Я не могу себе этого позволить

Отель оказался откровенно неплохим, правда, Джисона в данный момент это не волновало совсем. Захлопнув за собой дверь, он прошёл в комнату, бросил на стол выключенный мобильный и устало рухнул на кровать лицом вниз. Лицом вниз ему было нечем дышать, и он недовольно завозился, перевернулся на спину и уставился в белый, с барельефами, потолок. Страдалось ему как-то некачественно. В большей степени Джисон ощущал облегчение, и даже не задавался вопросом, почему — ответ и так был очевиден. Поглощённый своими эмоциями, он настолько устал от всего навалившегося, что когда смог освободиться, снять с шеи тяжёлый груз, метафизически тянущий ко дну, то впервые за долгое почувствовал себя живым. Настоящим. В окружавшей его тишине Джисон, закрыв глаза, мог услышать, как гудят где-то очень далеко в воздухе самолёты, идя на взлёт или собираясь на посадку — и на этом всё. Замечательная звукоизоляция достаточно дорогого номера отсекала все лишние звуки, и никто и ничто его больше не беспокоили — ни один человек, ни звуки техники, ни любой другой шум, ни слишком яркий свет, ни откровенно задолбавшие камеры: ничто. Он был в безопасности. Один. Можно было расслабиться и заснуть. Нет, ладно, расслабиться у него не получалось. Нахмурившись, он перевернулся на другой бок и уставился в стену. Хотелось есть — нет, жрать, потому что в последний раз ему удалось перехватить что-то более-менее существенное ещё в районе обеда, — хотелось в душ, потому что, хоть грим с него и сняли, в целом он ощущал себя грязным в самом буквальном смысле этого слова, — хотелось расслабиться, лечь под одеяло и почувствовать себя в безопасности. Включить какое-нибудь аниме, сожрать что-нибудь супервредное и для него, и для фигуры, отвлечься от всего этого. Но не получалось, хоть убей. В голову навязчиво лезли мысли. Нет, даже не так, МЫСЛИ. Большими, навязчивыми буквами. Почему-то именно сейчас думалось о том, как он будет расплачиваться за разрыв контракта и как он вообще это сделает чисто физически — не «откуда взять деньги», а «как им об этом сказать в лицо». Деньги, скорее всего, он бы нашёл, да и подозревал смутно, что существует возможность постепенной выплаты, а при учёте всё поступавших и поступавших отчислений за продюсерскую деятельность, вероятно, особых проблем бы не предвиделось. А вот разговора с менеджером, с директором, с сотрудниками лейбла в целом он страстно желал избежать — и не мог сделать этого никоим образом. Ещё, стоило ему попытаться закрыть глаза, как каждый раз на обратной стороне век он видел то разочарованный взгляд Минхо, то испуганный — Ликса, то висящую в воздухе руку Криса, изо всех сил пытавшегося его остановить, и не успевшего это сделать. Интересно, лениво задумался Джисон, что потом Крис сделал? Просто вернулся домой, и?.. Сказал остальным, что Джисон уехал, и как остальные отреагировали? Обиделись, расстроились? Стали ненавидеть Джисона? Интересно, кто больше всего разозлился? Сам Джисон почему-то ставил в этом вопросе на Сынмина, до самого конца так и не произнёсшего ни слова. Или нет, был же ещё, разумеется, Чанбин… Чанбин-сси, ядовито повторил он про себя и снова перевернулся на другой бок. Не лежалось ему спокойно, и всё тут. Вот никак. Заставив себя встать, Джисон поплёлся в душ, на ходу раздеваясь и сбрасывая одежду буквально под ноги — наслаждался возможностью, пока мог. Некому было на него наорать за бардак, за разведение грязи, за неуважение к трудам стилистов; нет, он бы, конечно, убрал, сложил, но попозже. Не сейчас, не тогда, когда он так устал и чуть ли не засыпал на ходу. Интересно, легли ли остальные спать? Или сидели сейчас молча, напротив друг друга, не зная, что сказать? Воображение отчего-то рисовало Джисону именно последний вариант, и, ступая под горячие струи воды, он снова представил себе обречённо тянущегося к машине Криса — и мотнул головой, заглушая тихо шепчущую про неуважение к лидеру совесть. Или неуважение к своему парню, который и так надрывался, а Джисон только добавил ему забот своим уходом перед самыми концертами? Нет, совесть положительно не давала ему покоя. Крис, кажется, думал, что виноват в том, что Джисон попал в аварию, писал Джисону, что не справляется, что устал и не знает, что делать, просил скорее выздоравливать и возвращаться… Как будто присутствие Джисона помогало ему каким-то абсолютно непостижимым самому Джисону образом. Поддерживало, что ли? Или, может, Джисон просто отвлекал на себя, точно так же, как в первые дни после выписки, тех же Ликса или Хёнджина с их специфическими проблемами, делая остальные обязанности Криса как лидера — или парня — уже куда выносимее? Непонятно было, в общем. Вдобавок ещё скользнуло в памяти то ненавистническое от кого-то из фанатов пожелание Крису сдохнуть, и стало морально совсем плохо — настолько, что Джисон вместо того, чтобы наслаждаться душем, импульсивно, зло вывернул ручку до упора вправо. Тёплый тропический душ мгновенно сменился ледяным зимним ливнем, выбивая рефлекторный и совсем немного панический вскрик. Конечно, он тут же перекрыл воду, но уже было поздно — он проснулся. Вся усталость, всё ленивое томление, настигшее его на входе в номер, исчезли без следа, и, дрожа и оставляя за собой мокрые следы, Джисон выбрался из ванной, на ходу кутаясь в белоснежный халат. Упав в кровать, он потащил к себе телефон, пытаясь отвлечься, и только зло и разочарованно потыкал в тёмный экран. Можно было бы и включить, конечно, но… Но после мыслей о Крисе Джисон чувствовал, что пока не готов. Попросту говоря, опять накатило, надавило болезненным осознанием, что он самый обычный трус, да ещё и эгоист к тому же, раз ставит свои чувства превыше чувств остальных. И это он только о Крисе подумал, как тот воспринял его уход — а как больно оказалось остальным? Всем, кроме Чанбина, скорее всего. Конечно, неудобно и неуютно тому тоже наверняка было, потому что всё-таки, когда группа лишается члена во время камбэка — это слишком тяжело для всех остальных; но Чанбин абсолютно точно имел все причины радоваться его уходу. Никто бы его больше не заставлял давиться перспективой этих отношений… Да каких отношений, о чем Джисон вообще думал сейчас и чем, точнее, каким местом? Уж точно не мозгом. Нет. Он абсолютно не мог сейчас отдыхать. Не получалось, и от этого всё вокруг раздражало ещё сильнее, настолько, насколько вообще могло раздражать всё, что молчало, ничего не делало и вообще в основном являлось предметами интерьера или и вовсе жизненными обстоятельствами. Он ощущал себя как во время хорошего недосыпа, когда организм уже точно испытывал откровенный стресс от абсолютно всего и вся, и, однако, при всём при том не мог унять напряжение, возбуждение, перейти в расслабленное состояние и даже хотя бы попытаться уснуть. Правда, учитывая, что спал он аж пять часов, до такого состояния Джисон явно довёл себя сам своими переживаниями, накручиванием и дурацкими самообвинениями, при этом всё ещё одновременно зло считая, что был абсолютно прав, когда уходил. Сбросив халат, он недовольно потянулся к ношеной уже одежде — потому что другой у него банально не было, и об этом ему ещё тоже предстояло задуматься, и тоже не сейчас, по крайней мере, он надеялся, что сможет не сейчас. Сейчас он собирался спуститься вниз, в ресторан, причём по одной-единственной причине: не хотел оставаться в номере один, хотя буквально только что сделал всё, чтобы это одиночество было для него возможным. Но почти сразу — и тут он смотрел правде в глаза — оказалось, что он разучился это одиночество переносить именно так, именно в таком формате. Или, может быть, дело было в том, что он чувствовал себя предателем. Не в последнюю очередь по отношению к Чонину, который сделал множество шагов ему навстречу, обещал поддержать в любом случае — но Джисон почему-то оттолкнул его. Хотя кого он обманывал? Конечно, он знал, почему оттолкнул: потому что Чонин промолчал и никак не отреагировал: ни когда Чанбин заговорил, ни когда Ликс приказал Крису дать Джисону уехать. Это было откровенно по-детски, если рассматривать постфактум — но тогда Джисон не смотрел практически со стороны, он был основным участником происходящего, испытывал все эти чувства! И только сейчас он смог кое-как абстрагироваться и непредвзято — ну, наверное, хотя бы на некоторую часть — оценить своё поведение. Ликс, конечно, тоже поучаствовал в свою очередь в появлении этой обиды. Разве он не хотел, чтобы Джисон остался? Разве он не должен был не прогонять его? Лифт с тихим звоном закрыл двери и повёз Джисона вниз; может быть Джисон не так понял Ликса? Может быть, тот тоже обиделся? Или просто хотел дать ему возможность сохранить лицо? Чувствовал Джисона так, как чувствовал его — и только его — всегда? Вспомнив, как обещал Ликсу никогда не оставлять его, быть с ним — и только, блядь, с ним — всегда, Джисон, зло печатая каблуками шаг, вошёл в ресторан и уселся за первый же предложенный хостес столик. Насколько сильно он обидел Ликса? Предал ли он Ликса? Смог бы его простить Ликс хоть когда-нибудь? Он размышлял так, как будто собирался всё-таки когда-нибудь с ними всеми увидеться. Поймав себя на этой мысли, на этом подсознательном намерении, Джисон зло нахмурился и вцепился в меню, уставился в него невидящим взглядом. Как он перенесёт разлуку — нет, расставание с Ликсом? Как перенесёт его сам Ликс? — Что закажете? — отвлёк его официант. — Жареного осьминога, дакгальби, шоколадный тарт, — не раздумывая, выбрал Джисон чуть ли не первые же пункты со случайно открытых страниц. — Желаете напитки? — Коктейль «Кто угодно может делать что угодно». — Ему откровенно понравилось название. Меню обещало в составе текилу, огурец и зелёный перец су-вид, и вроде бы даже выглядело вкусно. Пообещав вскорости принести заказ, официант удалился, и Джисон снова, уставившись в окно, вернулся к раздумьям. Мимо пролетали, сверкая сигнальными огнями самолёты — с удивлением увидев, что, оказывается, у тех тоже бывают фары, Джисон каким-то непостижимым образом перескочил мыслями сначала на автомобили, затем на Минхо, который очень круто смотрелся за рулём. Как отреагировал на его поведение Минхо? К своему стыду, он почти не помнил, поглощённый тогда чем угодно, но только не взглядами в его сторону. Да, Минхо держал Хёнджина за руку, вообще сидел с ним так, как будто это Хёнджина всё обижало и нервировало сильнее всех в той гостиной — и, может, даже к лучшему, что так было, учитывая, какой королевой драмы тот являлся? Кажется, Минхо казался равнодушным — что, впрочем, говорило примерно ни о чем, потому что с равнодушной каменной рожей тот мог бы тупым столовым ножом и ногу кому-то отпилить — Джисон, конечно, преувеличивал ради большей выразительности, но несильно, — и потрахаться. Ну, наверное, потому что в тот единственный раз, что между ними был, Джисон либо с закрытыми глазами был, либо носом вниз, и пропустил большую часть эмоций. А вот после секса Лино как раз и строил каменную рожу, пытаясь изо всех сил спрятать в себе Минхо. Автограф предложил ещё… Хорошо хоть не на жопе. В общем, внутри Минхо, Джисон поклясться был готов, горел пожар, и он с сочувствием думал о тех, кому выпадет неудача сгореть в нём вместо него самого, виновника всех событий. С Минхо мысли как-то незаметно перескочили на Хёнджина. Милашку Хёнджина, королеву драмы Хёнджина, который, судя по вниманию всё того же Минхо, неожиданно переживал за них всех настолько, что с трудом сдерживался большую часть времени и явно оставил на чужих запястьях нервные синяки, перекусал себе все губы, да и вообще, вероятно, собирался переживать уход Джисона буквально дольше всех. С другой стороны, если верить тому, что Джисон уже знал о нём, а не услышал по рассказам, то Хёнджин хорошо понимал в нём то патологичное, что то и дело шептало Джисону, что он безнадёжен и что он должен умереть. Возможно, и сейчас тот знал бы, что в целом Джисон зол, но в порядке. Хуже всего было то, что, уезжая — сбегая ко всем шайтанам — Джисон злился на них всех, включая Чанбина, особенно на Чанбина, ощущая себя преданным, а теперь же он злился почти исключительно на себя. Разве мог быть кто-то другой виноват в том, что не хотел его видеть, не хотел с ним быть? Сынмин бы ему подзатыльник, наверное, дал за дурацкие предположения и напомнил про тот разговор о гей-пробуждении. Или откусить бы что-нибудь пообещал. Член, например, за ненадобностью. Чувствуя, как сжимаются яйца, а член пытается испуганно втянуться в тело — слишком хорошая фантазия всегда была его бичом — Джисон вежливо пододвинулся, давая официанту возможность поставить блюда на стол и разложить приборы. Так как почти половину меню занимала европейская кухня, ему принесли не только палочки, но и нож с вилкой, которыми Джисон вообще не понимал, как есть. Неудобно же, не придержишь ничего и всё сваливается! Сынмин бы… Сынмин, наверное, чувствовал себя преданным похлеще Ликса. Если Ликсу Джисон, хотя и обещал многое, но всё же был не единственным в его жизни, не первым, не главным — ну, наверное, — то для Сынмина точно был. Раньше — в том воспоминании-сне, — Джисон бы в этом поклялся, да и сейчас вряд ли это ушло куда-то далеко, и, следовательно, извиняться перед Сынмином ему бы точно пришлось вечность. Блядь. Опять он рассуждал так, как будто собрался просить у них прощения, а он не собирался, он не собирался их видеть вообще в ближайшее время — и в ближайшие годы, и вообще хотел их избегать столько, сколько это вообще физически возможно, хоть лет сто, хоть до самой смерти. Не смог бы, разумеется, но всё равно очень хотел. До боли — просто потому, что боялся и стыдился смотреть им в глаза — особенно почему-то Чонину. Чувствовал, что предаёт его, да и их всех, конечно, но Чонина в особенности почему-то. Или он уже об этом думал буквально только что? Или это было про Сынмина? От усталости он уже путался в мыслях, отвлекался то и дело на всё подряд, перескакивал с одного на другое. Громкий девчачий смех с одного из соседних столов отвлёк его на несколько мгновений, и Джисон наконец схватился за палочки. Еда вроде бы показалась вкусной — кажется, хотя осьминоги явно пережарили, а в коктейле слишком чувствовался алкоголь, и он недовольно отставил стакан в сторону. Про Криса с Минхо он уже подумал, про Джинни и Сынмо тоже, кто у него там остался, раз уж он решил окончательно нагрузить себя страданиями? Пусть лучше накроет сразу, рассудительно подумал он, тогда потом, когда он займётся неустойкой и всем остальным, будет гораздо легче. По крайней мере, он на это очень надеялся. Про Чонина он тоже уже подумал — или боялся думать полноценно, потому что сразу всплывало в памяти его лицо; а кого он ещё забыл? Ликса? Нет, о Ликсе Джисон тоже думать отказывался больше, чем думал до сих пор; оставался Чанбин-сси, любимый, так его растак во все щели, хён, от слов которого у Джисона до сих пор кололо в груди и стискивало душу так, как будто тот помер, не меньше — настолько преданным и обиженным он себя чувствовал. И зачем Крис с Минхо пытались Чанбина подтолкнуть? Разговорить? Разве они не понимали, что толку от этого не будет, что, что бы там Крис не предполагал, Чанбин давно уже не был тем человеком, которому нравился Джисон, с которым тот хотел хотя бы уж переспать? Чанбин-сси. Стоило начать привыкать, раздражённо решил он. Никаких там всяких хёнов, тем более любимых — никаких. Хватит. В ресторане, в котором он находился, играла музыка из динамиков — негромкая, современная, в большинстве своём та, которую Джисон уже не узнавал, но, стоило очередному биту дополниться злым голосом этого самого Чанбина-сси, как он мгновенно включился, отвлёкся от мыслей снова и разочарованно отставил тарелку — впрочем, уже полупустую. Не получалось у него расслабиться. И поесть нормально тоже не получалось, и выпить, потому что он вдруг вспомнил о таблетках и смирился с тем, что алкоголь ему нельзя всё равно, даже если очень-очень хочется. Голос Чанбина сменился голосами остальных, Минхо что-то такое протянул своим хриплым тембром, и Джисон вспомнил вдруг с новым разочарованием в себе, что тот обещал всё ему включить песню, которую записал специально для него, болеющего, но куда чаще грозился вовсе спеть впервые только на концерте и даже репетировал из-за этого втайне; теперь Джисон её или не услышит, или услышит позже, в записи, и не поймёт вообще, что это была она. Что ж так больно-то было, блядь?.. Принесли куриные окорочка, воздвигли гриль, разожгли, и Джисону вдруг, впервые за всё это время с аварии, пришлось жарить себе самому еду. Осознал, как отвык, только когда первый кусок откровенно сжёг, а второй — недожарил. Третий попросту уронил на стол, когда переносил на тарелку, и испуганно завозился, пытаясь убрать за собой беспорядок и бардак. Не выходило у него с едой. Махнув рукой официанту — «аджосси, счёт!», — он завозился в поисках бумажных денег, но потом осознал, вспомнил, что теперь держит большую часть на карте и расплатился свежевключённым телефоном, игнорирую бесконечную вибрацию входящих сообщений. Айфоном, кстати; у Чанбина… Чанбина-сси был какой-то там контракт с самсунгом, подписанный в последний месяц, что-то там с запретом на использование айфонов, но Джисон не вникал по причине недостатка времени и пока не ограничивали его самого. Поднимаясь обратно в номер, он замер на этаже у панорамного окна с видом в сторону аэропорта, поймал в кадр за спиной огни самолёта и сделал селфи, уже бессмысленно-привычно швырнув её в баббл после быстрой обработки. И, только получая первые реакции фанатов, осознал, что не понимает, зачем поддерживает их к себе интерес. Ему бы лучше стоило заставить их заскучать, забыть его, чтобы потом те ни капли не удивились, получив оповещение о прекращении им деятельности. Или хотя бы о приостановке; Джисон замер, уже заходя в номер, потому что осознал вдруг, что разрыв контракта с компанией почти наверняка его внесёт в своеобразный «черный список», что автоматически закроет ему путь на сцену вновь — ни один хотя бы мало-мальски нормальный лейбл побоится с ним связываться, и всё, останется только андеграунд, подполье, дешёвые клубы и низкого уровня рэп со сплошными диссами в адрес соперников — ни глубины, ни собственных мыслей, одно сплошное за счёт «обосрать» — «возвысить себя». Телефон всё вибрировал — кажется, кто-то звонил, но Джисон, не всматриваясь в экран, сбрасывал раз за разом и в конце концов даже выключил его снова. Конечно, не видеть он не мог физически, и «Лимяу-хён» тарабанил кроличьими лапками во входящие с воистину кроличьим упорством, да и Крис отметился, и Хёнджин тоже разок мелькнул вроде бы. Но разговаривать не хотелось ни с кем; Джисон очень подозревал, что из-за наплыва чувств обязательно ляпнет что-нибудь да не то, потому что, несмотря на дичайшей силы чувство вины, всё еще отчаянно обижался. Очень хотелось позволить себе высказать всем — всё. Крису — про его стремление к контролю, про то, что тот думает, что знает, как Джисону лучше, хотя на самом деле это не так — да и Чанбин-сси сейчас бы с ним более чем согласился. Минхо хотелось намекнуть, этак большими буквами да на лбу написать, что Лино в нём иногда слишком берёт волю и что Джисон хотел бы получать внимание не только во время репетиций, и что он сам хотел бы решать, как ему жить. Снова раскидав одежду по полу, он улёгся под одеяло, натянул его на самые уши и недовольно выставил кондиционер на откровенно ледяные даже для уличной осени плюс семнадцать и закрыл глаза, пытаясь заставить себя заснуть. Разум, правда, всё продолжал рисовать ему мстительные картины, как Джисон подходит к ним ко всем по очереди, тыкает в грудь и произносит недовольные, упрекающие речи. Хёнджину он бы сказал, что не всё вертится вокруг секса, что некоторые вещи сексом не исправишь, что для кого-то тут — для Джисона — важна и забота, и хорошее отношение, и возможность позаботиться самому в ответ. Честность важна, доверие. Искренность и открытость. И понимание, что в случае проблем — или вот таких ситуаций Хёнджин будет на его стороне или хотя бы прямо объяснит, почему нет. А не будет, как сегодня, смотреть на них обоих глазами побитого оленя, жалобно и по-детски, будто на глазах у двулетки родители ругаются. Дальше шёл Ликс, и в этом случае хотелось… ну, много чего хотелось. В том числе и патологично, знакомо, как раньше, сгрести Ликса в охапку и чтобы тот хотел того же самого, рассказывал, как ему без Джисона плохо — а не отказывался просто так, как от отжившего своё элемента системы. Как батарейки разрядившиеся выкидывал. Кончились — всё, больше не нужны, можно сдавать в пункт переработки. Если вспомнить про Сынмина, то тут даже язык не поворачивался, точнее, мозг, вернуться к шуткам про собак. Сынмина душа рвалась поддерживать — и, наверное, знать, что тот в этой поддержке по-прежнему нуждается. Да, ещё тогда, в палате они поговорили достаточно неплохо, однако после того — хер. Сынмин, взрослый, крутой, нацепивший брекеты, держался всё это время так независимо, что хотелось его сторониться. Куда делся тот радостный щеночек с видео фанатов? Тот, которого Джисон тискал в воспоминаниях, просто чтобы разозлить? Нет, на самом деле он знал, куда. Прекрасно знал, лучше, чем в случае всех остальных. Сынмин просто устал, а уставший Сынмин вечно был злым, вежливым и держал маску до последнего, становясь человеком только уже в кровати, перед сном или сексом. И было ли кому Сынмина успокоить, заставить его этим человеком стать, или все опять только и делали, что требовали от того спокойствия и возможности на него опереться? А ведь Сынмин вовсе не был нерушимым. Как и все остальные, впрочем. Чонин… Чонин всегда казался Джисону тёмным омутом. Его бы он попросил открываться чаще и, наверное, пообещал бы больше так не бить. Ни при каких условиях. Чонин единственный, кажется, был тем, кто сделал всё как надо — и этого оказалось мало. Джисону мало, не Чонину; опять накрыло так собственной виной, осознанием собственной отвратительности и противности, что он перевернулся носом в подушку и заорал-завыл в неё, заглушая ею любые звуки. Когда он отстранился, там, где ткань касалась глаз, появились тёмные, мокрые пятна. Да и после того из-под сомкнутых век текло по щекам вниз, раздражало щеки, и Джисон то и дело принимался их тереть, сам того не замечая. Чанбину-сси он просто дал бы в рожу. Без раздумий, без сомнений — просто сразу, потому что нехер было так играть с его чувствами. Чем бы тот ни руководствовался, как бы ни пытался оправдываться, Джисону все равно было слишком больно. И, наверное, он выслушал бы, но… Он опять понял две — очередные уже — вещи. Во-первых, он подсознательно всё равно не отделял себя от остальных, даже от Чанбина-сси, и представлял себе их примирение, раздумывал над аргументами в неминуемых спорах. А, во-вторых, Чанбин в его голове всё равно был человеком, которого он в любом случае собирался выслушать и, главное, дослушать вне зависимости от того, что тот скажет. Вот только тот говорить не собирался. И никто не собирался. Всё, Джисон остался один — сам себя таким оставил, точнее, своим идиотским срывом. Жалея себя и одновременно ругая себя, обвиняя, так он лежал и лежал, и в какой-то момент додумался аж до того, что встречались с ним его друзья сугубо потому, что он шёл в комплекте с кем-нибудь, с Ликсом тем же или ещё с кем. Это уже звучало — и думалось — настолько огромной чушью, что даже привело его в себя. Критическое отношение к отрицательным навязчивым мыслям никогда не было сильной его стороной, однако тут, видимо, всё-таки сработали те длительные разговоры с Юной-сси, которая много времени уделила тому, чтобы заставить его не додумывать за остальных — и научить понимать, когда он вновь начинает это делать. Сейчас же, пытаясь придумать, навязать образам друзей искусственно подгоняемые больным разумом мотивы, он делал как раз то, что приводило его когда-то от суицидальных мыслей к намерениям. Всё, сказал он себе. Хватит. Закрыл глаза, вспоминая, как объяснял, как правильно медитировать, Ликс, частенько справляющийся с обилием эмоций именно этим способом — и Гарри Поттера, конечно, вспоминая, куда же без него — и принялся очищать сознание от посторонних мыслей. Как он заснул — сам не понял. Но заснул, учитывая, что утро наступило слишком внезапно, слишком рано и одновременно слишком поздно — ну, по меркам айдола на отдыхе, потому что последний раз в десять утра он вставал ещё в клинике, но и тогда он всё-таки просыпался сам по себе, а не от слишком низко пролетевшего самолёта, как сейчас. Нужно было решить, что делать дальше. Продлять номер, съезжать с него и тогда искать себе более-менее постоянное жильё? В первом случае следовало опять спускаться на ресепшн, потому что онлайн-продление работало откровенно через жопу, о чём вчера предупреждал администратор, но Джисон успешно отмахнулся. Нет бы оплатил сразу на неделю, и все, без заморочек, не требовалось бы сейчас торопливо одеваться, потому что выезд из номера был до полудня — нет, пожалел денег, идиот, головой вообще не думал, и что теперь? Ношеная одежда его уже откровенно бесила. Однако ни на территории отеля, ни поблизости снаружи явно не было никаких магазинов — хотя он мог же заказать доставку, да? Или нет, нужно было уже экономить деньги, привыкать к этому обратно… Ну, хотя бы он мог съездить в город и купить хоть что-то там. И позавтракать в ресторане, кстати, раз уж всё равно ему приходилось спускаться. Оплатив номер до конца недели, он устроился за тем же столиком, что и вчера, с чашкой кофе, и вновь уставился в окно. Сейчас, днём, в светлое время суток взлетающие самолёты оказалось видно куда лучше, и, повинуясь любопытству, Джисон снова полез за телефоном, чтобы загуглить ближайшие рейсы в Инчхоне. Нет, он не собирался никуда улетать — не к родителям же ему было возвращаться, которые, по-видимому, его вообще даже знать не желали, потому что так и не звонили даже сами, — однако гораздо интереснее казалось смотреть на какой-нибудь «Боинг», зная, что тот только что прилетел из Северной Европы или что тот летит в Австралию. Австралия снова напомнила ему о Крисе, и он помрачнел. До текущего момента у Джисона как-то получалось не вспоминать вчерашний вечер и не тревожиться, однако теперь, получив порцию кофе, организм встрепенулся, очнулся и принялся заваливать его ассоциативными и не очень воспоминаниями. Причем первое, что всплыло в голове — это остатки ночного сна. Если в прошлые разы он просыпался, будто пережив во сне какие-то сцены второй раз, помня всё и вся, то сейчас от полноценного сюжета остались какие-то оборванные клочки. Побережье, много-много зелени — Чеджу? Рыба, много рыбы, чёрная свинина, почему-то рыбалка с катера; Джисон и представить себе не мог, что с его-то морской болезнью когда-нибудь займётся чем-то подобным — однако, по-видимому, вполне занимался. И, судя по всему много ел. Еще во сне он явно был возбуждён, взволнован и совершенно точно находился там — где бы это «там» ни было, далеко не один, и, кажется, много-много говорил о своих чувствах. Вроде бы во сне он ещё трахался. Кажется. Зато точно знал другое — там, на этом Чеджу, тот Джисон ощущал совершенно невозможное, неописуемое счастье. На какое-то мгновение он даже подумал, что этого не случалось на самом деле, что его мозг придумал — потому что разве можно было испытывать подобное в реальности физически, разве такие ощущения могли существовать на самом деле?.. Но, загуглив, он увидел знакомые пейзажи и видео с поездки группы именно на Чеджу около двух лет назад, и обречённо выдохнул, уже догадываясь, почему тогда испытывал такие чувства, и в глубине души уже ассоциируя для себя эту поездку со своеобразным медовым месяцем. Без причин — он просто знал это. Как факт, как данность. Уверен был, что именно тогда все они всемером окончательно получили право называть себя теми, кем являлись друг для друга ещё несколько лет, пока Джисон не попал в аварию, испортив всё. Стало опять больно. Отставив пустую чашку, он уставился в меню, выбирая что-нибудь ещё, потому что уходить не хотелось: здесь, в общественном месте, где всем было на него плевать, пока он вёл себя в рамках приличий, он мог держать себя в руках, чтобы из этих рамок не выбиваться. И думал более-менее адекватно, без самообвинений и паники. Правда, ровно до тех пор, пока рядом к столу не приблизились тяжёлые шаги. Думая, что это официант раньше времени решил его задолбать вопросами, что он выбрал, Джисон молча и не глядя покачал головой, однако, вместо того, чтобы отойти или хотя бы замереть на месте, «официант» решительно уселся в кресло напротив. Уже вскидывая взгляд, Джисон понимал, что ошибся — но не понимал, насколько. Вот кого-кого, а этого человека он ожидал увидеть здесь в последнюю очередь. И это абсолютно точно был никакой не официант. — Утро, — поприветствовал тот. — Выспался?