Я не могу себе этого позволить

Бывало и хорошее, разумеется. В один из особенно тяжёлых вечеров Джисон приехал домой откровенно уставший, но более-менее воодушевленный возможностью отдохнуть хотя бы несколько часов, да ещё и не вставать в половину шестого утра ради очередного шоу, начало которого опять отложится и придётся долго, мучительно ждать. Конечно, закрывая за собой входную дверь, он в первое мгновение всё ещё по инерции думал, что проведёт вечер в одиночку, что дома больше никого нет — но наткнулся взглядом на чьи-то ботинки, брошенные у входа, и даже сам не понял, рад он изменившимся планам или не очень. Как минимум он сходу вообще не понял, чья эта обувь, особенно учитывая, что коллекции у них у всех вынужденно были огромными, да ещё после съёмок часть одежды и обуви, в которых их наряжали именитые стилисты, оставалась им самим. Иногда причём эта одежда никак не соотносилась с реальным стилем, который носил за кадром тот же Джисон — но кого это волновало? Поэтому ботинки могли принадлежать буквально кому угодно; он прикинул размер — как его вроде, тридцать девятый, то есть не Сынмин, не Хёнджин, не Ликс и, что очевидно, не он сам. У первых двоих ласты подлиннее отросли, Ликс же, цыпленок, до тридцать девятого в основном не дотягивал, даром что наполовину европеец. Устало забив на размышления — решив, что вот-вот узнает и так — Джисон прошаркал из прихожей в гостиную и оказался прав. Из кухни в гостиную выглянул взлохмаченный, не менее уставший, чем он сам, Чонин, изумлённо приоткрывший рот при виде неожиданного гостя. … Или не гостя? Чонин быстро пересек комнату и бросился ему на шею, даром, что выше был, устало и радостно щурясь: — Хён! Как так получилось, что ты сегодня тоже дома? Вот это подарок! — Отменилось интервью, — пробормотал Джисон ему в волосы, привычно уже подхватывая его за талию и прижимая к себе. — Как ты тут оказался, Инни? — Я сейчас не так популярен, как вы, — отстранившись, хмыкнул тот. — Не в упрёк тебе, хён, я знаю, что ты предпочел бы остаться вместо этого дома. Джисон глянул ему в лицо: явно расстроен. Расстроен и недоволен — но слишком рад видеть Джисона, чтобы это показывать. — Ты ел? — нахмурился он. — Я тебя прервал? — Да, я заказал пиццу, и на тебя там хватит… Если, конечно, ты по-прежнему любишь с бульгоги, — усмехнулся Чонин и, словно старший, приобняв за плечи, повёл его в сторону кухни. — Обожаю! — с энтузиазмом выдохнул Джисон, и они хором рассмеялись. У него даже сил как будто прибавилось, по внутренним ощущениям. С того, вдруг показавшимся ужасно далёким момента, когда они осознали, что слишком нагрузили Минхо заботой о готовке, Чонин оказался тем, кто принял на себя основную часть его самопровозглашённых обязанностей. Конечно, готовить не готовил — так и времени у них на это почти не было, — но убеждался, что все поели, заказывал еду, хотя, конечно, далеко не всегда за свой счёт. Правда, выяснять, чего хотят восемь человек — а то и больше, включая персонал — и делать заказы, часто в совершенно разных ресторанах, само по себе тянуло на подвиг, и Джисон готов был поступиться деньгами ради исключения лишней социальной и не очень активности. Вдобавок Чонин следил, чтобы Минхо не пытался брать на себя больше, чем мог — но это они все следили, временами буквально не пуская валящегося с ног Минхо на кухню физически, и даже Джисону как-то раз пришлось. Конечно, методы Криса ему пока — вообще — были недоступны, потому что Крис бесцеремонно перекинул того через плечо и утащил на второй этаж, а потом оттуда ещё с полчаса слышались довольные стоны; но Джисон всегда мог утащить Минхо пообниматься где-нибудь на диване перед экраном с очередной документалкой, и он действительно знал, что Минхо ценит эти проведенные друг подле друга часы не меньше него самого. Сегодня Минхо опять пропадал в репетиционной, отрабатывал какую-то хореографию с кем-то из мемберов, Джисон даже уже и не помнил, с кем. Зато Чонин был рядом, и, наверное, не стоило от него отвлекаться, думать про остальных, а уделить ему всё внимание, так? Чонин, как оказалось, думал, что не так. — Скучаешь по ним? — спросил тот с набитым ртом, дожёвывая кусок пиццы и поймав задумчивый взгляд Джисона на магнитном креплении для ножей и ножниц над кухонной тумбой. Поняв, что его раскусили, Джисон опустил глаза, но Чонин мотнул головой и потянулся за следующим куском пиццы: — Не надо, хён. Мне кажется, я последний раз видел кого-то из наших дольше, чем десять минут, вечность назад, не меньше. Так что я тоже очень скучаю. — Тогда и я, — со вздохом признался Джисон. — Когда выписывался, вообще не ожидал, что всё будет так… не знаю, быстро? — Никто не ждал, по крайней мере, раньше, когда контракт подписывали, — верно понял, что тот имеет в виду, Чонин. — Утешает только то, что со временем нам дают всё больше и больше свободы. Сонбэ из других групп рассказывают, что уже сами могут выбирать, что говорить, сами пишут в соцсетях и выбирают, что публиковать, а что нет, и у них куда больше выходных, чем у нас, просто потому, что на них уже не могут так давить, у них второй контракт. — Второй? — нахмурился Джисон. Он-то ни хрена в этом по-прежнему не понимал. — Раньше заключали контракты на семь лет, — прожевав, пояснил Чонин. — Сейчас, из-за того, что на компании надавили, только на три. Если повезёт и контракт кончится на пике популярности, как было у сонбэ, к новому можно выторговать множество неплохих условий. — А… разве обязательно продлять контракт? — медленно уточнил Джисон. — Мы тоже будем? Чонин растерянно сдвинул брови: — А почему мы не должны? Нет, — он вскинул руки, — стой, хён, ничего не говори, я понимаю твою точку зрения, но ты же буквально ещё ничего не видел! Я понимаю, что тебе тяжело, но ты же даже ни на одном концерте не выступал ещё, а уже сдаёшься! — Я просто спросил, — недовольно поморщился Джисон, отворачиваясь, потому что Чонин вообще-то бил своими словами точно в цель. Он просто сдался, как последний слабак, не выдержал, струсил в самом начале, причем даже не смог скрыть этого даже от любимого донсена — и как ему следовало скрывать это от остальных? — Что случилось с твоим «если захочешь уйти, я поддержу»? Чонин отложил недоеденный кусок пиццы. — Хён, — вздохнул он. — Я действительно поддержу тебя в любом случае, к какому бы решению ты в конце концов ни пришёл. Просто не хочу, чтобы ты рубил сплеча, делал что-то, не зная всей информации, и что-то такое, что потом уже невозможно было бы изменить. Ты хоть представляешь, какую неустойку вообще придется выплатить? — Кстати, вообще не представляю, — против воли заинтересовался Джисон. — А какую? — Ладно, — пробормотал себе под нос Чонин и снова тяжело вздохнул. — Хорошо, хён, сейчас я доем этот кусок, и мы пойдём смотреть, что там у тебя написано. В принципе, ты в любом случае сможешь себе это позволить, у тебя же ещё продюсерские отчисления. — Продюсерские отчисления?.. — оторопел Джисон, чуть было не давясь недожёванным куском теста. — То есть за эти унижения они мне ещё и платят, что ли? — А что не так? — удивился Чонин. — Да я выхожу каждый раз после разговоров с продюсерами так, как будто меня и всю нашу группу обосрали! Как будто мы все ничего не стоим, а тем, что мы делаем сами, можно только утереться, и то противно будет! — По секрету тебе скажу, шрирача обеспечивает треками и демо к ним этак по десять малоизвестных групп каждый год, — хихикнул тот. — Я точно знаю, я сам по просьбе хёнов к Palli palli демку записывал, Чанни решил почему-то, что мой голос оптимальнее будет, а в исполнении тех ребят она вдруг выстрелила и принесла вам столько же, сколько наши треки иногда не приносят. «Демка» — это словно Джисон уже знал — это была пробная версия песни, записанная продюсером, человеком, её создавшим — может быть, и не идеально, но так, как он её видел и слышал в своей голове. Потом, конечно, исполнитель, получив эту песню для записи, что-то менял, перестраивал индивидуально для себя, но в целом узнаваемый облик обязательно сохранялся; Джисон задался вдруг вопросом, сколько же таких известных конкретно ему песен, включая те, которые исполнялись голосами всех восьмерых в официальных изданиях, хранятся на рабочем компьютере в той самой студии на первом этаже, куда в первую неделю активно таскал его Крис и всё пытался вымучить из него хоть какую-то активность, какие-то замечания, и всё бесполезно?.. По контрасту вот теперь Джисону как раз захотелось туда, набросать страницу-другую в блокноте, отдать Крису, и чтобы тот из ничего, на манер напетого наскоро мотива, вдруг создал готовую музыку. Или нет, или задумчиво потянулся и заявил бы, что есть у него один бит… — Пойдём, — тронул его за рукав Чонин. — Я поел, хён, давай? — Ты знаешь, где мой контракт лежит? — вспомнил Джисон, тяжело — наелся — выбираясь из-за стола. Хорошо хоть на кухне ели, в гостиной он бы вообще, наверное, с футона не встал. — Потому что я, конечно, нет. Там же, где все мои документы? — А, у нас всё вместе сейчас лежит, в кабинете, — отмахнулся Чонин и потащил его на второй этаж. С замиранием сердца Джисон по пятам доплёлся за ним до знакомой двери и несмело сделал первый шаг внутрь. Да, он был прав, это оказалась та самая комната, которую он помнил — приснил — по срыву Сынмина. Конечно, интерьер внутри уже значительно отличался: другие шкафы, совершенно неожиданная зелень в горшках по окнам и на витой решетке вдоль одной из стен. Чонин немедленно бросился трогать листья, выудил откуда-то бутылку с водой и принялся поливать растения под корни — и вопрос, чья в этом заслуга, тут же отпал сам собой. Откуда-то Джисон знал — может быть, ещё по первым, долгим разговорам в дни после знакомства — что Чонин очень любит природу и вполне мог бы посвятить свою жизнь, уча детей видеть её красоту и закономерности. Одну из полок в углу занимали восемь толстых папок, подписанных их именами. Джисон выудил свою, донёс до тяжёлого, из цельного темного дерева — очень в духе Чанбина — стола, сел и раскрыл на первой странице. «Трудовой договор». Угадал сразу, надо же. Выудив ощутимо объёмную стопку бумаг из файла, Джисон удивлённо — он представлял себе два-три листка, грубо скреплённых степлером — пролистал их. Конечно, он вообще не разбирался во всём этом, но дополнительные соглашения? Нормативные акты? Перечни чего-то там? Судя по толщине, читать пришлось бы минимум весь вечер, а то ещё и всё остальное свободное время, которого у него и так исчезающе мало планировалось в ближайшие недели. Бегло проглядывая случайные пункты, он цеплялся взглядом то за один, то за другой, и отчаянно не позволял себе задумываться над ними дольше тех мгновений, что требовались на понимание прочитанного. Запрет на взаимодействия со знаменитостями женского пола, выражающийся в штрафах за прикосновения, слишком долгие разговоры перед камерами, запрет на общение в соцсетях, мессенджерах, будь то баббл, какао, facebook messenger; запрет на переписку любого рода, включая бумажные письма. Запрет на отношения. На брак, свидания, случайный или разовый секс, поцелуи, на любые интимные взаимодействия без указания пола того, с кем Джисону запрещено было это делать. Удивительно, но напротив слова «свидания» даже имелся крайний срок: три года. Интересно, почему не пять, не семь, не сто?.. Запрет на любую попытку раскрутки не через лейбл. Ладно, это хотя бы было предсказуемо и ожидаемо. Запрет на споры и конфликты со всеми подряд: сонбэ, сонсэнимами, руководством. Вот на что, видимо, указывал продюсер. Соглашение о конфиденциальности. Комментариев, разумеется, не требовало. Вряд ли хоть кому-то в этой индустрии хотелось, чтобы кто-то вроде Джисона рассказал о каком-нибудь подлоге голосов или о пении под фонограмму. Или и вовсе об обработке нейросетью трансляций изображений айдолов на крупные экраны ради синхронизации движений губ с фонограммой. Двадцать первый век всё-таки, да. Ну и Джисон вовсе не был наивным мальчиком, верящим в чудо, и, даже потеряв память, всё равно уверен был в том, как это всё работает. Шоу-бизнес уже показал ему свой характер, и характер этот оказался крайне циничен. Штрафы за скрытие информации, в той или иной степени способной повлиять на репутацию его или группы. Штрафы за поведение, порочащее репутацию его или группы. Штрафы за чрезмерное обнажение собственного тела перед камерами. В этом пункте даже описывалось и раскрывалось понятие «чрезмерное»: зона паха должна была оставаться прикрытой. Если бы Джисон снял трусы на сцене — нахуя? — с ним бы вообще расторгли контракт. Штрафы за сокрытие информации о проблемах с психическим здоровьем. Это таким образом лейбл пытался перестраховаться и не допустить самоубийства айдолов, да?.. Штрафы за нарушение графика и распорядка, за несоблюдение требований к внешнему виду и весу, к одежде, за отсутствие ухода за собой, штрафы, штрафы, штрафы… Обязанность предоставлять проверяющим телефон и все переписки для проверки. К этому Джисон уже был готов, ныкая и удаляя во второе пространство операционки телефона всё компрометирующее, однако Гюёну-сси пока явно было не до того. Обязанность уведомлять службу внутренней безопасности компании о сексуальных домогательствах со стороны сотрудников. Это… о многом говорило. Впрочем, Джисон читал в своё время про схожие скандалы, так что глобально удивлён этим пунктом не был; но он искренне надеялся, что ни ему, ни кому-либо ещё из группы с подобным на самом деле сталкиваться не приходилось. — Нашёл? — напугал его Чонин своим неожиданным появлением в личном пространстве, нагнулся через плечо и, щурясь, посмотрел, что читает Джисон. — А, ты до финансов даже не добрался ещё? Джисон медленно отложил растрёпанную стопку бумаг — видно было по неровным краям, что или он сам, или кто-то другой частенько её перечитывали по той или иной причине, — решив, что проще спросить о том, что его интересовало на самом деле. — Когда кончается контракт? — задал прямой вопрос он. — Через год, — усмехнулся Чонин. — Быстро, да? Я вообще, кажется, только моргнул, а ещё два камбэка — и всё. Но говорят, что у нас хорошие перспективы. Хотя… что ты там хотел посмотреть, хён? Неустойку за расторжение? Это дальше, финансовые документы в отдельном файле, чтобы не путаться. Дай-ка я достану… Ага, сейчас. Вот, держи. Джисон принял у него один-единственный листок с кучей текста и выделенной жёлтым цветовыделителем конкретной строкой. «Сумма: 1 000 000 000 (один миллиард вон)». — Кажется, ты уже и раньше сюда смотрел. — Чонин ногтем подчеркнул цифры. — Не так много, кстати. — Не так много? — нахмурившись, вскинул на него глаза Джисон. — Инни, мил-ли-ард! Такие деньги вообще существуют? — Ты свои счёта давно проверял? — хмыкнул Чонин. — Недавно, с Чанбином, и у меня столько точно нет. Даже вполовину не столько, — признался Джисон, опуская обратно голову. — Ну, теоретически, если мы скинемся, тебе хватит, — беспечно заметил Чонин. — Надо, конечно, посмотреть тоже, что у меня там, да и вытащить много денег из венчурных фондов придётся, но, если что, я добавлю из своих трастовых. Джисон нахмурился и ущипнул себя за запястье: спал, что ли? Но не сработало, не проснулся. — Погоди, ты что, действительно собрался отдавать мне свои деньги просто так? — недоумевая, уточнил он, ловя взгляд Чонина. Тот пожал плечами: — Что такого, хён? Я могу, это не проблема, так почему нет? — Но почему? — надавил Джисон, потому что всё ещё не понимал. — Почему, Инни? Чонин вопросительно изогнул бровь и уставился на него так, как будто Джисон сморозил какую-то херню и сам должен был вот-вот осознать. Когда же это не сработало, тот фыркнул: — Глупый хён. Если я правда могу и если это то, чего ты действительно хочешь — почему нет? Я люблю тебя, хён, и просто хочу, чтобы ты был счастлив. И, если уж твоё счастье будет заключаться в чём-то, что не рядом с нами — что поделать. Хотя, ради бога, хён, я абсолютно не хочу, чтобы ты уходил и оставлял нас! Дело даже не в группе, дело в… в нас! Чонин резко отвернулся. Его последние слова вышли слишком для него драматичными, скорее подходящими, например, Хёнджину с его эмоциями напоказ и сердцем нараспашку. Язвительный же закрытый Чонин — или бывший таким в памяти Джисона — почему-то вовсе не вязался с таким вот недвусмысленным признанием в любви и чистым, ничем не запятнанным расстройством от возможного расставания. — Инни? — позвал Джисон и, пытаясь привлечь внимание обратно, тронул его за руку. Кусая губы и быстро моргая, тот повернулся обратно: — Ну что, хён? Тебя и так столько не было, я имею право переживать, знаешь ли! — И, будто защищаясь от возможных нападок: — Это вовсе не значит, что со мной что-то не так, сейчас я, дай мне минуту и мы договорим!.. Хотелось притянуть его ближе, обнять, но Чонин снова уставился в противоположную стену, и всё, что Джисон смог себе сейчас позволить — это погладить, успокаивая, его ладонь. Ему казалось, или раньше Чонин был куда открытее к скиншипу и объятиям, чем сейчас? Ощущая вину — потому что на самом деле Чонин был снова прав, прав во всем, потому что Джисон опять принимал решения, не оценив ситуацию полностью, не подумав, какую боль причинит остальным, сосредоточившись лишь на своем личном неудобстве, — Джисон осмелился заговорить только спустя несколько секунд. — Я… попробую, Инни, ладно? Попробую остаться. — И, морщась снова от осознания собственной трусости и нерешительности, фыркнул: — В конце концов, это ещё осмелиться уйти надо, а меня никогда на это не хватит. — Если бы ты захотел, — всё ещё немного влажным голосом, не поворачиваясь, прокомментировал Чонин, — то мы бы помогли тебе разобраться со всем этим. Если ты действительно, на самом деле, захочешь. За этими словами буквально слышалось недоговорённое «Но ты же не захочешь, нет?», и Джисон, не выдержав — потому что теперь это было нужно ему самому — обнял Чонина со спины, прижался щекой к пояснице. — Спасибо, — пробормотал он в неожиданно сыроватую ткань. Провёл рукой по спине ради любопытства — и если Хёнджин потел мгновенно при любой физической нагрузке, то Чонин, оказывается, ходил с сырой спиной, ладонями и загривком при малейших нервах. — Хён, ты что делаешь? — в его голосе слышались удивление и нечто, похожее на смех, и Джисон, осознавая вдруг себя и свои ладони на шее Чонина, поспешно выпрямился и отодвинулся в сторону подальше. Вот что за человек, а, подумал — и сразу полез лапать, не предупреждая, ни разрешения не спросив! — Уже ничего, — краснея, пробормотал он, надеясь, что Чонин спустит всё это на тормозах, как раньше, как тогда, в палате — но просчитался. Судя по всему, это о чувствах тот говорить не любил, а вот действовать — вполне себе. Развернувшись к нему лицом, Чонин замер на мгновение, будто решаясь на что-то, но тряхнул головой и наклонился ближе, к самому лицу. — Хён хочет чего-то, но стесняется это признать? — игриво и почти издевательски предположил он, вздёргивая бровь. — Ему нравится то, что он видит? Уставившись в горящие неожиданно бесстыдной ухмылкой глаза, Джисон торопливо сглотнул. Это вот как они перешли от финансов… к флирту? Или даже не к флирту, а чему-то большему? — Как мне может не нравиться? — выдавил, точнее, заставить себя выдавить он, потому что — ну, эй, это всё ещё был Чонин, каким-то невозможным образом сочетавший в себе всю ту же умилительную привлекательность и сумасшедшую сексуальность. И если минутой назад Джисон щупал его просто так, без двойного дна в намерениях, то теперь вдруг ладони загорелись, потому что это он только что трогал вот этого невозможного, жутко привлекательного человека, которым был его выросший донсен?.. Большую часть времени Джисон забывал об этом, воспринимая Чонина, ну, просто как Чонина во всей этой круговерти съёмок и подготовки к ним, однако, оказывается, ему требовался всего лишь небольшой толчок, чтобы открыть глаза и вновь вспомнить свои первые впечатления в палате. Нет, Минхо был прав. Минхо был более чем прав. Слишком долго удерживать поднятой бровь в нарочито провокационном выражении Чонин не смог и сломался, рассмеялся тепло и привычно, как будто нерешительность и непонимание Джисона вовсе не причиняли ему никаких неудобств. — Прежде, чем ты уйдешь, — улыбаясь, шепнул он, — я хочу, чтобы у тебя осталось кое-что, что бы ты мог вспомнить. «Или не захотел уходить» тоже осталось и стало непроизнесённым, но очевидным в тот самый момент, когда Чонин окончательно сократил между ними расстояние и нежно прикоснулся к его губам. Это был их первый поцелуй, задыхаясь, осознал Джисон — первый для него, который не помнил большую часть их жизнь вместе, — и никакие сны, никакие флэшбэки-воспоминания не смогли подготовить его к тому, каким теплым, нежным и ласковым окажется его любимый, своевольный и уверенный в себе Чонин. Как аккуратно тот разомкнёт губы, впуская язык Джисона, поддаваясь и окутывая неожиданной, непривычной, в каждом его движении ощущавшейся любовью. Если того же Хёнджина, с которым в последний раз целовался Джисон — ещё до обморока, шайтан побери, как давно это было — можно было бы сравнить с каким-нибудь кимчи, острым, пряным, вкусным, то Чонин ассоциировался у него с теплым какао перед сном — такой же мягкий, нежный, даже, пожалуй, сладкий, но не приторный, а согревающий и заботливый. Теряясь в его прикосновениях, с задранной головой, Джисон осознал руки Чонина на своём лице не сразу. Конечно, да, ему неоднократно раньше говорили про щеки, какие они отвратительные или, наоборот, привлекательные, но то, как, отстранившись, Чонин погладил их большими пальцами, заставило его вдруг задохнуться и замереть на долгие, мучительные мгновения. Пристальный взгляд Чонина дополнительно пригвоздил его к креслу, и он совсем боялся шевельнуться, чтобы не разрушить эту магию, эту атмосферу, спугнуть эти несмелые, заинтересованные прикосновения — только глаза прикрыл, и всё. — Ты… хочешь? — неожиданно торопливо и смущённо выдохнул ему в губы тот, и Джисон ошеломлённо уставился на него снова, изучая лицо — он правда серьёзно? Чонин выглядел так, будто и правда. Раскрасневшийся, затаивший дыхание в ожидании ответа, с расширенными в возбуждении зрачками, он смотрел на Джисона и неловко кусал губы. Джисону казалось, что если бы Чонин ему с парашютом прыгнуть предложил, он бы согласился — не то что на предложение секса в тот момент, когда он его действительно хотел? Нет, конечно, будь он менее уставшим и вымотанным всей этой подготовкой к камбэку, он бы, может, и накрутил себя снова, заставил себя нервничать почти беспричинно — но, с учётом того, что произошло тогда между ним, Крисом и Хёнджином, предложение Чонина уже не выглядело чем-то сверхъестественным и рушащим психику. Джисон просто собирался подумать обо всём этом сразу. Потом. Позже. Не сейчас. Сейчас он собирался плыть по течению и наслаждаться тем, что Чонин собирался ему дать — а ведь тот собирался. — Спальня? — точно так же в губы предложил Джисон, и Чонин тут же заулыбался, выпрямился, на ощупь нашёл его руки и потащил на себя из кресла, чуть было не роняя и сразу же ловя в объятия. — Ай, Инни! — Что, хён? — фыркнул на ухо тот, щекотя горячим дыханием и посмеиваясь над реакцией Джисона, но потом всё же отстранился и потянул за собой из кабинета, не обращая внимания ни на забытую папку с бумагами, ни на брошенный включенным свет — свободный, счастливый, знающий, чего хочет, и так хорошо, так прекрасно непохожий на того испуганного мальчишку, которого встретил когда-то Джисон. Джисон и сам уже был, конечно, другим. Даже с учётом того, что он не помнил прожитого, эти годы всё равно изменили его, сделали, возможно, сильнее, возможно, наоборот, слабее и мягче — но, в любом случае, другим. Раньше, наверное, он был ярче, индивидуальнее, но больнее и болезненнее, тронь — закровит, а сейчас плыл по течению, будто унылое бревно, обросшее защитной корой. Будто таблетки, которые он принимал, дарили ему не только безопасность от навязчивых самомучительных мыслей, но и забирали у него часть души, часть индивидуальности. Джисон откуда-то знал, что думает об этом не впервые, как знал, каков на ощупь внутри Ликс при первом же взгляде на него в палате — знание просто приходило в какой-то момент и оставалось с ним; однако точно так же он знал, что он слаб, сер, слеп и уныл только потому, что сам ограничивает себя, принимая отсутствие боли за онемение и бесчувственность. Ему просто надо было научиться, научить себя чувствовать снова, позволить себе это и разрешить получать удовольствие даже тогда, когда, по всем прикидкам, казалось, что он его не заслужил. Чонин толкнул его на кровать спиной вперёд и тут же заполз поверх следом, разложился на коленях, прижался всем телом — как будто создан был для этой позы, идеально дополняя и заполняя изгибы и выпуклости, прижался уже ощутимо твердым сквозь ткань дорогих дизайнерских брюк членом к члену Джисона, и снова блядски соблазнительно вскинул брови в молчаливом вопросе. Или не очень молчаливом. — Чего хочет хён? — радушно уточнил он так, будто в меню смотрел и блюда предлагал. — Чтобы он был снизу, или чтобы я был снизу? Чтобы я отсосал ему или вылизал его задницу, а потом залил спермой до краёв и заткнул пробкой? Джисон смотрел на него, раскрыв рот. Откуда это — это! — взялось в его маленьком донсене, который когда-то от поцелуя в щеку Криса краснел, будто помидор? Под его взглядом Чонин неожиданно — и в то же время почему-то ожидаемо — смутился, опустил взгляд. На скулах расцвели красные пятна, и он вдруг скользнул по груди Джисона горячими даже сквозь футболку ладонями, показывая и доказывая, что, несмотря на смущение, не передумал и не решил внезапно чего-то и кого-то иного. Чего хотел Джисон? На мгновение он задумался — потому что никаких определенных образов в голове не было, если не считать, конечно, тех фотографий, из-за которых над ним так долго смеялся Минхо. И, наверное, не стоило про эти фотографии вспоминать, потому что сразу же захотелось увидеть теперь всё это самому, потрогать, сжать руками и развести в стороны ягодицы… Но ведь он всегда подставлялся Чонину, да? Или нет, или у него действительно был выбор, иначе Чонин не сказал бы это всё, что так смутило их обоих? Не предлагал бы настолько серьёзно? — Ты опять загнался, да? — рассмеялся вдруг Чонин, наклоняясь ближе, и, лишая Джисона путаницы выбора, вновь утянул его в глубокий, ласковый поцелуй. Когда-то, когда Джисон впервые делал минет — неважно, кому, и ему, кстати, понравилось, но речь сейчас шла не об этом — он впервые наклонился, провел языком по влажной головке, попробовал её на вкус и ощутил впервые в жизни узнаваемую текстуру нежной кожи, и его настолько ошеломило это чувство, эти отличия от всего, что он знал прежде, что минеты он до пор считал со своей стороны чем-то особенным. Не в плане такой уж романтичности, а скорее чем-то, что ему нравилось очень сильно просто самим процессом, теми ощущениями, что ему дарило каждое движение языком. Так вот, губы Чонина, язык Чонина — и весь он внутри — дарили точно такие же впечатления, словно были чем-то особенным, будто персик по сравнению с апельсином, и он всё пытался понять, найти подходящее сравнение ему и тому, как сразу плыло сознание, как он растворялся в действиях Чонина, и не мог, отчаянно не мог. Одними поцелуями Чонин абсолютно сносил ему крышу, выключал напрочь мозг и точно, абсолютно точно знал это сам, ухмыляясь ему в рот и посасывая нежно губу — а потом вновь проникая в рот языком. — Я решу сам, — тихо шепнул наконец тот, отстраняясь. — Хочу чувствовать тебя изнутри. Растянешь меня сам? Кажется, вселенная Джисона сегодня не просто любила — а обожала, сходила от него с ума, раз Чонину захотелось быть снизу. Но Джисон, к своему стыду, не имел ни малейшего понятия, где у него сейчас смазка, где презервативы, даром что в его спальне они сейчас и находились. — Я готов, — неправильно понял его сомнения Чонин. — В душе уже был, а остальное… у плохого графика питания есть и свои плюсы, да? По крайней мере, сейчас я могу принять тебя без проблем, иначе бы не предлагал. В голове Джисона тут же всплыла та, давняя лекция Джиёна и куча достаточно подробных статей, которые потом сбросил Гуниль — и перезвонил же потом, зараза, уточнил, есть ли какие-то вопросы и не надо ли пересказать ещё раз, своими словами, и… Шайтан, как же стыдно было вспоминать, как он, стесняясь, спрашивал, что, правда ли нужно совать пальцы прямо в задницу — особенно, когда по одному из снов он помнил банановый вкус Сынмина!.. — Я не знаю, где смазка, — в конце концов собрался с мыслями он. — И презервативы… Мы пользуемся презервативами? — В основном, когда потом мыться снова не хочется, — фыркнул Чонин и понимающе усмехнулся: — Хочешь без? Я могу, это не проблема. Смазка, кстати… м-м-м… Если ты или Ликс с ней ничего не делали, то, я думаю, на подоконнике. Сейчас проверю. — Почему на подоконнике? — вслед ему недоумевающе и риторически уточнил Джисон, приподнимаясь на локтях. Сразу же стало по контрасту холодно — хотя Чонин и не казался особенно горячим в отличие от, к примеру, Криса. Чонин отдёрнул штору — и да, действительно, откровенно розовая, кажется, даже с клубничным вкусом туба с иероглифами стояла именно там. Вместо того, чтобы забрать ее и вернуться в кровать, Чонин выглянул в окно, прищурился, разглядывая окрестности, и только после этого задернул штору обратно. — Наверное, только ты поймёшь, — не поворачиваясь и крепко сжимая смазку, зло сказал он. — До сих пор боюсь, что кто-то будет стоять за забором. — Как ты это пережил? — сочувствующе спросил Джисон его напряжённую спину. — Никак, — фыркнул тот и, снова поправив штору, развернулся и шагнул к кровати. — Говорю же, сам бы прибил, если бы мог. Но всё равно ещё остался страх с тех пор, когда не знал, кто это, и ночевал с обнимку с Крисом, потому что кошмары снились. Забей, слушай, это не самая подходящая тема для того, чем мы собираемся заниматься. — А какая подходящая? — рассмеялся Джисон, не отводя глаз от его потянувшихся к ремню рук, и только тут додумался, что ему самому, наверное, нужно тоже было бы раздеться. — Расскажи мне, например, — абсолютно сынминовским, отчего-то Джисон был в этом уверен, тоном промурлыкал тот, — о ком ты думал, когда в последний раз себе дрочил? — О Чанбине, — не задумываясь, вывалил на него Джисон, и Чонин, хмурясь, замер на половине сдёрнутой штанины. — Это должно было звучать сексуально, — с упрёком сказал он. — А оно не звучит? Вздохнув, Чонин всё-таки стащил с себя брюки и принялся расстёгивать рубашку. — Ну, если задуматься, то у него неплохие руки и грудь, — медленно протянул он. — Но какая разница, если он против всего этого? Потрогав резинку трусов, Джисон замер на мгновение, потому что ну смущался он, что было с этим поделать, особенно учитывая, что атмосфера изменилась и голову уже не так вело. Впрочем, Чонин, тоже не торопившийся раздеваться окончательно, замер у кровати со сложенными на груди руками — и Джисон непроизвольно проследил взглядом рельефные бицепсы. Вживую, конечно, смотрелось совершенно иначе, гораздо более захватывающе и привлекательней. А вот над грудной клеткой Чонину стоило бы ещё поработать, потому что сейчас он скорее похож был на Чанбина времён их с Джисоном знакомства — того Чанбина, который ещё не уделял такое внимание равномерному развитию всех мышц и стеснялся мягкой груди и пресса. Откуда это Джисон знал? Да какая разница. Как обычно — не помнил. — Ты на него обижен, что ли? — осознал вдруг он, глядя, как Чонин откровенно, в стиле Минхо, раздражённо смотрит куда попало, только не на самого Джисона. — Что между вами произошло? Или это из-за меня? — Не всё вертится вокруг тебя, — фыркнул тот и поморщился, возвращаясь наконец на кровать под бок к Джисону, длинно укладываясь вдоль тела, словно лиса. — Он вёл себя так, будто хочет чего-то от меня, но так ничего и не сделал. Я уже думал сам, но потом увидел его с Джинни. И Джинни на следующий день ходил откровенно злой — то есть даже если он не смог, мне вообще не светило, понимаешь? Зачем тогда вся эта забота? Зачем на руках в кровать относить и в лоб и в щёку целовать? — Как будто Джинни — это идеал соблазна… — задумчиво прокомментировал Джисон его слова, оценивая уже известную ему историю с другой стороны. — А что, нет? — задрал бровь Чонин и снова перевернулся, уселся ему на колени и обиженно навис сверху. — Что с тобой, что с Чаном он вперёд успел. — Как будто со мной ты пытался, — наполовину обиженно, наполовину пытаясь сдержать хихиканье, потому что в голове снова всплыла вся та история с полотенцем, сощурился на него Джисон — и Чонин возмущённо ахнул. — Ты хочешь сказать… Хён! Ты хочешь сказать, что мне стоило просто подойти и сказать, чего я хочу, ещё тогда? — Вполне возможно, — провокационно усмехнулся Джисон, хотя и точно знал, что это не так. Слишком силен в его восприятии тогда был шаблон «младший и неприкосновенный», и потребовался кто-то другой, кто бы эту неприкосновенность разрушил, после чего Джисон разрешил себе сделать то же самое. — А вот Хёнджину, между прочим, пришлось приложить кучу усилий не только по соблазнению, но и вообще для начала по нахождению общего языка. Так что, будь ты смелее, мог бы сейчас, наверное, показывать ему язык и сидеть у Чанбина на коленках. — Да я и так сижу временами, или он на моих, так что никакой разницы, — проворчал тот. — Ладно, я понял, твою точку зрения, теперь мы можем забыть про Чанбина хотя бы на какое-то время? Моя задница соскучилась, в ней ещё с прошлого нашего раза так никого и не было. Поняв намёк — когда надо, Джисон вообще становился очень понятливым человеком, — он скользнул ладонями по бёдрам, выше, к резинке трусов и безмолвно поддел ее, прося разрешения снять. Столь же безмолвно он это разрешение получил быстрым кивком, нежным прикосновением к губам, и потянул казавшуюся сейчас грубой ткань вниз, раздевая Чонина окончательно, разворачивая его, словно лучший подарок, и оглаживая взглядом следом за руками. — Инни, — выдохнул он, разглядывая достаточно длинный, налитой, неожиданно бледный член с темно-розовой головкой, на которой уже выступила прозрачная капля предэякулята. — Блядь, Инни… — Что? — усмехнулся тот, немедленно обхватив напоказ рукой ствол, демонстрируя, что с трудом может сомкнуть у основания свои длинные пальцы. У Джисона немедленно фантомно заныла задница от растяжки — и одновременно зачесались губы от навязчивого неожиданного желания попробовать его на вкус и снизу. Однако Чонин на этом не остановился: — Нравится то, что видишь? — Очень, — без капли сомнения признался Джисон. — Можно? — В обмен на то же самое с твоей стороны, — пожал плечами тот. — Разденешься? Почему-то Чонина он стеснялся куда сильнее, чем Криса и Хёнджина, вместе взятых. Может быть, потому, что в случае Криса с Хёнджином нагота оказалась тем, чего стесняться стоило в последнюю очередь? Втроём они, кажется, обычным сексом не занимались — сжигали друг друга, убивали и воскрешали, — но здесь и сейчас Чонин медленно вёл ладонями по его бёдрам, глядя так, будто смотрит на нечто бесценное, чем по умолчанию не мог быть кто-то такой, как Джисон. Не мог — но Чонин всё смотрел. Стоило ему оказаться наконец голым, как Чонин сам придвинулся ближе, ткнулся головкой в руку, практически напрашиваясь, недвусмысленно подсказывая, чего хочет прямо сейчас. Не отводя взгляда от его лица, Джисон свёл пальцы кольцом и позволил толкнуться в них, поймал вспыхнувшее в глазах Чонина пламя — и миг спустя ощутил это пламя на себе. Горячие губы коснулись его собственных — и как можно было оставаться таким нежным, будучи властным, берущим своё? Чонин мог. Чонин, кажется, мог всё: и целовать так, что Джисон опять терялся и забывал водить по члену рукой, и подаваться навстречу, и, разведя ноги, прогнуться назад и скользнуть собственной, уже каким-то магическим образом блестящей от смазки ладонью к заднице, и, отодвинувшись, закрыть глаза и застонать так, что встало бы и у мертвого. Нашаривая смазку, Джисон всё не мог перестать блуждать взглядом по его загорелому и рельефному телу, по приоткрытым, розовеющим ярко губам, по неожиданно хитрому прищуру внимательных глаз — конечно же Чонин не терял головы, следя за его действиями, провоцировал, дразнил, напоказ облизываясь и жмурясь. — Айени, — сорвалось с губ Джисона против его воли после очередного стона, и, кажется, тем самым он прорвал дамбу сдержанности и терпения: Чонин сам сунул ему смазку и потянул вдруг вверх, за собой. И — развернулся спиной вверх, выгнулся так, как Хёнджину и не снилось, требовательно подставился блестящей, мокрой клубничной задницей. — Ну, — глянул он, тяжело дыша, через плечо, — ты долго будешь тянуть, или Айени стоит поискать кого-то ещё? Провокатор. Наглец, разбалованный хам и отчаянный хитрец, который ещё и кусая губы, обхватил себя за ягодицы и раздвинул их, буквально напрашиваясь на всё, что мог дать ему Джисон. В этот момент изображение, хранившееся в памяти Джисона — и его телефона в том числе — наложилось на реальную картину, и только дилдо Джисону в руках сейчас не хватало для полного соответствия тем фотографиям, что он увидел в их переписке. Но вместо дилдо у него были член и смазка, и, скручивая пробку и выдавливая немного на пальцы, он уже чувствовал, как накатывает снова отчаянное возбуждение и как сводит яйца от желания войти как можно глубже. Ещё несколько секунд — и он наконец прижался головкой к горячему кольцу мышц, и Чонин сам двинулся навстречу, с иллюзорной лёгкостью насадился почти до упора и вдруг застонал, замирая на полпути и сжимая стенки вокруг члена Джисона. — Тш-ш, — протянул он, утыкаясь в подушку, и дальнейшие слова Джисон еле разобрал: — Подожди немного, сейчас я… Чонин, горячий, нежный, шелковый внутри Чонин оказался таким тесным, таким отчаянно прижимающимся, таким… таким невозможным под руками Джисона, который, конечно же, не в состоянии держать их спокойно, погладил выгнутую спину, провел пальцами вдоль позвоночника и надавил на поясницу, отчего Чонин вновь издал короткий стон. — Двигайся, — разрешил наконец тот, и Джисон позволил себе качнуться вперёд, ближе, наклоняясь в своем стремлении коснуться его, прижаться губами сзади к шее и укусить, отметить — или хотя бы представить себе эту отметку потом, в будущем, под всеобщими взглядами — и Чонин распластался под ним, сдвигая ноги ближе, становясь теснее и жарче. Под губами Джисона тот тихо зашипел, а стоило толкнуться в этой позе, выйти и войти снова, снова стал громче, жалобнее, и сквозь невнятные, смазанные звуки он вдруг различил своё имя — безо всяких уважительных суффиксов, вне формального и неформального стилей, вне любых ограничений — просто имя. — Джисон, — жалобно выдавил Чонин. И: — Ещё, пожалуйста, Джисон! Как можно было ему не дать того, что тот так отчаянно просил? Не ускориться, сдвигаясь выше в поисках нужной точки, закусывая губы и пытаясь «думать об Англии» — то есть отключиться, отвлечься от того, что он чувствовал прямо сейчас, видел прямо сейчас, слышал. Разве вообще можно было это сделать? Перестать видеть перед лицом капли пота, ползущие по виску Чонина, его взъерошенные, спутанные уже волосы, перестать чувствовать тепло его тела, распятого им, его изнутри — такого обжигающего, волшебного, невозможного? Перестать слышать, как Чонин зовёт его, как просит большего, как беспорядочно шепчет всё, что приходит в голову? — Джисон, Сони, пожалуйста, ещё, ещё, сильнее, боже, Боже, пожалуйста, я близко, — и вдруг, перейдя на латынь: — Pater noster… Ах, боже, Джи… Qui es in caelis, sancificetur nomen… Сони! Толкнувшись в последний раз особенно сильно, Джисон, хватая ртом воздух, вжался глубже, потому что именно оборванная, недоговоренная, недовыкрикнутая, сбитая на полуслове молитва Чонина прозвучала так, будто молился тот самому Джисону и прославлял его, а не какого-то там бога — и тем самым подтолкнула его почти к самому краю. Его — и Чонина вместе с ним. Ощущая, как сжимаются, пульсируют стенки, выдавливают из него его собственный оргазм, Джисон замер тоже, непроизвольно закатывая глаза и видя под опущенными веками фейерверки, звёзды и созвездия; его член выскользнул, обмякнув — и он этого даже не заметил, занятый осмыслением смысла мира, вселенной и переживанием субъективно самого сладкого удовольствия за достаточно долгое время. Шевельнувшись, Чонин заземлил его, заставил вернуться в собственное ошеломлённое пережитым телом и, жмурясь, откатиться в сторону, притянуть того ближе и рефлекторно обнять, наплевав на то, что можно перепачкаться спермой, на вообще всё — ему просто нужен был Чонин здесь и сейчас. — Айени, — снова пробормотал он, лениво жмурясь. — Как ты, хлебушек? Забытое уже почти прозвище сорвалось почти автоматически — вот что он тогда искал и пытался сказать, и забыл вдруг, и вспомнил только теперь. — Хорошо-о-о, — протянул тот, зевнул — слабо, с тихим звуком, как котенок, — и, закрывая рот, вдруг сомкнул зубы на ухе Джисона. Прикусил — легонько, не оставляя следов, погладил языком и, с сожалением вздохнув, выпустил. — Надо в душ. Отнеси меня, хён, позаботься о своём донсене. Усмехаясь — нет, ничто не могло вытравить из Чонина его обаятельную наглость, даже хороший секс — Джисон сполз на ноги с постели и потянул его за собой. Донести он сейчас, конечно, его физически не мог — хотя и чувствовал себя практически отлично, и бандаж ему с завтрашнего дня уже можно было даже и не носить — но вот довести до ванной и согласиться на совместный душ он более чем в состоянии.