да что там социофобия, к полуночи Джисон довспоминался до того, что вспомнил тот единственный раз, когда схватился за нож и чуть было не перерезал себе вены — довспоминался и понял, что тогда с обычного «мне хуево в одиночку» до стадии «я не могу дальше жить» тоже накрутил себя сам, потому что ну совпадало же, один в один, он травил себе душу и растравливал рану раз за разом, день за днём, чуть ли не с восторгом вцепляясь в отрицательные мысли, радостно раздувая костёр самообвинения, и ничего удивительного, что в какой-то момент его психика просто не выдержала нажима. Нет, возможно, дело было еще и в том, что сейчас у него в принципе было другое состояние, другой гормональный фон, но тем не менее, как сказала Юна-сси, умение правильно вести себя в состоянии стресса сберегает от множества проблем и ещё большего количества диагнозов. Нервы экономит, в общем. Потом его мысли перескочили снова на пластическую хирургию. В Малайзии не делали культа из возможности перекроить собственное лицо кардинально, и Джисон, в общем-то, и раньше ловил себя на мысли, что ему самому странно, когда люди меняются слишком сильно, словно становятся другими людьми или натягивают маски на себя настоящих. Да, это утверждение пестрело логическими дырами на каждом шагу, и, задумываясь об этом сейчас, он видел их все наперечет, но когда его или чьи-то ещё внутренние тараканы шли в ногу с логикой? Знание того, что какой-нибудь Минхо делал кучу операций — а он делал, потому что Джисон видел его подростковые фотографии в сети, — почему-то совершенно не трогало его, как аналогичное знание и про Джинни, и про Ликси, но вот хён, то есть Чанбин… Как будто то, что Джисон знал, как тот выглядел раньше, как тот выглядел на самом деле (он мысленно выделил эти слова, усмехаясь потолку оттого, как иронично это звучало), позволяло ему относиться к текущей версии Чанбина как-то иначе, как будто тот сейчас был не настоящим, не искренним, блядь, в конце концов, ни хера не Чанбином. Не его хёном. При этом Чанбин оставался им, как Инни оставался его Инни, как Сынмин, в конце концов, оставался все той же восторженно-занудной доебистой скотиной (за что Джисон его обожал от всей души), и одновременно Джисон все равно не мог не думать о том, что с ними что-то не так. Как не мог не думать, что что-то не так с ним самим, давайте смотреть правде в глаза. Вот почему его так накрыло — все по той же причине. Вместо него из отражения теперь тоже смотрел кто-то очень похожий, но другой. Да, кажется, наверное, возможно… да точно, блядь, он же айдол, так что точно более красивый, чем раньше, — но другой. Мог ли Джисон доверять себе после такого, себе и тому, кем он стал за эти три года? Да, его бесили эти щеки не по-детски, но поступать настолько кардинально и делать полноценную пластику, чтобы избавиться от части себя, от того, что делало его — им? Да, наверняка, не только от щёк, если судить по виду остальных — наверняка и какой-нибудь нос покромсали, хотя Джисон не успел обратить на него внимание в отражении, и глаза тоже будто бы стали шире, но… Отдельным предательством своего тела он счёл то, что лицо, которое он носил, ощущалось настолько естественно, что он даже не заподозрил неладного, хотя, кажется, и трогал себя за щеки в последние дни, и глаза тёр, и вообще что только ни делал, но не заподозрил неладного, пока не увидел себя со стороны. Как будто это было естественно, нормально, как будто он уже родился таким, и… Неведомым ассоциативным путём его мысли перескочили на Криса, милашку Криса. Джисон привык его детскому лицу, за которым прятался вполне себе жёсткий взрослый разум, но — шайтан с ней, с пластикой, — в клипе, который ему показал Чанбин, Крис был с макияжем, который точно так же кардинально менял его внешность, делал его взрослее, сексуальнее, и точно так же Джисон не знал, как он должен к этому относиться, считать ли косметику, особенно такого уровня, таким же обманом с изменением внешности, только что лишь непостоянным? Нет, логически рассуждая, он не должен был считать обманом ни косметику, ни пластику, потому что человека-то внутри они не меняли. Крис оставался Крисом, Минхо — Минхо, а Джисон, блядь, Джисоном. Наверное. Правда, он и без пластики понятия не имел, кем был к этому моменту. Каким вообще он был? Что из того, что все ещё бултыхалось в невнятном бульоне мыслей, оставалось от того человека, каким он являлся три года назад, а что оказалось привнесено, но он этого не понял и не заметил? Оставался ли он сам тем же самым Джисоном, которым был те три года назад? Существовал лишь один-единственный способ это проверить. С трудом пододвинувшись к тумбочке, он потянулся за зеркалом. Старательно не глядя, переложил его к себе на живот и потянулся к выключателю небольшого ночника на бортике кровати. Палату озарил мягкий, тёплый свет; как Джисон мог рассуждать о своей внешности, если видел в зеркале себя только мельком? Какое он имел право так лицемерить? Ручка зеркала неприятно холодила ладонь. Зажмурившись, медленно, по сантиметру, он потащил его вверх, упёр в живот так, чтобы отражалось собственное лицо, и приоткрыл один глаз, как будто пытался обмануть самого себя, сделать вид, что не смотрит и не видит совсем ничего. А потом фыркнул, рассмеялся над собственной глупостью и, не задумываясь, повернул зеркало к себе лицевой стороной. С того ракурса, с которого смотрел он сейчас, в зеркале отражался вовсе не тот кукла-Джисон, Джисон-пародия и марионетка, подделка, а вовсе даже непонятно кто с тройным подбородком — естественно, так упираться им в грудь-то, хорошо хоть не с пятерным, — с синяками под глазами, надутыми губами и обиженно моргающий. На обычного, повседневного Джисона трехлетней давности отражение, правда, походило ещё меньше, но что уж он теперь мог поделать. По крайней мере, оно не пугало… вроде бы. Кажется. Снова закрыв глаза, он подышал на счет, пытаясь очистить мозг по совету Юны-сси от сторонних мыслей, которые опять принялись заводить его куда-то не в ту сторону. Не желая накручивать себя, Джисон считал туда-сюда, делал размеренные, неторопливые вдохи и, только ощутив себя снова спокойным, уставился в зеркало снова. Чуть поднял его. Что ж, если говорить серьезно, то после операции на глаза он выглядел куда лучше. Щеки… если улыбаться, то щеки еще оставались, вылезая из ниоткуда. Он их не отрезал, что ли? Что вообще можно было сделать со щеками еще? Почему он как походил на белку раньше, так и остался ею же, а тот же Чонин, например, казался самым совершенным творением скульптора? Ему хоть щеки не отрезали? К ночи Джисону приходили в голову очень странные предположения, да. Все ещё раздумывая над ними, он отложил зеркало и улёгся поудобнее, уставился в окно. Хотел бы он все помнить… Где-то на этой мысли он всё-таки уснул и проснулся уже на следующее утро от громких голосов из-за двери, которые буквально били по мозгам. — Посещения сейчас запрещены, — громко повторил кто-то, кажется, Ёнмин-сси, его основной лечащий врач-травматолог, но Джисон не ручался, у него вообще на голоса память была так себе. — Пожалуйста, я сожалею, что вам пришлось проделать такой путь, но состояние пациента не подразумевает сейчас общения с кем-то, помимо персонала. — Но что не так с его состоянием? — спросил кто-то, кого Джисон даже не узнал, хотя уверен был, что слышал этот голос раньше неоднократно. — К сожалению, эти данные конфиденциальны, — отрезал Ёнмин-сси, и после этой фразы, услышав характерные нотки, Джисон уверился, что это был он. — Прошу вас покинуть территорию больницы. О дальнейшем режиме посещения пациента вы сможете узнать по телефону. — Вы всё время так отвечаете, — возмутился кто-то третий, — мы его друзья, члены его группы, в конце концов, это мы платим за его лечение! Его перебили, заговорили глуше, и Джисон в дальнейшем разбирал только отдельные слова, пару раз, кажется, услышал своё имя, и потом ему показалось, что заговорил Чанбин — но дверь так и не распахнулась, хотя, честно говоря, он ждал, одновременно и с нетерпением, и с неизвестно откуда взявшейся усталостью. То ли всё-таки недоспал предыдущей ночью, то ли опять ел плохо — хотя обещал же хёну не заставлять о себе беспокоиться, — то ли просто очередной эмоциональный скачок психики вверг его в неясную апатию. В любом случае, от его желаний сейчас, судя по всему, не зависело абсолютно ничего. Минута шла за минутой, скапливаясь и превращаясь в десятки, а десятки превращались в часы, и он все лежал в каком-то неясном апатичном ступоре, практически не шевелясь и лишь изредка поворачивая голову. В окне плыли облака, моросил дождь, и Джисон вдруг понял, что понятия не имеет, какое сейчас время года. Хён, конечно, говорил, но он банально не запомнил. Интересно, сколько прошло точно времени, если подсчитать до дня? Что вообще происходило в эти дни? Скучал ли по нему кто-нибудь? Он моргнул, внезапно осознав, что думает так, будто отсутствовал все эти годы, а не просто потерял память. Следовало, наверное, задаваться вопросом, скучают ли по нему сейчас, но тут он уверен был, что скучают — иначе бы не приехали втроём с утра, пытаясь пробиться сквозь запрет на посещение, и ведь дошли же до самой палаты, и только там наткнулись на врача! Ах, если бы Джисон мог ходить, он бы вышел к ним сам, поздоровался, обнял бы. Или он мог просто покричать, и те бы наверняка тогда ворвались бы в палату, несмотря на сопротивление, но он почему-то даже не попытался, только лежал безвольной тупой гусеничкой — и продолжал лежать, к слову, — и молчал, морально обессилевший и уставший донельзя. А ведь ему нужны были силы. Джисон скосил глаза на часы — до прихода физиотерапевта оставалось меньше часа, — и после него, хоть и движений с тем было минимум, он уставал так, будто не дрыгал ногой и рабочей рукой, не шевелил пальцами, а собирал рис целый день. Но сил действительно не было и без того, ни физических, ни моральных, и даже думать особо не получалось, не то что ни о чем серьезном, но даже и о вроде бы простых вещах. Мысли текли, как река Хан в жаркий день, то есть примерно никак, ещё и пованивали тухло самосожалением. На что-то большее его тоже уже не хватало. В результате он задремал снова, и в каком-то полусне так и находился остаток дня. Почти не просыпаясь, отработал физиотерапевта, проигнорировал еду оба раза, потому что та требовала слишком много усилий, и банально не отвечал на вопросы пришедшей Юны-сси, хотя и слышал их более чем отлично. Но ему необходима была эта пауза, этот побег в сомнамбулическую тишину от всех и вся, и в первую очередь от слишком давящей реальности. Конечно, он чувствовал себя слабаком, но отчего-то даже не стеснялся этого, хотя и не радовался тоже — в таком состоянии он банально неспособен был на продуктивную реакцию, ему и так не хватало сил на то, чтобы просто существовать, куда аж там хоть чем-то делиться. Апатичное сонное равнодушие сменилось полноценным сном только к ночи, и, ощущая, как затягивает сознание все глубже и глубже, Джисон в очередной раз своей не слишком длинной жизни не желал просыпаться.