Я не могу себе этого позволить

Впрочем, хорошего было больше, но оно мешалось с плохим, с очень плохим, очень хорошим — да и вообще в жизни Джисона традиционно всё шло кувырком и вперемешку, он даже и не удивлялся. Разрешили снять бандаж. В клинику на осмотр Джисон на этот раз съездил сам, в одиночку, но, правда, потом всё равно пришлось отчитываться что Сынмину, что врачам компании. Назначили дату съёма пластины — конец мая; переработали программу реабилитации, разрешили и даже подтолкнули Джисона двигаться более активно, заниматься больше и даже — понемногу — разрешили поднимать больной рукой вещи тяжелее чайной ложки. Но тоже, конечно же, без излишнего энтузиазма, никто не имел в виду, что он может сходу начать поднимать гантели. Его рекомендуемой нагрузкой для начала, по словам реабилитолога, пока была пол-литровая бутылка с водой, не более. В остальном его жизнь летела всё в том же бешеном темпе. Внеплановый свободный вечер, проведенный с Чонином, начался и закончился, и понеслось снова: работа в студии, спортзал, репетиции выступление на концертах — на этот раз хотя бы общие — встречи с пиар-отделом, и далее, далее, далее. Джисон — как, впрочем, и все остальные — получил список рекомендаций сливов информации фанатам на ближайшие дни. В баббле ему следовало говорить, как тяжело кому-нибудь что-нибудь там, какому-то журналу — кратенько и без подробностей пересказать историю с маньяком; для концерта он получил отдельный листок со списком вещей, которые ему нужно было умудриться вставить в выступление — импровизационно или отрепетировав заранее, пиар-отдел не волновало. Конечно, ему следовало потискаться с Минхо — но тут даже обсуждать не пришлось, тот заглянул в список и, хмыкнув, пообещал потрогать за задницу в какой-нибудь момент. Поприставать к Чонину — Джисон не покраснел, не покраснел, не покраснел, он сказал! — и попытаться безуспешно его поцеловать. Признаться в любви стэй, разумеется. Поссориться с Сынмином — почему-то пиар-отдел видел их взаимодействие именно таким, и Сынмо, узнав об этом, надулся и нахмурил брови. Зато взамен тому велели ещё до концерта, на каком-нибудь из лайвов, пообниматься с Чанбином и укусить его в какой-нибудь неожиданный момент. Честно говоря, Джисон не думал, что все эти шутки на сцене регламентированы настолько. Одно дело — хореография, где шевельнешься не так — и всё, сбил рисунок, выпал из танца, сбил других, но общение между песнями? Приставания, подколы, нечто, что делало их — ими? Точнее, как выясняется, не делало? Было ли хоть что-то настоящее в тех образах, что транслировались с экранов? Хоть какая-то часть того, за что их всех любили фанаты? Искусственная внешность, искусственные привычки, потребности, желания, действия; не их — в полном смысле — песни, часто и не их, точнее, не совсем их исполнение, особенно на всяких шоу, где легче лёгкого было подправить нейросетью расхождения движения губ с проигрывающимся пением; всё — не их, всё — чужое. И он сам был среди них чужим, на этом нелепом стульчике сбоку, чтобы не мешать их танцам, движениям, на который то и дело вынужденно возвращался, чтобы не мешать. Да, его встроили в некоторые элементы — куда можно было физически воткнуть более-менее неподвижно стоящего человека и периодически что-то поющего. В парочке моментов все остальные в принципе вились вокруг него, словно пчелы вокруг цветка, протягивали к нему руки, изображая на лицах страсть и любовь… а Джисон всё равно не верил. На тренировках, точнее, не верил особенно сильно — потому что видел, как устают все, кроме него, как буквально падают с ног, стоит кому-то объявить перерыв, как смотрят на него, равнодушно сидящего, чуть ли не с ненавистью — все, включая Ликса. Даже Чанбин, энтузиаст тренажеров и убивания себя, больше не составлял ему компанию в зале, даже если их расписание совпадало — настолько уставал и задалбывался, — и вместо тренировки тот обычно выбирал студию. Джисона же никто не освобождал от долгих, мучительных самоистязаний в виде лёгкой, на первой взгляд, гантели в вытянутой руке с больной стороны, от наклонов и пресса, от километров — уже километров! — на малой скорости на дорожке и болезненной растяжке на матах. Он бы, может, и хотел в такие моменты быть не один — но не мог. Впрочем, даже когда он был не один, это отчего-то не спасало. Куда делась та магия, что возникала словно сама собой, когда он был с кем-то из них, кроме Чанбина, наедине? В репетиционных он молча жался к стулу, по большей части смущаясь хореографа и менеджера (или менеджеров), ответственных за те или иные элементы выступлений, пытался не отсвечивать своим неуверенным в себе и своих действиях еблом, только для полноценных репетиций различных номеров натягивая веселую улыбку. Получалось, кстати, неплохо. Ещё, смотря по сторонам и наблюдая за остальными, он много думал о том, что его эгоистичные ощущения ненужности — действительно крайне эгоистичные, потому что невооружённым взглядом видно было, как устают все остальные, как не хватает им сил даже на себя — не то что на заботу о Джисоне или друг о друге. Впрочем, они всё равно находили в себе силы хотя бы на попытки это сделать — спрашивали, как он себя чувствует, хлопали по плечу, строили какие-то планы на дни, когда у них станет больше времени; своими глазами Джисон видел, как Минхо поздним-поздним вечером разминал уставшие от постоянных тренировок, все в мозолях, ступни Хёнджина. Ещё они торопливо доснимали клипы, наконец-таки допереписав сценарий и минимизируя в нём моменты, где Джисону приходилось активно двигаться, и теперь он был занят совсем, треть дня, проведенную в здании лейбла, теперь считая за отдых. Хуже того: его вновь оторвали от остальных, и, к примеру за одно конкретное воскресенье Джисон умудрился пересечься только с Крисом с утра — повезло, что в туалете, потому что тот притиснул его к двери, быстро поцеловал и, извинившись раз пять, сбежал обратно куда-то там, Джисон даже не знал, куда. Он буквально считал дни, часы и минуты до первого дня, большими буквами обозначенного в расписании Ликса как «выходной». Или даже до вечера перед ним: предварительно — только предварительно — все они должны были освободиться в более-менее адекватное время и, устало переписываясь в чатике (восемнадцать сообщений за сутки, уровень общительности — дно), договорились заказать что-нибудь и пожрать у телевизора, чтобы без изысков, торопливости, нервов дать себе возможность хоть как-то расслабиться. По мелочи Джисона в эти дни догоняли новые не то чтобы воспоминания или новости, но некоторые факты, которые он знал и забыл. Больше всего его, конечно, поразило известие об аллергии у него самого на кошачью шерсть — потому что ну никогда он от кошек не чихал же! — но стоило разок погладить длинношерстную красавицу-кошку гримёра и подержать ее на руках, и Джисона накрыло так, что он к вечеру решил, что заболел тем самым хвалёным коронавирусом. Спас Сынмин: пообнимался с Джисоном при встрече и тоже начал безостановочно чихать — и тут же спросил шутливо, зачем Джисон обнимал кошек. Когда же оказалось, что это не шутка и Джисон действительно обнимал, Сынмин поначалу разозлился, а после хлопнул себя по лбу и полез за таблетками от аллергии. Вообще, оказывается, группа в плане аллергии у них была достаточно проблемная. У Криса то и дело возникала сезонная аллергия на пыльцу, Минхо подозрительно чесался от цитрусовых, Чанбин вообще собрал комбо с аллергией на кошек, собак, куриные яйца и кедровые орехи. Саму курицу при этом он почему-то ел — и, поддерживая недоумение Джисона, Сынмин много ругался по этому поводу, обещая Чанбину, что тот в любой момент может и после нее начать чесаться, чихать, кашлять или вообще задохнётся в какой-то момент. Однако Чанбину, которому предписывалось сохранять мышцы контрактом — Джисон об этом то ли не знал, то ли не помнил, но Сынмин ему сказал — то и дело приходилось сидеть на белковой диете, чтобы поддерживать форму. Ещё от кошек чихал Хёнджин, а Чонин чесался и ходил в пятнах из-за косметики нескольких торговых марок; впрочем, дешёвую косметику они все переносили плохо, хотя и выбора у них не было. К примеру, на открытии какого-то очередного магазина какого-то там бренда какого-то там американского или европейского мужика — ещё бы Джисон запоминал, честное слово — их раскрасили так отвратительно, что с непрофессиональным освещением и далеко не самыми лучшими фотографами в официальных публикациях они вышли настолько отвратительными, что менеджер по рекламе бушевал час и заставил даже лейбл взять с организаторов денежную компенсацию. Пролистывая фотографии, Джисон только головой качал. Крис, которого зачем-то осветлили перед концертом, из-за чего стало гораздо очевиднее, что у него проблемы с количеством волос на голове, выглядел так, что сразу стало очевидно, что он не спит и не ест уже вечность; Чонин, по цвету кожи схожий с трупом, ошарашенно смотрел в камеру; Хёнджин, которого одели не пойми во что, и расчесали, а потом и разрисовали так, что из симпатичного курносого мальчишки, каким он стал после пластики, вышел типичный плосколицый азиат. Чанбин в объективах с неправильного ракурса словно прибавил килограмм тридцать и будто — из-за криво легших теней — не брился или брился клочками, выглядя так, как будто полгода только и делал, что пил соджу и ел фастфуд. При этом Джисон видел и нормальные его фотографии — но в новости ушла почему-то именно эта. Ликса просто отказались красить после того, как он разозлился на неправильно ощущаемые кисти на лице — синтетические и жёсткие, как позже выяснил Джисон на себе — и в результате Ликс же и оказался на этих фотографиях самым красивым с минимальным количеством макияжа. Сам Джисон из-за подобранных шмоток отчего-то оказался в два раза шире Минхо, который так-то качался и боксом занимался куда дольше него. С Минхо была вообще отдельная история. Вынужденный успокаивать Ликса, тот никому ни слова не сказал о собственном самочувствии, и, что у него температура, выяснилось только после окончания съемок, уже в машине, которая везла их обратно в здание лейбла. Но всю презентацию одежды Минхо просидел с кислым выражением лица практически в стороне, и Джисону пришлось постараться, чтобы найти его фотографию. И да — конечно же, выглядел тот на ней точно так же отвратительно. Помимо всего прочего, руки у визажистов точно росли не из тех мест, а про постобработку фотографы явно не слышали в принципе, потому что все дефекты кожи на этих самых фотографиях оказались более чем видны. Все прыщи на щеке, которые боялся демонстрировать Чонин, всё время отворачиваясь боком, то же самое на носу у Хёнджина… Свой же лоб Джисон равнодушно завесил челкой и не заморачивался по этому поводу ни минуты. Реакция фанатов, разумеется, поражала своей красочной и многогранной злобой. Конечно, положительные отзывы проскакивали — что-то с формулировкой в духе «круто видеть вас реальными людьми с недостатками», но в основном почему-то народ не устраивала их неидеальность так, будто они сами перед зеркалами красились, причем не руками, а жопой!.. В общем, Джисон злился. И считал, что имел полное на то право. Грядущий альбом был записан, отредактирован, подготовлен полностью, и с ним сделано было уже всё, что могло бы быть сделано с альбомом в принципе, включая отправку всяким радиостанциям, музыкальным шоу и остальным всем тем, кто должен был их рекламировать в тот или иной момент; в новом лайве Хёнджина, на который Джисон забежал на минуту обнять того и расцеловать за кадром, тот вынужденно слушал и хвалил что-то свежевышедшее у крайне юной группы их же лейбла. Ни ему, ни Джисону не понравилось, но их никто не спрашивал. В принципе, в какой-то момент, оказывается кто-то, вроде спотифая, что ли, публиковал ими лично составленные плейлисты, которые лично Джисон первый раз видел. И если OneOkRock он хотя бы периодически слушал, то имена пары других исполнителей вообще даже слышал в первый раз; как обычно, в общем, всё уже было. Как обычно. И от этого Джисона трясло так, как трясло только тогда, когда в них опять забывали видеть людей. На очередной премии, к примеру, на которую вразнобой привезли их всех и на которой пришлось первые три часа проторчать под гримом, следующие четыре — репетировать эту премию, а потом ещё два — уже смотреть реальную, делая вид, что слышит всё это впервые, не знает, кто победит. Хотя ему лично, например, ещё до выхода из здания лейбла сказали, кто, и предупредили, что это будут не они; и радоваться, радоваться, делая вид, что это по-настоящему, что это искренне, что всё, что он говорит, не вручено ему заранее и не выучено за время сидения в гримёрке. Он устал. Очень, очень, очень устал от всего этого. *** Конец наступил внезапно. Забросив сумку на одно из сидений, глянув на время — половина десятого вечера — Джисон замер перед автомобилем на мгновение и повернул голову в сторону: — Куда мы сейчас, менеджер-ним? — Вообще-то по домам, — косо глянул на него тот. — Нет, Хан-сси, если ты хочешь, я организую тебе ещё что-то, но выходные после подготовки к камбэку придуманы не просто так, они… — Выходные? — ошеломлённо перебил его Джисон и полез за телефоном снова, но на этот раз, чтобы посмотреть на даты. Конец сентября. О-ху-еть. Более того, стоило ему снять блокировку и перейти во второе пространство по отпечатку пальца, как посыпались уведомления в каток: все — сплошные уведомления, что кто-то из мемберов приехал домой, и вопросы, куда проебались все остальные и когда изволят явиться на договоренные вечерние посиделки. Судя по прочитанному, Джисон собирался явиться домой последним. Машина неторопливо катилась по ярко освещённым улицам к тезке-Хану, а Джисон, откинув голову на подголовник, устало смотрел куда-то сквозь стекло и пытался понять, хочет ли он вообще домой, и если нет, то чего он вообще хочет. Вроде бы у него всё было хорошо, да? Много денег, признание фанатов, любовь близких, одновременно являвшихся его хорошими друзьями, да, в конце концов, шесть парней, с наличием, точнее, количеством которых он уже практически смирился, и Чанбин, проходивший по совершенно отдельной категории односторонней любви и восхищения им как хёном, человеком, да и мужчиной, наконец. Устраивало ли его это? Чувствовал ли он себя на своем месте, хозяином своей жизни, своего тела и души? Разумеется, нет. При этом реальность закрутила его, завертела так, что — только сейчас, задумываясь полноценно, он осознал этот факт — он просто плыл по течению, буквально не принимая самостоятельно ни единого решения, кроме «дотерпишь поссать до кофебрейка или после сцены паузу брать?». Даже выбор, капучино, латте или американо, со льдом или без, ему не предоставляли: Джисон любил американо со льдом, а стафф ему приносил что угодно безо льда, включая медовую воду, полезную для голоса. Что уж говорить об остальном? Что уж говорить о личной жизни, о которой он думать точно так же не хотел и в которой точно так же по инерции не принимал никаких решений? Секс? Окей, секс, как скажете. Секс втроём? Окей, пусть будет секс втроём, и плевать, что́ на душе, если мозг не варит от усталости, а член все равно уже встал. Джисон в принципе всегда был не очень хорош в отношениях, а тут ещё и этих отношений было… Он попытался подсчитать, сколько у кого связей всех со всеми, но быстро запутался — в математике он привычно был плох. Много, в общем. С каждым из шестерых у него выстроились свои, особенные мосты, и он все ещё, до сих пор, отчаянно не понимал, как это вообще возможно. Всё ещё ревновал. Вообще, дав труд себе задуматься, лучше всего свои чувства он мог описать словом «растерянность», потому что за прошедший месяц, по собственным ощущениям, разучился думать, рассуждать, делать выводы, потому что всё это время от него требовали сугубо обратного. И не только от него, от них всех — и, что ощущалось гораздо хуже — его же мемберы, его парни требовали от него того же самого. Молчать. Выполнять приказы. Идти направо, здесь стоять, идти налево, сесть и не отсвечивать, выучить это, не лезть, пока Минхо изображает милого кролика на селфи или перед камерой, не возмущаться, терпеть, терпеть, терпеть, и «Сон-а, можно, я отсосу тебе в туалете»? Нет, Хёнджин, нельзя, времени буквально нет. И не было никогда. Непроизвольно громко вздохнув и быстро покосившись на водителя — тот не обратил на него ни малейшего внимания — Джисон сполз головой к стеклу и вновь уставился за окно. Они ехали по сотке — по той самой трассе, где он попал в аварию, — и Джисон, который в сети, ну разумеется, видео аварии нашел и посмотрел (раз этак сорок) уже довольно давно, неожиданно вдруг узнал место. Да, сейчас он ехал на другой машине, с другим водителем, в другой полосе — но оно, это было оно, и вон там, в метрах в двухстах впереди, на подъеме, даже отсюда он видел темное пятно, где когда-то горел автомобиль, из которого его вытащили живым, но переломанным при первых признаках появления открытого огня. Машина же, в которой сейчас находился Джисон, ползла медленно из-за плотного потока, и он, сам того не замечая, выпрямился, не отрывая взгляда от лобового стекла. Ему отчего-то вдруг казалось, что вот сейчас они доедут до того самого места — и что-то плохое случится снова, в них опять врежется самосвал со сломанными тормозами или кто-то со встречки вылетит и перевалится через бордюр… Как назло, ещё и водитель перестроился в ту же самую полосу в последний момент, и Джисона накрыло окончательно: закрыв лицо руками, чтобы ничего не видеть, он сполз ниже, насколько ему позволял ремень безопасности, и приготовился к удару. Он всё ждал и ждал, и ждал, тяжело и болезненно дыша, чувствуя, как сводит внутри лёгкие, как дрожат руки, и с ужасом понимал, что на этот раз всё, он уже не выживет так просто, не сможет, ему не повезёт уже, и всё, ещё секунда или две — и мир рухнет, погаснет с дикой болью, как тогда, как в тот день, когда он ехал с репетиции, и мучительно будет болеть голова, и Хёнджин спустя почти месяц, плача, будет вновь держать его за руки и звать врача, думая, что он очнулся, а он на самом деле закроет глаза вновь ещё как минимум на несколько дней. Удара не было. Удара всё не было и не было, секунды тянулись, словно жевательная резинка, в которую наступили на улице новым кроссовком; когда Джисон приоткрыл глаза, оказалось, что они уже отъехали от здания Самсунга, напротив которого находилось это пятно, почти на километр. В висках, правда, стучало так, что он смог разглядеть обстановку за окном совсем не сразу, да и туман перед глазами мешал. Схватившись за запястья, чтобы привычно подсчитать лихорадочно бьющийся пульс, он мгновенно опустил руки, потому что ледяные пальцы показались чужими и ударило вдруг злым, неизвестно откуда всплывшим зудом в венах, фантомными иглами вдруг закололо сгибы локтей, предплечья и кисти — везде, в общем, куда присасывались капельницами, куда тыкали шприцами, собирая литры крови, высасывая ее всю, и… — Приехали, Хан-сси, — оповестил водитель. Тяжело дыша, Джисон вскинул на него глаза — и тот, равнодушно пялясь в зеркало заднего вида, уже припарковался у их дома; куда делись двадцать с лишним минут дороги — Джисон понятия не имел. Кое-как, дрожащими, ослабевшими руками, он подхватил сумку, телефон с соседнего сиденья, наушники и потянулся к двери, дёрнул с трудом за ручку… — Кнопка, — в голосе водителя слышалось равнодушие; он жевал жвачку, и на Джисона ему явно было более чем плевать. — Слева кнопка, Хан-сси, нажмите на нее, тогда дверь откроется. Джисон, который при всём при том про эту кнопку более чем знал, с трудом сообразил в таком состоянии, о чём он, и нашарил эту кнопку только через несколько секунд, кое-как ткнул и вывалился прочь из душного автомобиля чуть ли не прямо на порог дома. Ключи тоже долго бегали от него по всей сумке, но наконец он нашел их, почти на ощупь, отчего-то быстро-быстро моргая, выбрал нужный и, стараясь действовать тихо и аккуратно, открыл замок. Не хотелось ни с кем говорить, и на какое-то мгновение он пожалел вообще, что не остался в здании лейбла. Совсем уж в Криса превращался, видимо. С гостиной слышался шумный гомон. Свет оказался притушен, только Ликсовы гирлянды мерцали, создавая праздничный настрой. Конечно, до Нового года ещё оставалось несколько месяцев, но, кажется, в этом доме украшения не снимали круглый год — и, в принципе, Джисон прекрасно понимал, почему. Кто бы из них вообще мог поспорить с отчаянно желавшим чего-то Ликсом? Уж точно не Джисон. Даже не разуваясь, зато оставив сумку в прихожей, он не слишком довольно — слишком устал уже, честно говоря, от людей и от навязчивых дурных мыслей — шагнул в сторону гостиной, мучимый любопытством, и замер у входа, разглядывая открывшуюся ему картину. Вечер уже, судя по всему, был в самом разгаре. Хотел бы он сказать, что ждали только его — но, кажется, его совсем не ждали. Заставленный едой стол окружало семеро человек, и все семеро, оживлённо переговариваясь, ели, угощали друг друга, смеялись — и даже Ликс отчего-то вдруг улыбался так радостно и нежно, и кивал Крису, что Джисон, засмотревшись, вдруг улыбнулся сам и так и остался стоять, прислонившись к дверному проёму — и всё ещё чувствовал себя лишним. Первый раз за всё время — в палате тогда не считалось — он видел, как остальные взаимодействуют без его участия, и, стоило отметить, получалось у них всех очень даже неплохо. Первым его присутствие ожидаемо заметил сидевший прямо напротив, лицом ко входу, Крис — и уже начал было приподниматься, ухмыляясь своей радостной кенгуриной улыбкой, но Джисон прижал палец к губам характерным жестом, и тот послушно опустился обратно, лукаво, искоса поглядывая на него сквозь ресницы. Говорили как раз о нём, то есть о Джисоне. — Я до последнего не верил, — лениво откинувшись на спинку дивана, разглагольствовал Чонин, — что Джисон-хён останется с нами. — О, я тоже! — встрепенулся Хёнджин и вытянул руку; Минхо, не раздумывая, без дополнительных подсказок, передал ему салат из водорослей. — Особенно когда контракт нашёл в кабинете! Он его смотрел, судя по всему, и оставил открытым на странице с неустойкой, представляете? Встревоженный взгляд Криса метнулся в сторону Джисона — и он снова покачал головой, запрещая тому хоть как-то реагировать. Почему-то вмиг напрягшийся Чонин, ни слова не сказавший вслух сейчас про то, что присутствовал тогда и буквально участвовал в этом просмотре, не сделал ему больно, а вот точно так же промолчавший, но согласно кивнувший Хёнджину Сынмин и коротко переглянувшиеся Минхо с Ликсом — более чем. Как будто бы что-то те знали, что-то такое, что обсуждали раньше и что Джисон успешно пропустил со всеми своими досъёмками в тех или иных проектах. — Я давно хотел кое-что сделать, — хмыкнул вдруг Ликс и вытянул из кармана телефон. — Мне нельзя было раньше, а потом или не хватало времени, или не все были дома. Но сейчас можно. Дурное предчувствие охватило Джисона, особенно усилившееся в тот момент, когда на фразе про «всех дома» Ликс коротко глянул в его сторону так, как будто бы знал о его присутствии с первого же мгновения, и коротко, знакомо улыбнулся — с точно такой же улыбкой он приходил перед сном в их общую уже, кажется, постель, с такой же улыбкой делал что-то, что нужно было ему и могло как-то, хотя бы даже незначительно, помешать остальным. Кто-то — кажется, Хёнджин — тут же высказал предположение, что тому нужно было сделать, кажется, заключавшееся в чем-то сексуальном, ещё кто-то — Чонин — возмутился, но Ликс проигнорировал их всех и, ткнув в экран, аккуратно прибавил громкость. При первым же раздавшихся звуках собственного голоса Джисона накрыло окончательно: он узнал эту запись, знал, когда она была сделана — и сам тому удивился, потому что не вспоминал о её существовании всё время, прошедшее с первой встречи с Ликсом после аварии. Джисон-прошлый говорил, а Джисон-настоящий прекрасно знал, чем закончится его речь, но отчего-то не в силах был шевельнуться, открыть рот, остановить это всё — хотя Ликс бы понял, прекратил и извинился, чувствительный к тому, что опять может делать что-то не так, неправильно и неудобно. Однако сейчас происходящее было неудобно Джисону настолько, что он даже глаз поднять не мог, не то что попросить прекратить вслух, и щеки горели не смущением — стыдом. Хотя было бы чего стыдиться, если задуматься, но всё равно он это не контролировал. «В болезни и здравии, — счастливым голосом обещал Джисон-прошлый, — в горе и радости, в богатстве и бедности я клянусь, что никогда не оставлю… — тишина в несколько секунд, которую не посмел нарушить никто за этим столом, — никогда не оставлю Ли Феликса, Бана Кристофера, Ли Минхо, Хвана Хёнджина, Кима Сынмина, Яна Чонина… — Ещё одна пауза под изумлённые выдохи, умилительный писк Хёнджина и смех Криса, и добивающее: — Со Чанбина, пока те сами того от меня не потребуют». Тишина. Мёртвая тишина, повисшая над столом, напрягла Джисона так, что он, не в силах всё ещё поднять голову, обхватил себя за плечи и уставился в пол. Ну да, когда-нибудь это должно было случиться, но… но почему же они все молчали так, как будто произошло что-то страшное? Как будто никто не ждал и не хотел его признания? Честно говоря, он и сам не знал уже, чего хочет — чтобы его отвергли или приняли — кроме как хоть какой-нибудь определённости. От них всех. И если в реакции того же Ликса, к примеру, Джисон был уверен ещё тогда, ещё с первой встречи в палате, как и в Чонине, то в реакции того же Чанбина — нет. Чанбин тоже молчал, и на лице его — Джисон сам не заметил, как поднял голову, потому что слишком важно было увидеть его реакцию — оказалась исключительно растерянность. Не радость, не восторг — хотя он и не ожидал чего-то подобного после того разговора на кухне, не после слов «я тебе отказал», но ждал хоть чего-то. Ждал и казался себе злопамятным, помня сообщения Криса, в которых тот чуть ли не прямым текстом давал ему своё благословение на действия по отношению к Чанбину. И Минхо что-то такое же писал, и советовал дожимать — явно же тоже что-то знал. Джисон только сейчас вдруг задумался: а были ли эти двое в курсе, когда строчили ему эти сообщения в больницу, про тот самый отказ Чанбина? Или среди всех них единственным, кто оставался полностью в курсе всей истории взаимодействия их двоих, Чанбин и был? Раньше тот вроде бы Чану всё рассказывал, но последние пару лет, судя по всему, об этом и речи не шло. — Звучит романтично, — тихо и почему-то болезненно усмехнулся Хёнджин, почему-то тоже не поднимая глаз, и сидящий рядом с ним Минхо немедленно зашевелился, нашарил его руку и сжал. — Никакой романтики, — отрезал Чанбин, не глядя ни на кого, и подхватил щипцы, принялся нарочито внимательно укладывать на решётку портативного гриля ленточки мяса. — Джи просто имеет в виду, что, даже если у него будут проблемы, он не оставит группу просто так. Ликс дрогнул бровями, вновь покосился на Джисона — немного виновато — и прокомментировал сухо: — Я бы согласился, если за минуту до того мы не обсуждали с Джисони поведение Криса в сексуальном плане и то, как тяжело Джисони поначалу оказалось это воспринимать. Группу мы упоминали, но не имели в данном случае её в виду. — Не может быть, — зло буркнул Чанбин. Уставился на гриль так, что мясо, кажется, зашипело и зашкворчало активнее только от пламени в его глазах. — Точно не может быть, Ликси-я, я тебе говорю! — Может, хватит бегать? — вздохнул рядом Минхо. — Чанбин-а, легче не будет. Легче никогда не будет, а сейчас — самый удобный момент. — Для чего? — Для признания, разумеется, в том, что ты так давно пытаешься скрывать. — Я ничего и ни от кого не скрываю! — взвился Чанбин. — Если ты думаешь, что можешь подловить меня и заставить выдать информацию, то у тебя не получится! Мне даже говорить нечего! Игнорируя присутствие Джисона, Крис вдруг выпрямился и лукаво наклонил голову: — Что, и скажешь, что тогда, когда я нашёл тебя в туалете университетской больницы во время операции Хани, тебе тоже нечего было сказать и ты всё придумывал? Что ты… Палочки звякнули, скатились с дребезгом с тарелки на столешницу, а оттуда поочерёдно на пол, стоило Чанбину резко вскочить, зацепив стол. — Замолчи! — сердито вскрикнул он, звуча как человек, которому во что бы то ни стало важно было заткнуть кого-то, не дать договорить, а не ощутить свою власть или что-то в этом духе. По крайней мере, Джисону показалось именно так. — Чан-хён, не смей! — Ты всё придумал? — провокационно задрал брови Крис и разочарованно цокнул языком. — Да! — выплюнул тот. — Я не знаю, что ты себе надумал, но мне плевать! Плевать и на то, на что ты намекаешь, и на то, что там наговорил Джи, этого никогда не будет! Меня выворачивает только от одной мысли об этом! Виноватые глаза Криса метнулись к Джисону, и Чанбин, явно непроизвольно, глянул следом — и вот тут-то его выражение лица изменилось, на нём появилась откровенная паника. Оценив его реакцию, принялись разворачиваться и реагировать как-то все остальные: Ликс спрятал лицо в руках, и его притянул ближе откровенно хмурившийся всё это время Чонин; Сынмин молча перевёл взгляд с Джисона на Криса и обратно, а потом покачал головой; Хёнджин смотрел на Чанбина с явно обиженным выражением лица, а Минхо — на него самого. Ларчик, оказывается, просто открывался. Видимо, тогда, когда это случилось в той подсобке, Чанбин просто запутался — и всё время потом не знал, как об этом сказать. Что ему неприятны знаки внимания Джисона, что Джисон не понимал слова «нет», что Чанбину он не нравится в сексуальном смысле, что «думать» — он думает и беспокоится, но как о донсене, и то даже не факт, что хочет иметь с ним в этом смысле хоть что-то общее, раз так упрямо отказывается от этого навязчивого «хён»! — Чанбин-а, — протянул Крис; в его голосе слышались нотки угрозы. Наверное, у Джисона было настолько растерянное выражение лица, что у того включился защитный режим — настолько безрассудный, что оказался направлен на лучшего друга. Чанбин же просто от того отмахнулся: — Отстань! Джи, слушай, я не имел этого в виду… Не дослушав, Джисон оторвался от дверного косяка и выпрямился, изо всех сил стараясь казаться сильным и уверенным в себе. Не в первый раз уже, вроде бы, и всё время — казаться, но не быть. — Не надо, Чанбин-хён… — выдавил он и заставил себя поправиться: — Чанбин-сси. Я понял. Правда. Больше не буду. С дальнего конца стола донёсся тихий всхлип — до Ликса, кажется, неожиданно дошло, что происходит с его собственной подачи, он-то наверняка рассчитывал разрядить обстановку, но вместо того лишь её ухудшил, и его накрыло. Чувствуя себя почти так же — только вот у него не было Чонина, который бы заботливо держал и обнимал, не менее виновато кусая губы, — Джисон пробежался ещё раз по ним всем взглядом: никто, ни один из них не велел Чанбину заткнуться, перестать нести чушь, перестать обижать их любимого — наверное — парня. Вероятно, потому, что чушью это действительно не было и Джисон надумал себе слишком многое? Принял дружбу за симпатию? Наверное, он мог бы после этого сейчас сохранить с Чанбином эту дружбу, если бы захотел. Рассмеялся бы, кивнул и сообщил бы, что Ликс неправ, что он действительно говорил о группе — соврал бы, конечно — и всё, продолжил бы всё в том же духе, но… но. Честно говоря, было откровенно больно. Почему-то слишком ударило всё это: то ли накопилось попросту, надавило так, что на накопленную усталость и на то бессилие, о котором он думал раньше, навалилась эта обида и почти буквально разбила его изнутри, то ли просто Чанбин ему нравился куда сильнее, чем казалось изначально. По крайней мере, доверял ему Джисон действительно как никому другому — несмотря на все тайны и секреты, несмотря на те попытки скрывать всё и вся, которые позже получили всё-таки объяснение, несмотря ни на что, доверял. Ровно до этой минуты. — Я не знал, что ты здесь… — начал Чанбин, делая этим самым только хуже. — А если бы знал, от этого что-нибудь бы изменилось? — расстроенно фыркнул Джисон. — Я же говорю, не надо. Хватит, всё. Я больше не буду заставлять тебя мучиться. — Хани… — нахмурился Крис, до сих пор не отводивший от него взгляда. — О чём ты? Это тоже была развилка. Выбор, как в игре: сказать «я устал, я заебался» и молча уйти в собственную комнату, и игнорировать потом Чанбина до скончания дней, или всё-таки вспомнить свои дурацкие, тупые идеи и понять, глядя в болезненно прищуренные глаза Чонина, что свой толчок, о невозможности которого он тогда разглагольствовал, он наконец-то получил. Не так, как себе представлял, и не тогда, когда представлял — представлял, что никогда, по правде говоря, своей трусливой душонкой, — но здесь и сейчас ему вдруг захотелось поддаться импульсу так, как не хотелось ни разу в жизни. Даже не тогда, когда он отвечал на поцелуй Чанбина, не тогда, когда клал голову на колено Минхо и изображал мурчащего кота, не тогда, когда звонил Крису из клиники и признавался в любви. Сильнее — или хотя бы частично настолько же — нуждаясь, он чувствовал себя только однажды: когда Ликс появился на пороге палаты и выжидающе замер, глядя ему в глаза. Вот настолько же сильно, насколько Джисон хотел Ликса в свои руки, сейчас он хотел оказаться как можно дальше, уйти, раствориться, исчезнуть и больше никогда не появляться здесь под их понимающими взглядами, видящими его позор. Руки словно сами собой нащупали телефон, разблокировали и запустили приложение такси с главного экрана. Конечной точкой маршрута Джисон выбрал отель наугад — точнее, не то чтобы наугад, уменьшил карту и щёлкнул на тот, что располагался на самом дальнем конце города и, если верить гуглу, имел стоимость за номер достаточно высокую по меркам Джисона-до-аварии, потому что в районе Инчхона иногда те ещё клоповники попадались, а этот, в конце концов, вроде пять звёзд имел. «Машина будет здесь через три минуты». Спохватившись, что Крис всё ещё не получил его ответа — да и не только Крис, абсолютно всё, включая отчего-то с отчаянным лицом замершего Чанбина, ждали его реакции — Джисон нахмурился. Нет, ладно, только Ликс всё ещё вздрагивал в плечо Чонину, да сам Чонин расстроенно морщился так, что Джисону даже вслух ничего говорить не нужно было — тот и так понимал, что услышит. Именно он, именно Айени с его мгновенно всплывшим в памяти Джисона торопливым, захлёбывающимся «…sancificetur nomen Soni» — зачем-то Джисон подумал о том, что правильно было бы «Sonium», как бы нелепо для его азиатского уха это ни звучало — на мгновение заставил его заколебаться и чуть ли не передумать. Но… остальные хорошо заботились о его донсене до сих пор и хорошо бы позаботились в будущем о нём без Джисона. Кроме того, этот Айени мог сам бы позаботиться о ком угодно без проблем — настолько взрослым и уверенным в себе тот был. Сильнее Джисона, по крайней мере. Так вот. Он мог, по-прежнему мог сказать «ни о чём» и отменить такси. В любой момент мог. Просто не хотел. — Хани, — повторил Крис куда требовательнее. — Что «Хани»? — неожиданно даже для самого себя огрызнулся он. — Я не собираюсь ничего с собой делать, я не идиот! — Никто не говорит, что ты идиот, — завёл успокаивающую шарманку тот. — Хани, мы просто беспокоимся о тебе, беспокоимся, что ты… Говоря медленно, плавно, Крис тоже поднялся и обошёл стол, сделал несколько шагов по направлению к Джисону — и Джисон рефлекторно отошёл на такое же расстояние назад; резко замолчав, Крис уставился на него, как на больного. Когда это всё успело стать целиком о нём, о Джисоне, а не о Чанбине? Почему все остальные на него смотрели точно так же — как на гранату, которая вот-вот рванёт? Рвануло, не могло не рвануть, тогда, когда Крис сделал ещё один шаг навстречу, а Джисон рефлекторно отступил. — Хани, не переживай так, ты… Незаметно оторвавшись от плеча Чонина, вытирая опухшие и покрасневшие от слез веки, Ликс привлёк внимание Криса броском куска батата. Попал, к слову в плечо и наверняка оставил бы на его футболке жирное пятно, не будь та по традиции совершенно чёрной. — Оставь его, — велел Ликс, стоило Крису недоуменно глянуть в его сторону через плечо. — Пусть уходит. — Уходит?.. — переспросил тот, и эхом ему вторили встревоженные голоса остальных. Молчали только Чанбин да — ожидамо — Чонин, и вот на последнее отреагировал как минимум Минхо. — Айен-а, что происходит? Ты знал? Сон-и? — Он знал, потому что он со мной хотя бы разговаривает, — бросил Джисон и с каким-то отвратительным восторгом увидел, как погасло, потухло и без того уставшее лицо Минхо, как ушёл из него последний след испытываемого недавно удовольствия от отдыха. Как будто руководствуясь мстительным «если мне плохо, я сделаю плохо и тебе», Джисон добавил вслед: — В отличие от всех вас. По отношению как минимум к всё тому же Минхо наверняка это звучало крайне нечестно — если забыть о том, что с последнего их полноценного разговора прошла как минимум пара недель. Если с Чонином они, переспав, умудрялись выкраивать всё равно кое-как хотя бы полчаса на увидеться, поесть вместе, поговорить, то от остальных Джисон не получал и этого. Ни разу. — Куда ты собрался? — Это уже был Крис. Тоже, кажется, начавший злиться. — Подальше, — нежно, буквально истекая этой самой саркастичной нежностью, пояснил Джисон. — Чтобы не портить всё ни Чанбину-сси, ни вам. Раз уж он не нужен был Ликсу — то стоило ли оно всё того вообще? Стоило ли изначально колебаться? Нужно было валить сразу и не задумываться. Слишком сильно, наверное, его изменила эта авария, раз все эти люди, явно любившие его ранее, вдруг поняли, что им новый Джисон не нужен. — Ты нам ничего не портишь, — быстро возразил Хёнджин, отцепился от Минхо и тоже принялся торопливо вылезать из-за стола. — Сон-а, родной… Телефон в руке Джисона коротко провибрировал, оповещая о прибытии такси, и он тут же его перебил: — Всё, всем спасибо, я себя убивать не собираюсь, просто свалю. Моя машина приехала, всё, всем удачи, с неустойкой лейблу я как-нибудь разберусь сам, спасибо, Айени, пока. Вот тут достало и Чонина, и тот тоже резко вскочил с изменившимся лицом — но Джисон уже, разворачиваясь, выскочил в прихожую, подобрал сумку (что там было про айдолов, у которых весь дом с собой, если сумка с собой? Откуда Джисон это помнил вообще?) и, пользуясь тем, что так и не разулся, сознательно игнорируя кнопку отключения сигнализации, он рванул дверь на себя и торопливо побежал к замершему у обочины перед домом на аварийке тёмному седану. Запрыгнул назад и громко, панически выдохнул: — Быстрее, быстрее отсюда, поехали, я доплачу! Такси сорвалось с места с визгом шин, и уже почти успевший телепортироваться каким-то чудом к машине Крис не дотянулся до ручки двери буквально несколько сантиметров и так и остался стоять с вытянутой рукой и глядеть — с каким выражением лица, Джисон уже сквозь затемнённое стекло не разглядел — вслед. Выбор был сделан, Рубикон — перейдён, и с этого мгновения Джисон даже предположить не мог, что ждёт его впереди, но твёрдо знал, что легко ему больше не будет. Ни единого мгновения.