Я не могу себе этого позволить

Удивительно, но Юна-сси ошарашила Джисона вопросом в самом начале сессии так, что он как забыл о своем желании поговорить о личной жизни, так и не вспомнил о нём, пока не вернулся на ночь в палату. И даже, уже вернувшись, сползав в душ (бандаж в обед уже снова заменили на предыдущий, более удобный и оставляющий свободным вторую руку) и устроившись в кровати с ноутбуком, он так и продолжал крутить в голове новые открытия. Юна-сси уточнила, насколько в голове Джисона живы классические азиатские культурные особенности восприятия в духе приравнивания родителей к богам, и спросила у него, кто же занимает освободившееся место бога в его голове теперь, когда с родителями отношения он порвал. Вот тут Джисон задумался и охренел, потому что так-то, на секундочку, как расстроившись тогда от отсутствия родителей в первые дни, он буквально больше о них и не вспоминал совсем — ну, если исключить те самые сеансы психотерапии, — и совершенно, вот ни минуты не страдал от того, что ведёт себя неуважительно, является плохим сыном или типа того, хотя года три назад, например… Уф. Уф. Когда Юна-сси повторила вопрос «кто?..», шутка Минхо про «папочку» сразу заиграла другими красками. — А если я скажу, что я с ним встречаюсь, мы будем говорить про инцест? — безнадежно спросил Джисон у Юны-сси. — Только про бессознательный перенос, обещаю, — улыбнулась та. — Но, учитывая твои упоминания про стремление к неосознанному подчинению, эту тему обсудить в принципе нам бы не помешало, как ты считаешь?.. Тяжело вздохнув, Джисон кивнул. И теперь, привычно пялясь в потолок, он думал, сколько в его уважении к Крису уважения к родительской фигуре в целом, по умолчанию, а сколько — к нему самому, как к человеку, обладающему лидерскими качествами, человеку, которого он, по-видимому, любил. Позволял ли он тому слишком многое из-за того, что не смел ему прекословить или принимал его требования как должное из-за того, что воспринимал неправильно? Блядь, как же это всё было сложно. И эти его противоречия, которые его терзали с первого дня и которые Джисон только-только начинал осознавать, из-за которых он подавал окружающим смешанные сигналы… И слишком много навязчивых мыслей, что постоянно крутились в его голове, нервируя, раздражая и заставляя немного параноидально подозревать худшее. Интересно, вот он подумал «позволял Крису слишком многое» — а происходило ли всё именно так? Или это Крис ему позволял что-то? Как это работало? И почему Джисон хотел сбежать? Почему он не мог остаться и просто дружить с ними со всеми — ну вот как Чанбин? Хотя на последний вопрос ответ у него был. Потому что не смог бы. Находясь рядом с любым из них, он словно забывал обо всем, что его тревожило в минуты одиночества, лишь в редкие мгновения тишины снова ощущая наплыв отвращения к себе и из-за того чувствуя ужасную вину, потому что, если бы он был нормальным партнёром, он бы даже мысли о подобном не допускал. Ладно. Блядь. Ладно. Не сегодня, решил он, сползая пониже в кровати, укладываясь головой на подушку и притягивая к себе телефон с уже открытым плейлистом их собственных песен. Пожалуйста, можно не сегодня?.. *** Приход Чонина Джисон проспал примерно так же, как просыпал раньше вечно приход Чанбина. Утром просыпался на очередные уколы и забор крови — новенький, очень разговорчивый медбрат сообщил по секрету, но громким шепотом, что «перетряхнули там всё и вся, и поувольняли пять человек, а меня перевели с орита». Подсознательно чувствуя вину, потому что это явно было из-за него, Джисон покивал, а потом, стоило издевательствам закончиться, уставился в потолок и вновь задремал — пока не почувствовал вдруг на лице чьи-то прохладные руки и не открыл глаза в лёгкой панике. Чонин, сидевший перед ним на краю кровати, словно сошел с одной из тех его множества фотографий на сайте, твиттере или Инстаграмме. Джисон, наверное, с минуту пялился ему в лицо, пытаясь осознать, что тот настоящий, а Чонин пялился на него в ответ. Чонин опять, как и на фото, выглядел словно супермодель. Конечно, Джисон уже неоднократно успел прочитать в сети, что моделью считали в первую очередь Джинни, а во вторую, как ни странно, Ликса, но, как ему казалось, все они ошибались, поскольку разве могли они оба сравниться с холодной красотой этого Чонина? Темные глаза, острые скулы, четко очерченный подбородок, ямочки на щеках, незнакомая, непривычная худоба, просматривающаяся даже сквозь не самую облегающую, как всегда, элегантную одежду — Чонин производил впечатление с первого взгляда. И выглядел уже не тем мальчишкой, что когда-то встретил Джисона на свою удачу в переулке, но взрослым, красивым и действительно сексуальным мужчиной, от которого сложно было отвести взгляд. Джисон, собственно, и не отводил, изучал его, обводил взглядом каждый сантиметр кожи, включая мелкие, словно точки, до боли знакомые родинки в ухе и на ключице — и под его вниманием улыбка Чонина дрожала все больше, пока в конце концов не стекла с его лица, словно её и не было. — Хённим? — позвал тот и очень жалобно улыбнулся; лицо Чонина мгновенно преобразилось, иллюзия холодного отстранения сгинула, растворилась и исчезла, и перед Джисоном вдруг оказался всё тот же его любимый донсен, который давно не видел своего хёна и отчаянно по нему скучал. Хён, между прочим, скучал не меньше, сам того не зная. — Инни? — широко улыбнулся ему в ответ Джисон и раскрыл руки: — Обнимашки? Быстро выпрямившись, Чонин прильнул ближе, обхватил его за шею и радостно засмеялся куда-то ему не то в ухо, не то в волосы. Даже в таком положении чувствовалась разница в росте между ними: казалось, будто Чонин, если выбирать между достаточно мелким Чанбином и дылдой Джинни (ну, или Сынмо; но Сынмо держался так, что впечатление дылды не создавал, это был солидный высокий рост), дорос почти до Джинни. Где-то тут Джисон наконец осознал, что имел вчера в виду Минхо, когда просил сначала посмотреть на самого Чонина. С первого взгляда он не заметил ничего особенного, однако стоило пройти буквально паре секунд — и его накрыло. Даже дышал Чонин сексуально. Шевелил своими длинными пальцами, дёргал бровью, вздыхал, обнимал так, что что-то в груди собственнически вздрагивало, и, блядь, даже вживую, а не только по фото он был таким немыслимым, что мозг Джисона коротило в совершенно-таки, абсолютно буквальном смысле. Теплое тело Чонина, которое он держал в своих руках, вовсе не походило ощущениями на то, что Джисон кое-как выуживал из своей дурной памяти по временам ещё до маньяка. Тогда Чонин был мальчишкой — хоть и теплым, и нежным, но мягким и домашним, — а теперь ладони Джисона легли не на мышцы под двойным слоем ткани — на напряжённый камень. Хотя Чонин и не казался похожим на Чанбина, но, видимо, телосложение и генетика не позволяли набрать уж совсем объем, но, тем не менее, за собой тот более чем следил. И не был, не был, блядь, больше мелким, не создавал тот теперь такого дурацкого впечатления, из-за чего Джисона переламывало и перемалывало ещё больше, теперь в другую сторону — в сторону воспоминаний о тех фотографиях. Явно почувствовав, как напряглись руки Джисона, Чонин отодвинулся и, всё ещё сверкая довольными ямочками, глянул ему в лицо: — Джисон-хён? Чонин, кажется, точно так же, как и остальные младшие, участвовал в этой хитрой схеме называть Джисона хёном по старой памяти — хотя раньше, кажется, прямо активно это только один Чонин и делал. Но тут, правда, Джисон мог ошибаться. Сынмин вроде бы хёном его скорее издевательски и с иронией звал, неоднократно повторяя, что ему иногда кажется, что он самый старший в группе, исключая Чана, то есть Криса. — Что, Инни? — отозвался Джисон, абсолютно не зная, как реагировать на него и даже в глаза не смотря — не мог. Вот прямо сейчас правда не мог. Совсем. — «Инни»… — повторил за ним тот, и в выражении его лица Джисону почудилось нечто грустное (да, Джисон подсматривал). — Давно меня так не называли. — А, ну да, это же теперь должно звучать как «Айени»? На американский манер, да? — спохватился Джисон.— Хочешь, чтобы я тебя называл именно так, да? — Нет! — Чонин торопливо переложил руки ему на плечи и вцепился своими паучьими пальцами: — Хён, пожалуйста, пусть будет, как раньше? Я так боялся, что все поменяется, хёны рассказывали мне, как теперь сложно, но я смотрю на тебя, и ты всё тот же, всё такой же, правда? — Я не знаю, как было «как раньше», Инни, — Джисон тяжело вздохнул, снова ощущая вину за то, что у него абсолютно не получалось сохранять дистанцию и не причинять ни им, ни себе лишней боли, — но ты же мне расскажешь? — Обязательно! — Чонин рассмеялся, демонстрируя ровную, красивую улыбку — тоже, что ли, брекеты успел поносить, как Сынмо? — И ты мне расскажешь, и мы поговорим, как в старые времена, да? — Мы давно не говорили? — протянув руку, Джисон взъерошил ему темную чёлку, поразившись тому, какими мягкими на ощупь оказались пряди. — Слушай, я думал, что ты сейчас с крашенными волосами? Вроде и Чанбин показывал, и в сети фотографии с розовым цветом… — Вчера перекрасился. — Тот горделиво тряхнул головой: — Чтобы тебя не шокировать. И ты говорил как-то, что темный мне больше идёт. Тебе нравится? — Я тебя же только таким и помню, — усмехнулся Джисон. — Как мне может не нравиться? С одной стороны, его с каждым словом, с каждой мыслью уносило всё глубже и глубже в самообвинение и ядовитую боль, с другой — график посещений, кажется, кто-то подкрутил, потому что Чонину Джисон отказать не мог вообще. Ни в чём. И тогда, кажется, не мог, а уж сейчас-то тем более, тем более в такой мелочи, как проявление симпатии. Это же был Инни, милый, добрый, доверчивый Инни, в конце концов. И, прийди он первым, Джисон бы хоть и поддался на все его действия, но потом ломался бы куда сильнее, чем сейчас. Чонин, правда, убирая руки с плеч Джисона, тут же напомнил, что не все так сахарно и радужно, громко вздохнув: — Как хорошо, что ты очнулся, хён, я так молился, чтобы бог тебя спас, и он уберёг… Прикусив губу, Джисон скользнул внимательным взглядом по его одухотворенному лицу. Не-а, Чонин говорил это абсолютно серьезно, веря в каждое слово, и Джисон передать не мог, как ему это не нравилось. Он кашлянул, скрывая неловкость: — Инни, то, что я почти ничего не помню, не значит, что я стану воспринимать твою религиозность как-то иначе. Меня спасли благодаря врачам. — Но кто вложил в их руки мастерство? — горячо возразил Чонин. — Они сами. — Джисон покачал головой, подбирая на ходу аргументы и не всегда даже понимая, откуда берутся в его голове те или иные фразы: — Только они сами, Инни, согласно твоей вере, человек создан свободным делать с собой что угодно, так? И это они выбрали сделать себя мастерами. Они не спали ночами — да о чём я, вспомни, как убивал себя Сынмо! — И это Бог создал его таким, — согласно кивнул Чонин с убеждением фанатика, окончательно выпустил Джисона и схватился за кольцо с крестом на указательном пальце, принялся его нервно прокручивать. Блядь. Неизлечимо. — Прости, — бросил Джисон. — Для меня бога нет. Ни Аллаха, ни тем более уж твоего Иисуса, который в оригинале даже не воскресал, насколько я знаю! — Ты вечно об этом говоришь, — надулся Чонин. Кажется, вот на это ему возразить было нечего. И, видимо, аргумент этот он слышал далеко не впервые — раз не потребовалось ему объяснять, что Джисон имеет в виду. Что в первой, самой старой версии Евангелия какого-то там века кусок с воскресением попросту отсутствовал, как и многие другие чудеса, будучи дописанным, досочиненным позже. — Потому что это правда, — фыркнул Джисон. — Ты как будто обесцениваешь старания Сынмина. Я что, зря его уговаривал работу бросить и спать больше трёх часов за ночь тогда начать? — Ты помнишь? — страшно удивился Чонин. — Как Сынмин тогда в нас стульями кидался? — Ну, в меня, положим, нет, но помню. Всплывает в голове что-то эпизодически, вчера вот как раз Сынмин своим приездом очередное воспоминание вытащил. Ты знаешь, он как практикант сюда прошел, никто ничего не заподозрил даже, ещё и ошибку нашел в назначениях? И потом ещё и какую-то девчонку отчитал за тупые вопросы. — И за грудь тебя потрогал, — хитро глянул на него Чонин. — Я наслышан, да, Минхо возмущён был донельзя, что, во-первых, почему не за задницу, а во-вторых, почему без него. Обещал тебя завтра всего перетрогать, чтобы проверить и чтобы Сынмину было завидно. — «Потому что увеличение жопы не является в данной ситуации важным диагностическим симптомом», — передразнил Джисон воображаемого Сынмина, и Чонин знакомо захрюкал. На камеру он смеялся совсем не так. Зато сейчас хотя бы делал это явно искренне, от всей своей хлебушковой души. — Он почти так и ответил, — выдавил Чонин наконец, всё ещё сверкая своими сумасшедшими ямочками на щеках. — Уф, не могу, мне теперь жарко! С этими словами он выверенно и грациозно — словно дикое животное, у которого каждое движение естественное, а не как модель, в духе показушника Хёнджина — поднялся с кровати и без капли смущения потянулся к фигурным пуговицам какой-то дизайнерской рубашки. Расстегнул так, словно у себя дома находился, и оказалось, что под ней он прятал простенькую, белую, почти в обтяг, майку с несоразмерно огромными прорезями под руки и надписью «stray kids everywhere all around the world». Вот что точно изменилось — так это бицепсы Чонина. Рубашка очень маскировала их, и предыдущие подозрения Джисона о стремлении того походить на Чанбина, кажется, себя оправдывали, поскольку, исключая самого Чанбина и Криса, их хлебушек казался сильнее всех остальных в группе. И ещё кое-что Джисона зацепило: эта майка явственно показывала неожиданную, непривычную худобу Чонина. Тонкие ключицы проступали в большом вырезе, грудную клетку, казалось, скрывал совсем тонкий слой подкожного жира, и вообще в целом Чонин, конечно, не казался анорексиком — Хёнджин явно был тощее — однако всё равно его внешний вид несколько напрягал привычного к его подростковой пухлости Джисона. — Ты вообще ешь хоть? — вырвалось всё-таки у него. — Конечно, хён, просто я сейчас сушусь, — укоризненно глянул на него тот. — На фоне стресса слегка разожрался, приходится возвращать форму. — Да куда уж сильнее-то? — возмутился Джисон и аж руки протянул потрогать. Конечно, сразу не дотянулся, но Чонин послушно придвинулся, присел ближе. Под пальцами мышцы хлебушка и вовсе показались ему стальными, хотя, конечно, явно уступали в объеме Чановым. Погладив его по бицепсам, Джисон потянулся к плечам, и Чонин показушно выставил руки, напряг их, красуясь. — Ну как, хён? — радостно спросил он, явно ожидая похвалы за свои старания. Кажется, эти годы пошли ему на пользу и в этом плане: Чонин наконец научился радоваться теплым словам, ждать их по умолчанию — их, а не критику и ругань — и принимать, не отказываясь, что может заслужить нечто подобное. — Мощь, — оценил Джисон. И не удержался, ввернул недавно услышанное: — Макне он топ, да? Видео, кстати, он так и не посмотрел, по крайней мере, пока что, но песню в какой-то момент послушал, ещё когда листал перед сном скинутые Крисом треки для заучивания (хотя в ней партии самого Джисона-то и не было, кстати). Милая, задорная мелодия буквально содержала штук пять осмысленных строчек и припев, но заедала и прилипала только так, и теперь, вспомнив, Джисон подозревал, что ещё вечность не сможет выкинуть ее из головы. Чонин наморщил нос и снова смущенно-радостно улыбнулся, безмолвно пожал плечами: да, я такой, я знаю, спасибо, что так меня ценишь. И снова поиграл мышцами, выставил руки иначе, повернулся боком… Однако в эту секунду взгляд Джисона задержался там уже по другой причине. На обеих руках Чонина — на внутренней стороне, недалеко от подмышек — внезапно обнаружились синяки, очень похожие на отпечатки пальцев. Конечно, да, их мог оставить Крис, мог Минхо, но почему-то Джисон сходу подумал о худшем и испугался. — Инни! — он снова потянулся к его рукам, провел руками по синякам. — Кто это сделал? — Э?.. — непонимающе заморгав, тот вывернул локоть, пытаясь рассмотреть, на что указывает Джисон. — А! Это от уколов! Вот теперь именно Джисон, кажется, здесь ничего не понимал. — Каких уколов? — нахмурился он. — Ну, обычных, для похудения, — дёрнул бровью Чонин. — Типа как подкожный жир уменьшает и рассасывает, который другими способами не убрать… Да ты не дергайся, хён, они надёжные, их всем айдолам делают! — Всем? — недоверчиво переспросил Джисон, пытаясь представить, как какой-нибудь Чанбин делает подобные уколы, чтобы сильнее были видны его и так зашкаливающие за все пределы разумного мышцы. Ну вот не верилось ему, и всё, и ничего он не мог с этим поделать. — Ну, не всем поголовно… — Чонин подозрительно смутился, и Джисон решительно уточнил: — И кому из нашей группы их ещё делают?.. — Ликсу и Джинни иногда, — пояснил тот. Вот тут Джисон завис. В его голове Ликс слабо вязался с кем-то, кто гонится за красивым внешним видом. Вот Хёнджин — Хёнджин да, без вариантов. Хотя, конечно, судя по некоторым случайным фотографиям фанатов или фотографиям с телефона самого Джисона, явно выходило, что Джисон знал его слишком плохо. В повседневной жизни Хёнджин, человек, по уши завязший в мире моды, одевался во что-то безымянно-бесформенное и удобное, лишь бы не заморачиваться. Какой там хвалёный Версаче — или кого там тот недавно представлять начал, — Джисон поклясться мог, что на половине фоток на Хёнджине его собственная растянутая толстовка, купленная в общей сумме лет восемь назад чуть ли не с рук даже не в Намдэмуне, а вообще аж в Манвондоне буквально за десятку тысяч вон. И что-то Хёнджин особо страдающим по этому поводу не выглядел. Но, в общем, Ликс… — Это вас компания заставила? — с подозрением уточнил Джисон, но, против ожидания, Чонин замотал головой. — Нет, ты что! — возмутился он. — Ну, меня точно нет, я сам хотел! А Джинни и Ликс — они же понимают, что это для их пользы, чтобы стэй нравиться больше. — То есть всё-таки заставляют, но не впрямую… — задумчиво кивнул Джисон. — Я спрошу у Сынмо, насколько это вредно. — И что ты сделаешь? — резко посерьёзнев, вскинул брови Чонин. — Чану скажешь? Так он всё равно с этим ничего не сможет сделать. — Почему? — напрягся Джисон. До сих пор абсолютно все шестеро других участников группы представляли произошедшее только в положительном смысле, даже если какие-то моменты и вызывали у Джисона вопросы — та же пластика лиц, например, или ещё что-то, он уже сходу и не помнил, что. И только хлебушек… Отвлекшись, он сбился и завис на середине мысли. А почему «хлебушек»-то? Откуда это вообще взялось? Ещё и про детей что-то в голове вертелось такое непонятное… Ладно. Джисон моргнул пару раз, возвращаясь к предыдущей причине размышлений. Только Чонин впервые упомянул о хоть какой-то негативной стороне происходящего. — То есть Крис вообще ни на что повлиять не может? — переспросил Джисон для уверенности. — Или не Крис, а кто-то из нас? — Гюёна-сси разве что уговорить на что-то, но это максимум. Если компания захочет что-то, то хуй им возразишь, у нас рабские контракты. Вроде бы надо было бы напрячься при фразе о контрактах, учитывая, что Джисон тоже вообще-то вместе с ними явно находился в кабале, но вместо этого он уставился на Чонина с приоткрытым ртом, ошеломленный и неверящий. — Что? — непонимающе дёрнул бровью Чонин. — Ты… ругаешься? — удивился Джисон, наконец заставив себя заговорить. Фыркнул, тот качнул головой: — С кем мы живём, хён? Чан вне камер разговаривает исключительно нецензурно, Минхо — когда недоволен, да и ты тоже, честно говоря, не очень сдерживаешься. Я тоже хорош, конечно, брань — это грех, и… Блядь. Джисон попросту заткнул уши ладонями, надеясь, что хотя бы это его убережёт от очередной религиозной мути — но Чонин уставился на него так обиженно и расстроенно, что руки пришлось опустить. — Хён, — отбросив всякую весёлость, начал тот, — я понимаю, что тебе неприятно, но пойми и ты меня, пожалуйста. Я верю во Всевышнего, эта вера — часть меня, и… — И я не помню её тогда, до похищения. Ничего похожего на эту веру, — перебил его Джисон, надеясь, что хотя бы это сработает, но Чонин возразил: — Но она была, хён! Я всегда верил! Просто не показывал этого! Но теперь я могу, если это не на сцене, могу свободно говорить про то, во что верю, во что все должны верить… Блядь. Да что такое-то, взмолился Джисон хер-знает-кому, но в этот раз уж точно не Аллаху. Почему тот просто не мог относиться ко всему этому адекватно? Почему из них всех именно с Чонином, которого ждал дольше и чуть ли не сильнее всех, он не мог найти общего языка, вынужденный слушать, как тот нёс отвратительную чушь и бред, и… И он остановился, поймав себя на мысли, что думает, как аппа. Один в один. Слово в слово. Словно бессознательно повторяет случившееся двадцать лет назад уже с другой позиции, точно так же непримиримо отталкивая точку зрения своего младшего вместо того, чтобы просто позволить тому быть собой. Аллах, настолько противно Джисону от себя не было очень давно. Слишком. — Инни-я, — перебил он Чонина, потому что казавшиеся долгими раздумья заняли на самом деле меньше секунды, — погоди, пожалуйста. — Что, хён? — переспросил тот, злобно ершась, готовый, кажется, к новым нападениям на свои убеждения. И, блядь, Джисон действительно теперь видел в нём себя-ребёнка, обиженного и непонятого не только миром, но и самыми близкими ему людьми. — Прости, — собравшись с духом и опустив взгляд на свои бессознательно вцепившиеся в одеяло руки, заставил себя произнести вслух Джисон. — Я не понимаю и, наверное, никогда не пойму, каково это — верить всей душой, но я не должен был так резко относиться к тому, что тебе дорого и близко по убеждениям. — Ой, хён! — вскрикнул тот и немедленно полез обниматься, словно маленький цепкий ленивец (нет, то, что Чонин оказался шире в плечах, чем сам Джисон, роли всё ещё не играло), сдавив от всей души Джисона так, что тот захрипел. — Конечно же я тебя прощаю! Я и не обижался даже, я же знаю, что ты любя, не со зла! — Но всё равно не навязывай мне, ладно? — осмелился всё-таки попросить его Джисон. — Я постараюсь понять, правда, но никогда не смогу принять хоть что-то, что впихивают насильно. — Спасибо! — чуть отстранившись, Чонин послал ему быструю улыбку. — Спасибо, что думаешь о моих чувствах, хён, хотя тебе и неприятно это всё слушать! То ли от природы, то ли в результате пластики, но Чонин сам по себе выглядел хитрюгой, а уж с тем выражением лица, что сейчас непроизвольно появилось при выражении благодарности, Джисон грешным делом подумал, что всё это был один большой тест. Не нечто значительное для всей группы, а, возможно, попытки самого Чонина прощупать новые границы допустимого. Или, может быть, даже попытка проверить, не изменилось ли что в восприятии религии Джисоном из-за потери памяти. Мелкий, хитрый манипулятор. Эту версию доказывало ещё и то, что не особо верующие (или совсем не, как тот же Сынмин) остальные нормально переносили присутствие Чонина в группе, хотя кто-то из них и упоминал о желании того уйти в монастырь в прошлом. Но, по-видимому, особо их Чонин всё равно не донимал, а, значит, это только Джисон удостоился такого прекрасного отношения. Хотелось бы верить только, что временно. Впрочем, здесь можно было сыграть в обе стороны. Возведя глаза к небу (потолку), Джисон покачал головой: — Впрочем — только не смейся — иногда я думаю, что ты был прав с самого начала и прав теперь. Возможно, это бог намекает мне, что я грешен и мне не место в светской жизни, что я должен быть наказан, и, может, мне стоит постричься в монахи?.. Уйти из группы, потому что без меня вам будет только лучше? Уже договаривая, он вдруг осознал, что шутит лишь наполовину. Конечно, без религиозной части, но в остальном он был смертельно серьёзен и в этом вопросе вдруг, неожиданно для себя, выплеснул все накопившиеся у него тревоги. Чонин заглянул ему в глаза и нахмурился, сдвинул брови, морща переносицу. — Конечно, если ты действительно захочешь это сделать, я не стану тебя останавливать и даже помогу выбрать монастырь, — рассудительно начал он. — Но если ты просто не можешь найти себе места, то уход в религию тебя не спасет, как не спас и меня. Джисон неловко кашлянул. Шутки не получилось. — Я иногда действительно об этом думаю, — признался он. — Ну, об уходе. Чонин почему-то теперь, после извинения перед ним, вдруг воспринимающийся совершенно иначе, вдруг оказался единственным человеком, которому Джисон не побоялся признаться в том, что думал, почему-то даже не опасаясь быть воспринятым неправильно. Может, из-за внимательного и доброжелательного выражения на лице Чонина, а может, по старой памяти. Оправдывая ожидания, всё, что сделал Чонин — это погладил Джисона по внешней стороне ладони. — Я всегда поддержу тебя, — тихо пообещал он. — Что бы ты ни решил в конце концов. — Даже если я решу никогда с вами не видеться? — потупясь, нерешительно уточнил Джисон. Чонин обхватил его пальцы своими и сжал, привлекая внимание и заставляя его поднять глаза: — Хён, не ты ли мне говорил раньше, что нельзя вешать нос, пока жив, даже если кажется, что силы уже кончились? Что непоправимое — это когда человек уже умер, а в остальном ещё можно всё изменить? Джисон удивлённо хлопнул ресницами. Это когда он такое говорил вообще? — После моего брата, из-за, того, что думал, что Ликс мёртв, — ответил Чонин на невысказанный, но очевидный им обоим вопрос. — Ты думаешь, я сам по себе такой умный, что ли? Нет уж, это всё вы. Он улыбался так, будто эта тема — эти темы — не причиняли ему ни капли боли. — Это действительно был твой брат?.. — спохватился Джисон, вдруг осознав, что ему в кои-то веки есть кому задать отложенные до лучшего момента и почти забытые уже было вопросы. — А, — равнодушно бросил Чонин и дёрнул плечом, — я уже и забыл совсем, что ты и этого не помнишь. Да, Хаюн… В общем, да. И нет, предвосхищая то, о чём ты думаешь, но опять боишься сказать — нёт, хён, я знаю, что это ты его убил, и я не злюсь. Честное слово. — Ты действительно?.. — Джисон не закончил — попросту не смог, язык не повернулся, но Чонин понимающе кивнул. — Я знать бы эту тварь не хотел, если бы тот всё-таки выжил, — спокойно сообщил он, как будто это было в порядке вещей, — хоть это и не по-христиански. Но я тоже человек и грешен. Мне, конечно, первое время было плохо от осознания, что это мой брат, которого я очень любил в детстве, но, во-первых, он слишком много меня бил, и во-вторых, когда мне сказали, что он издевался и убивал, представляя на месте этих бедных парней меня, то, знаешь, всю любовь к ближнему как рукой сняло. Он мне никто, я не знаю, где он похоронен или кремирован, и знать не желаю. Так что выдохни, хён, это кончилось и вообще все-таки было достаточно давно, чтобы и лично я, и даже Ликс пережили это. И ты — до аварии. Чонин смотрел ему в лицо любящим взглядом, ласково улыбался, гладил его по руке и последние слова произнес таким знакомым увещевающим тоном, что Джисон вдруг услышал в нем Минхо или даже, возможно, Криса и улыбнулся, осознав, откуда взялся такой суровый подход — от тех, с кем Чонин эту ситуацию и переживал, по-видимому. Глядя на него в ответ, он вдруг снова вспомнил те фотографии, а потом слова Минхо про «беречь свой зад» — и отчаянно смутился, причем так, как не смущался уже давно и ни перед кем, отвёл глаза и закусил губу. Вот же неуместный мозг, как же он утомил его этими дурацкими ассоциациями, всплывающими не вовремя! — Хён? — Чонин снова тронул его ладонь и ласково сжал её. — Что такое? Чувствуя, как заливает жаром щеки, Джисон отчаянно помотал головой, попросту отказываясь поворачиваться обратно — слишком стыдно это было. Аллах, он в своей жизни и не такое делал, а уж сны-то, во сне-то, почему его сейчас смущали такие невинные вещи? Ну задница и задница, причём даже не настоящая, а на фотографии, ну и что, что принадлежала она человеку, сидящему перед ним, ну и что, что с этим человеком он явно занимался при всем при том сексом в пассивной позиции?.. — Хё-ё-ён? — протянул Чонин, по закону подлости явно отказываясь спустить тему на тормозах. А вот про религию сразу же забыл, зараза!.. Вырвав у него руку, Джисон вынужденно спрятал лицо в ладонях, потому что, судя по внутренним ощущениям, сидел красный, как кроссовки Чонина — и тот наконец-то (или, точнее, к сожалению) это заметил. — Почему ты покраснел? Тебе плохо? Джисон молча вновь помотал головой. Удушливая волна стыда отпускать упрямо не собиралась — но теперь хотя бы ему перестало казаться, что он совратил мальчишку, стоило начать искать в ситуации плюсы, — и случайное прикосновение Чонина к локтю обожгло так, как, наверное, не обожгло бы и раскаленное масло. Прикосновение оказалось не случайным, но понял это Джисон, только когда Чонин скользнул ладонями к его запястьям, сжал легонько и потянул их на себя, заставляя показать лицо. Послушно опуская руки — не сопротивляться же было — Джисон всё ещё продолжил отчаянно жмуриться, с перепугу используя тактику страуса в духе «не вижу — значит, не существует». Другой вопрос, что с Чонином (да и ни с кем другим, в принципе) эта тактика не прокатывала. Чужие пальцы погладили его по линии подбородка, разгоняя мурашки, и Джисон сглотнул, ощущая, будто забыл как дышать, делая это только сознательно — тело, казалось, разучилось это делать самостоятельно, рефлекторно. На подбородке пальцы и остались, сжались и заставили повернуть голову прямо. — Открой глаза, хён, — тихо попросил Чонин своим мелодичным, журчащим голосом; Джисон открыл — и оказался с ним лицом к лицу, в плену его взгляда, настойчивого, темного, почти угрожающего. Сейчас, как никогда, Чонин вдруг напомнил ему Криса, что своей вероятной бесцеремонностью, что количеством демонов, прятавшихся за кокетливо выгнутым забором ресниц. Однако, как и в ситуации с Крисом, Джисон не находил в себе сил сказать хоть что-то, просто замерев истуканом, как последний идиот, и вновь повторяя ту же ошибку — оставляя право решать, что делать, на кого-то другого; однако он забыл, что Чонин Крисом всё-таки не являлся и что тараканы у того были совсем-совсем другие. Чонин выпустил его подбородок и вновь вернулся к рукам, опуская взгляд. Словно цепи разбили или разорвали веревки, Джисона тут же отпустило напряжение, и он выдохнул, возможно, даже, слишком громко — сраный девственник, укорил он себя. Плевать, что там было раньше, до аварии, сейчас ведь он именно так себя и вел, если задуматься, как человек с минимальным количеством жизненного опыта и потому стеснявшийся всех и вся. Отчаянно вдруг захотелось отсюда если не к Минхо, то хотя бы к Чанбину. Или наоборот, в первую очередь к Чанбину, чтобы тот обнял, спрятал от мира и от этих шестерых, обдал хвоей туалетной воды и пообещал бы, что хён всё решит. Только у него получалось такое волшебство, так — настолько — Джисон не верил даже, кажется, Крису. Вместо того, чтобы делать что-то страшное, пользуясь отвлечением Джисона, Чонин обхватил его правую ладонь и потянул выше, к своему лицу. Джисон очнулся только тогда, когда та уже легла на щеку, прижатая для надёжности рукой Чонина — и ласково тот потёрся о нее, побуждающе глянул Джисону в лицо снизу вверх, мол, что же ты, гладь, пока даю!.. Джисон погладил. Под подушечкой большого пальца обжигающим бархатом светлела нежная кожа, и теперь настала очередь Чонина прикрывать глаза. Не верилось, что только что в своей голове Джисон сравнивал его с Крисом, потому что сейчас податливый, нежный Чонин скорее напомнил ему Хёнджина, даром что тот нежным никогда особо и не был. Среди всех членов группы вдруг именно Чонин показался ему самым загадочным, самым непонятным и неизученным, посложнее инопланетянина Ликса. В случае с Ликсом Джисон хотя бы понимал, как работает его мозг, мог предсказать какие-то вещи, а в случае с Чонином — не-а. Не понимал. Совсем. И, главное, не понимал, что сделало Чонина таким за эти годы — тепличная любовь старших хёнов? Может быть, пережитая жестокость? Воспитание, или, точнее, его отсутствие в детские годы? Дурная наследственность? Единственное, что Джисон знал о нём твердо, глядя на него — это что Чонин прячет внутри себя гораздо больше, чем показывает остальным. Словно самый настоящий актер, тот доставал ту или иную маску, подходящую к ситуации, цеплял ее на себя и точно так же сбрасывал; Джисон вдруг задался вопросом, был ли тот Чонин, которого он помнил — доверчивый, любящий природу, животных и людей — ядром внутри, или только лишь очередной из этих масок, скрывающей это ядро? Не открывая глаз, Чонин повернул голову и на миг прижался губами к его руке. — Я скучал по тебе, хён, — тихо признался он и снова замолк, но как-то совсем не ожидающе, не давяще и не навязчиво, словно просто посчитал нужным поставить в известность, а не жаждал услышать ответное признание. Джисон смотрел на него и, честно говоря, поражался, каким образом этот невозможный человек мог вести себя так, мог доверяться кому-то, похожему на него, такому, как Джисон. Чонином невозможно было не восхищаться. Холодным, красивым — он снова погладил щеку — и в то же время ужасно эмоциональным и живым. Очень хотелось его обнять, прижать к себе, соединить в голове того Чонина, что он помнил, с тем, которого он видел сейчас, воедино. Да и почему он должен был себе отказывать? Уже убирая руку от его лица и взамен притягивая того ближе к себе за плечи, Джисон вновь встретился с его горящим взглядом и спохватился: вот почему. Потому что он сделал бы Чонину хуже, сближаясь. Уже делал, обнимая. Но Чонин с таким энтузиазмом рванулся навстречу, как только понял, что от него хотят, так безнадежно вжался в Джисона и спрятал лицо в его растрёпанных волосах, что не хватало духу его оттолкнуть вновь. По каким-то немыслимым причинам это объятие оказалось нужным не только самому Джисону, но и этому маленькому, хитрому доккеби тоже. Только вчера Джисон уже чувствовал, как расслабляется в его объятиях Сынмин — и Чонин точно так же, словно ощутив себя в безопасности, расслабил плечи, сгорбился и с облегчением выдохнул. Был ли Джисон для младших точно таким же безопасным местом, каким был для него самого Чанбин? И смущение его уже незаметно куда-то делось, смытое привычной уже мыслью, что Джисон идиот и не интересуется жизнью своих близких. — Как ты, хлебушек? — ласково погладил он Чонина по спине. — Не знаю, — пробубнил тот. — Ты смущаешься, и я смущаюсь. — Серьёзно? — Джисон чуть отстранил его за плечи и глянул наконец в лицо, осмелился посмотреть полноценно — и теперь Чонин, краснея, прятал взгляд. — А ты-то вдруг чего?.. — Ну, знаешь, воспоминания там… всякие, про объятия и не только. А ты не помнишь, — выдавил тот. — Ага, то есть проблема та же самая, — с облегчением констатировал Джисон и наконец-то сознался: — Я-то просто фотки в переписке глянул. — Какие? — удивился Чонин, но спустя секунду, судя по изменившему выражению лица, его настигло осознанием и ударило, будто пыльным мешком по голове, и он, опустив голову, стукнулся лбом о плечо Джисона — хорошо хоть, что о здоровое — и заскулил: — Нет, только не это… — Ага, именно оно, — фыркнул Джисон и снова провел рукой по его расслабленной спине: — И Минхо ещё наговорил, кхм, всякого. Так что, жопой чую, думаем мы примерно об одном и том же. — Жопой? — изумлённо отодвинулся Чонин и уставился на Джисона в упор. — Что? Мгновение Джисон непонимающе смотрел на него в ответ, а потом до него дошло, что он ляпнул, и он, не выдержав, согнулся пополам, заржал так, что сходу выступили слёзы, и то, что рядом точно так же накрыло Чонина, ситуацию вовсе не улучшало. — Ой, хён… — В результате того отпустило первым, и тот выпрямился, вытирая глаза и обмахиваясь ладонью. — Ой, не могу, насмешил… Главное, Минхо не скажи, он же жопный маньяк, обязательно докопается и попытается выяснить, как именно ты ей чуешь… — Фиг ему, а не моя жопа! — мгновенно, не раздумывая, возмутился Джисон. — Мне и так за неё, оказывается, опасаться надо больше, чем раньше! — В каком это смысле? — Чонин непонимающе склонил голову набок. Этому просящему выражению лица невозможно было сопротивляться, и Джисон обречённо осознал, что придётся всё-таки колоться, то есть рассказывать. — Я думал, это я в активе, — пробормотал он, отводя взгляд. — Ну, у нас с тобой. В сексе. Издав неясный звук, Чонин помедлил мгновение и придвинулся обратно, приобнял и заглянул Джисону в лицо: — Хён, я сейчас скажу, а ты дослушай и не перебивай, ладно? Потому что если ты перебьёшь, мне кажется, я умру от смущения и больше никогда не осмелюсь это сказать. И отвернись, не смотри на меня, ладно? Он отодвинулся сам, выпустил Джисона и похлопал его по руке: — Отвернись, ну!.. Я буду представлять, что тебя здесь нет и я в пустоту говорю. Так вот, хён, ты единственный, не считая Джинни, кто позволяет мне это, настолько мне доверяет, и я… Я очень благодарен за это, потому что, как мне кажется, это правда огромное доверие, и я не хотел бы, чтобы меня научил этому кто-то другой, а не ты, потому что я хотел бы быть для тебя таким, какой ты есть для всех нас, позаботиться о тебе, и… и… Хён, я не могу! Не выдержав, сглотнув — потому что сказанного Чонином на самом деле было слишком много, слишком прямо и интенсивно, Джисон повернул обратно голову — и тот, как сам Джисон несколькими минутами ранее, прятал лицо в ладонях. — Иди сюда, — не предложил — велел ему Джисон и потянул ближе, обратно в объятия и потёрся носом о его висок. Весь тот огромный объем чувств, что он сейчас — да и всегда, если честно — испытывал по отношению к Чонину, сложно было уместить, уложить в плоские, бессмысленные и сухие слова, но он всё же попытался: — Я тебя люблю, ты же знаешь? И, опять же, это тоже было не про секс, а про что-то иное, что-то большее, чем простая плотская тяга. Чонин его и умилял своим смущением, и восхищал своей решительностью и смиренным принятием сказанного Джисоном, и моральной силой, и чем ещё только не, и, в общем, в эти три слова Джисон действительно попытался уместить всё, что не мог даже сформулировать. — Знаю, — всхлипнул ему в ухо Чонин. — Я тебя тоже, хён. Я так скучал! — Я тоже, Инни, — Джисон погладил его по спине, ощущая сейчас, что говорит чистую правду: без Чонина его жизнь казалась неполной. — Я тоже. *** Позже Джисон — наобнимавшись, они наконец расцепились, и он попросил Чонина выгулять его на свежем воздухе, на что тот с радостью согласился, — спросил его про Чанбина. Прямо так, в лоб: — Как ты относишься к Чанбину? — Да нормально, — пожал плечами Чонин, сворачивая на перпендикулярную той, по которой они сейчас шли, дорожку. — Почему ты спрашиваешь? Ожидая, что получит куда более развернутый ответ, а получив одно слово, Джисон сдулся, понимая, что и тут придется объяснять подробнее. Не хотел, но… — Кое-кто сказал мне, что я ему нравлюсь, что он ведёт себя так непонятно из-за меня, — начал он. Чонин встревоженно повертел головой, но никого постороннего рядом не обнаружил и махнул Джисону рукой, мол, продолжай. — И что мы с ним в свое время о чем-то поговорили, после чего я был в истерике. А ещё кое-кто думает, что Чанбин должен быть с нами. — Сынмин, — уверенно определил Чонин последнего и в ответ на удивлённый взгляд Джисона рассмеялся: — Он же по уши, ты что! Мне кажется, даже стэй в курсе, настолько он очевидный! А первый… Чан-хён? — Ты так и не ответил, — игнорируя вопрос, напомнил Джисон. — Не знаю, я никогда не задумывался. — Чонин пожал плечами: — Чанбин-хён классный, это правда, мы с ним занимаемся вместе, но… Чтобы он как-то относился к кому-то особенно вне камер? Я думаю, ему нравится Ликс, но это же Ликс. И, наверное, Минхо, он так его смешно боится! — Чанбин? Боится? — не поверил Джисон. — Ага! Обрати сам внимание завтра! Так смешно выглядит, он с ним чаще всего даже не говорит, если не припирает совсем! И комплименты делает чуть ли не чаще, чем Джинни на камеру! Глубоко вздыхая, Джисон подумал, что сам виноват, что спросил: стоило ему услышать ответ, как снова его накрыла волна сухой, злой ревности: хер там Минхо, Чанбин был, есть и будет только его, а не… Ладно. Он снова сжал зубы. Ладно. Он справится. Или просто уйдет… потом, попозже, когда моральных сил хватит, или всё-таки построит своих тараканов и перетерпит всё это, а потом как-нибудь привыкнет. В конце концов, сейчас его никто не торопил решать. У него было время как минимум до выписки. Кроме того, честно говоря, Джисон возлагал огромные надежды на воскресенье, веря отчего-то, что, когда приедут сразу все, ему каким-то неизвестным чудом станет легче их воспринимать. Точнее, не их — их всех он и так воспринимал легко — а их взаимодействие между собой. — А самому-то тебе Чанбин как? — спохватился он, потому что Чонин как-то аккуратно обошел эту тему и не ответил. Правда, судя по раздосадованному выражению лица Чонина, не ответил нарочно и был явно недоволен тем, что Джисон это заметил. — Понимаешь… — начал тот и замолк. Испуганно оглянулся по сторонам: но нет, как никого на пустых аллеях не было, так и не появилось. — Давай присядем, что ли?.. Так вот, понимаешь, Чанбин-хён — он же довольно специфический человек. Одновременно он может перед камерой признаваться в любви Джинни, а за камерой не отлипать от Чан-хёна, и… Джисон глянул на него искоса: Чонин хмурился, неожиданно тем самым напоминая капризничающего и выделывающегося напоказ Хёнджина, который не получил желаемое. — Ты ревнуешь, что ли? — вдруг сообразив, выпалил он. — Да тише ты, хён! — Чонин хлопнул его по руке и снова завертел головой в поисках неожиданных свидетелей: — Мы не в палате! — Кого к кому? — уже тише уточнил Джисон. — Тебе не нравится, что Чанбин посмел покуситься на кого-то из твоих парней? — Наших, хён, наших! Как бы ты ни притворялся — иначе мы сейчас об этом просто не говорили. И да, Чанбин-хён берёт на себя лишнего и перед камерами, и за ними! Хорошо хоть тебя он вообще стороной обходит, я не знаю, что бы с ним сделал! Видеть ещё один признак (уровня надписи на заборе двухметровыми буквами, очень доходчивый признак, даже для тупых), что Чонин вырос, позврослел, что он умеет всерьёз злиться, оказалось не то чтобы неожиданно — Джисон уже начал с этой мыслью свыкаться — но очень даже удивительно. — Ладно, опустим эту тему, — примирительно сказал он. — Расскажи мне ещё что-нибудь? Что-нибудь хорошее? — Хочешь, спою? — встрепенулся вдруг Чонин. — Меня позвали в кое-какое шоу, и я очень волнуюсь. Там целых три песни, вживую, я их еще ни разу на публике не пел, и если бы ты мог сказать, как оно, вдруг где-то что-то не так… Чан-хён уже послушал, но всё равно, а, хён? — Конечно, — умилился его волнению Джисон, даже отчего-то не сомневаясь, что найдёт, что сказать, даже несмотря на то, что ничего не помнил из последних лет, когда получал основной объем знаний о музыке и постановке голоса. — Давай, Инни. Чонин бросил на него хитрый взгляд из-под бровей и завёл протяжное, народное про пусанских чаек.