Я не могу себе этого позволить

Очнулся Джисон уже под вечер, если вообще не под ночь — и то, наверное, спал и спал бы ещё и ещё, если бы не пнувший его во сне коленом куда-то в живот Ликс. Повезло хоть, что не между ног, но всё равно в первые мгновения дышать стало тяжеловато, и он тупо разевал рот, наверное, секунд пять, не меньше. Когда его отпустило, оказалось, что Ликсу снится какая-то очередная фигня, из-за которой тот дёргался, вздрагивал, периодически еле слышно вскрикивал — и вообще вёл себя так, как будто энергетиков на ночь глядя перепил, а потом ещё и фильмом ужасов заполировал. Лениво моргая, Джисон рассматривал его ещё до сих пор яркие после лета веснушки на почему-то лежавшем совсем рядом лице — во время сна его спихнули в середину кровати, Ликс отобрал подушку, а позже и сам сполз с неё, опять закинул сверху руку-ногу. Что с другого бока по-прежнему находится Чанбин, Джисон осознал только, когда тот перегнулся через него и легонько потряс Ликса за плечо. — Это был сон, — тихо пояснил Чанбин в ответ на широко распахнутые тем в ужасе глаза и стиснутый рот. — Дыши, ну. Подчинившись команде, Ликс послушно сделал вдох, другой, третий — и, кажется, наконец, опомнился, пришёл в себя: в глазах появился разум, движения стали осмысленнее и твёрже. — Мне снилось, — медленно заговорил он, — будто Криса выгнали из группы из-за ненависти антис. — «Антис»? — непонимающе переспросил Джисон, где-то в глубине души даже почти не удивляясь тому факту, что лично его вот до сих пор мучили сны о маньяке, а Ликса, по-видимому, уже давно нет — но при этом тот всё равно продолжал и цепляться за Джисона в ответ, и спать с ним в одной кровати. Пожалуй, даже как-то душу грело этим пониманием. — Антистэй, — пояснил Чанбин из-за спины, снова протянул руку и убрал лезущие в глаза Ликсу длинные пряди, заправил их за уши. — И что случилось в твоём сне после того, как его выгнали? — Мы выступали на следующем концерте без него. — Ликс поморщился: — Глупо. — Глупо, — успокаивающе согласился Чанбин. — Как будто мы могли бы согласиться хоть что-то делать без него. Ушли бы следом. — Но во сне, — Ликс нашарил руку Чанбина, вцепился в неё и снова закинул на Джисона ногу, прижался всем телом, — во сне мы выступали, почему-то слушались, и нам было так плохо из-за этого, мы постоянно забывали и пропускали его партии, как будто протестовали, и я знал во сне, что мы больше никогда-никогда его не увидим… В животе у Джисона, нарушая доверительную атмосферу разговора по душам, громко заурчало, и, усмехнувшись, Чанбин ткнул его подбородком в плечо: — Давай-ка так, Джи, мы с Ликси сходим и потрогаем Криса, убедимся, что он живой, здоровый, всё ещё с нами и по-любому сидит до сих пор работает, а ты пойдёшь поешь тем временем и сходишь в душ. Как звучит, Ликс-а? — Там Минхо с утра готовил. Много, — согласно кивнул тот. — Ты точно уверен, что Крис здесь, Чанбинни? — Точно-точно, — рассмеялся тот, откинул одеяло и принялся высвобождать Джисона из крепкой хватки традиционно слишком цепляющегося за тепло человеческого тела Ликса. Пока Чанбин не расставил руки, позволяя ему обнять вместо Джисона себя, тот так и продолжал сопротивляться — то ли игриво, то ли принципиально. Однако, стоило Ликсу повиснуть на нём и закинуть ноги на талию, Чанбин тут же подхватил его под задницу и вдруг виновато уставился на Джисона. Скорчив непонимающее выражение лица — отчего-то вслух Чанбин явно не хотел говорить, что его беспокоит — Джисон наконец дождался красноречиво-вопросительного взгляда куда-то вниз и намекающего шевеления пальцев на этой самой заднице. Спустя мгновение до него дошло: Чанбин сначала сделал то, что должен был, чтобы Ликс не упал, а потом отчего-то засомневался, имеет ли он на это право. Аллах. Если Джисон ещё с утра считал, что этот человек его убивал своим неверием в очевидное, то сейчас, после того, что между ними всеми было — да после того, что было между ними с Ликсом — Чанбин ещё смел спрашивать, можно ли ему прикасаться настолько невинно, чтобы поддержать? Хуже всего: Чанбин спрашивал это даже не у самого Ликса, явно и недвусмысленно не делавшего сейчас различий между двумя мишками для обнимашек — и то Чанбин, наверное, поудобнее даже был — а у Джисона, как будто, если бы он вдруг был против, Чанбин бы снова отступил? Выбираясь из-под одеяла, Джисон изумлённо качал головой и даже не знал, чего ему хочется больше — натравить на Чанбина Минхо, чтобы тот его затрогал за все места и конечности, пока до того не дойдёт, или накинуться самому с расспросами, неужели это он сам так травмировал бедного Чанбина своей реакцией настолько, что у него… ну ладно, вставало точно, тогда Чанбин действительно соврал, но сомневаться заставляло, да? Вместо ответа он в этот раз сделал кое-что третье: подошёл вплотную и обнял их обоих, благо Ликс, хоть и набрал немного мышечной массы за последние годы, всё равно оставался тонким и худым — особенно когда пытался размазаться по кому-то тонким слоем обнимашек. Чего Чанбин так и не узнал за эти годы и о чём Джисон догадывался ещё до потери памяти, а уж теперь знал точно — что если Ликс нуждался в прикосновениях, то, если он доверял этому человеку, прикосновения могли быть совершенно, абсолютно любыми. И, стоило Джисону положить поверх руки Чанбина свою, заставляя того сжать пальцы, Ликс удовлетворённо вздохнул и лишь, зевнув, уткнулся тому в плечо самую малость сильнее. Изумление, смешанное с пониманием, отразилось на лице Чанбина — и вновь, Джисон уже видел эту картину, тот буквально заставил себя расслабиться. Нет, стоило всё же поговорить с ним отдельно по этому поводу. Или, кхм, не только поговорить. Пока же, то ли в качестве поощрения, то ли, наоборот, дразня, Джисон перегнулся через плечо Ликсу и коснулся лёгким, беззаботным поцелуем щеки всё ещё поражённого Чанбина. — Пошли, хён, — поторопил он. — Ликс хотел к Крису, да и я уже проголодался. На тебя погреть что-нибудь? — Если там что-нибудь есть… — после длинной паузы наконец кивнул тот. — Я спущусь, как смогу. *** В доме царила практически мёртвая тишина. Где-то в районе гостиной второго этажа невнятно бормотал телевизор; с выключенным светом тёмные, седые тени расползлись по углам, заполонили большую часть пространства, оставляя лишь небольшие пятна-отсветы на случайных поверхностях. В окне белой, навязчиво-яркой круглой блямбой висела Луна и будто бы следила за тем, что делает Джисон. Джисон ел. Холодильник традиционно оказался забит, как будто Минхо попросту дорвался до готовки после последнего месяца ограничений, и впервые Джисон подумал, что, возможно, не стоило поступать так радикально. Возможно, языком любви Минхо были не только насилие и забота, но и готовка? Похвалу своим блюдам тот, по крайней мере, очень и очень любил. Свет на кухне он включать поленился — прямо как тогда, когда говорил с Чанбином, а потом обсуждал тот разговор с Минхо — потому что лунного света хватало и так. Безоблачное небо мерцало редкими звёздами, и Джисон, лениво пережёвывая тамагояки, пытался вспомнить, к каким созвездиям те относились, но в голову упрямо лезли посторонние мысли. У них был секс. У них восьмерых, если можно было так считать с учётом того, что они трахались не цепочкой-паровозиком, или не все время взаимодействовали каждый друг с другом — но был. Они видели друг друга, они касались друг друга, все восемь человек — и Джисон не знал, как к этому относиться. Ладно, нет, он не собирался бегать кругами по потолку, как в первые дни, и орать, что он не понимает, что это странно, что он ревнует и всё такое — но странно это по-прежнему было. Странно, что он мог подойти к любому из них и инициировать любое взаимодействие, и никто другой не был бы против. Ну, конечно, не в том случае, если бы Хёнджину пришлось на следующий день записываться с очень хриплым, почти сорванным голосом. Ещё это было хорошо. Прекрасно настолько, что это почти пугало. Пугало, как трепетало в груди при одном только воспоминании о том, что случилось днём, как начинали порхать бабочки в животе при мысли о возможном повторении в любом виде, в любом составе. Он специально перебрал всех семерых своих парней, подумал о них в связи с сексом — и удивился своей совершенно одинаковой реакции на мыслеобразы. Объятия Ликса, желание вылизать шею Чанбина, стремление пасть перед Крисом на колени и отсосать ему, только чтобы продемонстрировать свою степень поклонения и восхищения, образ Сынмина, сидящего уже у Джисона на коленях, Чонина, прижимающегося к его заднице с определённо вставшим членом, пальцы и язык Минхо, ухмылка Хёнджина, тоже медленно опускающегося на колени — всё это вызывало в нём общие чувства, одно и то же бешеное желание обнять в ответ, поцеловать, заняться сексом, стать как можно ближе, врасти в них всех, во всех сразу и в каждого по очереди, и интенсивность ощущений Джисона несколько пугала. Была ли это любовь? Он сам не знал, почему задался вдруг именно этим вопросом, учитывая, что ответ лежал буквально у него перед носом. Да, возможно, нездоровая, созависимая временами, как у них с Ликсом, или любовь-противостояние, как с Хёнджином, но… Он вдруг застопорился на мыслях о Ликсе, точнее, о «нездоровости» их любви друг к другу. Со стороны, наверное, так и казалось, да он и сам понимал, как странно то, как сильно они связаны меж собой. Конечно, не в последнюю очередь из-за того, что они пережили вместе: по крайней мере, про себя Джисон точно мог сказать, что на него очень повлияла мнимая смерть Ликса — настолько, что он до сих пор, просыпаясь в обнимку, изредка щупал его пульс, когда тот слишком уж незаметно и слабо дышал. Почему похищение так долбануло по самому Ликсу — он даже догадываться не брался, потому что слишком плохо представлял, как работает его мозг. Может быть, Джисон его заземлял как-то во время похищения? Напоминал, что есть та реальность, где не больно и не плохо? Нет, ладно, только решив, что не будет предполагать, он предполагать и взялся. Ну разумеется, всё как обычно. Но всё, что он думал, в любом случае, по крайней мере, по отношению к самому Джисону, вело к одному: хрен бы его так долбануло этой зависимостью, если бы в его голове уже не оказалось к тому моменту достаточно стойкого фундамента влюблённости. Далеко не факт, честно говоря, что настолько же сильно его переклинило бы, окажись на месте Ликса тот же Сынмин. Или, может быть, Минхо. Или даже Хёнджин. Звёзды сошлись, решил он. Чтобы они с Ликсом до сих пор продолжали так сильно цепляться друг за друга, должно было совпасть много факторов: и вынужденная беспомощность Ликса в некоторые моменты — Минхо бы дрался до последнего, — и их предыстория, когда Ликс заставил Джисона думать и беспокоиться о себе — Хёнджина в те дни хрен бы он кинулся так уж сильно защищать, рискуя собственной жизнью, — и взаимное, нелогичное желание самого Ликса этой зависимости — Сынмин бы постарался от неё избавиться просто потому, что это правильно и здорово, — и далее, далее, далее. Где-то, когда-то — даже, кажется, не от Криса, а ещё до знакомства с ним — Джисон слышал прекрасную шутку про языковые особенности и личные взаимоотношения австралийцев. «Australians don't have sex. They mate». И эта фраза, это слово отлично отражало то, что происходило между ним и Ликсом, одно-единственное — и в то же время несло в себе столь многое: и крепкую дружбу, которая даже не включала в себя секс, и связь, настолько тесную, что секс был лишь одним из способов её выразить, и общность под стать супружеской, учитывая, что большую часть времени они делили друг с другом комнату и спали в одной постели; хотя последнее как раз не было непреложным законом. Скорее личным для них двоих, особенным же законом было проследить, чтобы никто из них не остался спать в одиночку. Если бы Джисон, собираясь переночевать с Крисом и Чонином, узнал, что Ликс из-за этого останется спать один, он бы отказался, не задумываясь ни на мгновение. Нездорово? Да. Но не более нездорово, чем то, как при взгляде на отчего-то расстроенного Хёнджина у Джисона тряслись руки от желания свернуть шею тому, кто посмел сделать ему больно, и как ломало его от понимания, что причиной оказался он сам. И при всём при этом нормально ли было хотеть поломать Хёнджина и собрать обратно из обломков, заставить распадаться на части от ненависти и боли — и тут же, сразу, плакать от удовольствия и любви? Да нет, конечно, ненормально. Но проще было смириться, точно так же, как и с любовью к Ликсу. Иной была любовь к Крису. Построенная, как верно заметила Юна-сси, на уважении к родительской фигуре, она каким-то фрейдистским образом склеилась с любовью к близкому, сексуальному, сильному, красивому и очень уважаемому им человеку и превратилась в поклонение, подчинение и заботу о том, кто беспокоился о Джисоне, но не находил сил позаботиться при этом о самом себе. Рядом с Крисом Джисон чувствовал себя так… спокойно — и это отличалось от ощущений рядом с Чанбином — как будто, даже если случится что-то плохое, то Крис вытащит, спасёт, погрозит пальцем и нежно поцелует в лоб. При этом Крис держал его в тонусе своими приказами, выходками как у пятилетнего ребёнка, какими-то неожиданными идеями — и, в общем, просто дышал, а у Джисона уже вставало. Хотя у него вставало на всех, но только, кажется, с Крисом это в своё время случалось буквально и доказательно, и даже, кажется, неоднократно, ещё тогда, когда он лежал в клинике. Любовь же к хёну — помимо того, что у Джисона лопались яйца при его виде — сложилась на ощущении надёжности и безопасности, но безопасности другого рода, не так, как с Крисом. Хён с самого первого дня, хоть и был закрытым донельзя человеком, ощущался тем, кто всегда поможет, подскажет, выслушает и обнимет. Или вот об этом и следовало рассказать Юне-сси в первую очередь, и вот не Чанбин ли воплощал для него родительскую фигуру? В любом случае, Джисон, кажется, зависел от него точно так же, как и от Ликса, от его ласковой и уверенной улыбки, от того счастья, которое ему дарило одно только его присутствие. И сомнения Чанбина в том, что его любят, что он нужен, причиняли Джисону такую сильную боль, что руки чесались объяснить и долюбить прямо тут же, забыв про оставшуюся еду. Чонин… Любимый младший, кто-то, о ком Джисон заботился изначально и с этой заботой изучал его, и медленно влюблялся в каждую его черту характера, в каждый жест и взгляд, в каждое движение ещё до того, как Чонин вырос. А Чонин хорошо вырос, он расцвёл так, так, что на улице Джисон стабильно удивлялся, почему люди не сворачивают при взгляде на него шеи, он оказался таким красивым, таким… глубоким, затягивая в тёмный омут своей души и оставляя тонуть на дне, лихорадочно хватая ртом воздух. В общем, Джисон утонул ещё, когда тот был лужицей, если он имел право использовать такие сравнения. Влюбился раз — и, он надеялся, что навсегда. Если уж думать о любимых младших, то как он мог не вспоминать про Сынмина? При одном только взгляде на него в Джисоне просыпались всё те же чувства, что и при взгляде на Хёнджина — но в гораздо более слабой концентрации, плюс смешанные с ласковой заботой к младшему и приправленные восхищением кем-то заведомо более умным и образованным. Собственническое отношение поднимало голову в душе Джисона практически сразу, и с ревностью оно не имело ничего общего. Сынмин мог спать с кем хотел, но всё это время он был и оставался его. Да, в этом ощущении тоже ни шайтана здорового не было, и вообще Джисон списывал это не в последнюю очередь на знание о лишении девственности, факта, которого никак и ничем было не изменить: Сынмин доверял именно ему, только ему настолько, что решился на такой серьёзный шаг именно с ним, а не с кем-то другим. Ну и шутки про собак легче ситуацию вовсе не делали, да. Как и предыстория в виде драк и чёткого осознания ими того факта, что у них обоих вставало, как только Джисон обхватывал того за запястья и лишал возможности сделать хоть что-то. Если Хёнджин был весь про боль, душевную или физическую, то Сынмин — как раз про подчинение. Ни с кем другим Джисон не испытывал ничего подобного — и никому другому Сынмин не подчинялся настолько безоговорочно, отпуская вожжи и доверяя всего себя. Точно так же доверяя ему всего себя в ответ, Джисон любил его всей душой и изо всех сил. Минхо… Джисон сглотнул. Минхо вызывал двоякие чувства. В первую очередь это, конечно, раз уж он взялся перечислять всех, была романтическая любовь, почти как с хёном. Бабочки в животе, переглядывания втихую, желание придвинуться ближе, взаимопонимание такое, что лучше, наверное, было только с Ликсом да с тем же хёном, шутки про соулмейтов — всё это пугало его по одной-единственной причине. Романтическая любовь в понимании Джисона, в его устаревшем, традиционном понимании, от шаблонов которого он только-только начинал избавляться, значила одни-единственные отношения, эксклюзивные, безо всяких там хёнов, Ликсов и уж тем более Хёнджинов с Сынминами. Хуже того, ещё до маньяка Джисон имел разговор с Минхо как раз на эту тему и, считай, по этой причине тому и отказал, хотя и сам того ещё не понимал. Но сейчас оглядываться назад и вспоминать было смешно: заяви Минхо что-нибудь такое, вроде «давайте встречаться втроём», Джисон бы, конечно, поскрипел недельку мозгами, но, наверное, даже бы согласился. Однако Минхо не сказал ничего даже отдалённо похожего и явно сам хотел быть единственным, так что теперь, даже несмотря на то, что они оба сейчас находились в полиамурных отношениях, Джисон всё равно несколько опасался поддаваться этим чувствам в принципе. Особенно сильно он старался отогнать воспоминания про то, как Минхо днём помог ему кончить и даже позаботился о том, чтобы за Джисоном было кому присмотреть и проконтролировать сон. Может быть, потому что тот сам хотел побыть с Ликсом, может, по иной причине — но просто… Блядь, наверное стоило хоть раз в жизни побыть взрослым человеком, набраться сил и смелости и поговорить ещё и с Минхо. Может быть, не прямо сейчас, но определённо стоило. В конце концов, тогда, когда их Крис запер, они же поговорили? Джисон ни хрена не помнил, но очень подозревал, что вряд ли его нынешние ощущения от тех хоть чем-то отличались. Помимо отсутствия желания отпиздить Криса полотенцем, разумеется. После секса с Чонином это желание, честно говоря, как рукой сняло, потому что тогда нужно было и самого себя этим полотенцем бы, да со всей силы, для гарантии. — Йа, а где моя еда? — голос хёна прозвучал наигранно обиженно. — И почему опять темно? — Не включай! — всполошился Джисон и тут же спохватился: — Или нет, включай, я сейчас погрею тебе и уйду в душ, что ты тут будешь в темноте сидеть один? — Но ты же сидел, — пожал плечами хён… Чанбин. Что-то Джисона опять переклинило беспричинно. На нервной почве, видимо. — В окно смотрел, да? Нет там никого, не беспокойся. — Да я Луну со звёздами разглядывал и думал, — отмахнулся Джисон и полез в холодильник, на ходу дожёвывая последний кусок сашими и щурясь на яркий свет. — Что будешь? — Что-нибудь лёгкое, суп, что ли, — попросил тот. — Не хочется на ночь обжираться, потом опять не засну же. О чём думал-то? — Не поверишь, хён, — переставляя кастрюлю на стол, выдохнул Джисон. — О любви. — О любви?.. — в голосе Чанбина проскользнули игривые нотки. — Расскажешь? — После душа, ладно? — заломил брови Джисон. Если бы он сейчас начал, то, скорее всего, фиг бы потом куда ушёл — да и Чанбин бы наверняка не поел. И спохватился: — Переночуешь сегодня со мной? Ликс без вариантов у Криса сегодня застрянет. — Ещё не выспался? — удивился тот. — Хотя да, график у тебя в последнее время был хуже, чем у нас всех, не подумал… Конечно, Джи, без проблем. Поем только. Ты же не против, если я немного поработаю, пока ты будешь спать? Тебе свет от ноутбука мешать не будет? — Если я сначала засну, то точно нет, — покачал головой Джисон, запуская микроволновку. — И это Криса тут фанаты трудоголиком считают, подумать только… Чанбин подкол оценил, судя по тычку в плечо и смущённой ухмылке. Он вообще очевидно любил, когда его недооценивают. Или, точнее, любил превосходить чужие ожидания раз за разом, в любой сфере. — Иди, Джи, — усмехнулся наконец тот. — А то так и застрянешь, а потом вообще забудешь. — Иду, — покорно вздохнул Джисон и зашагал к выходу из кухни. Перед тем, как принять душ, он всё-таки, придерживаясь плана, в реализации которого даже уверен не был до конца, забежал на минуту к себе в спальню и взял не только сменное белье, но и кое-что ещё, что должно было ему пригодиться в ближайшее время. *** Когда Джисон выполз наружу — распаренный, капельку смущённый, потому что занимался этим всем, чем он там занимался, буквально впервые после аварии, и очень задумчивый, потому что зачем-то всё это время занимался сравнительным анализом размеров членов своих парней по памяти — Чанбин уже лежал в постели с ноутбуком, в наушниках, увлечённый настолько, что даже не заметил, как открылась дверь в комнату. Джисон, честно говоря, попросту засмотрелся на него и снова задумался. Как так получилось, что с Минхо тогда, спустя всего пару-тройку недель после Чанбина, у него, кхм, получилось, а с Чанбином нет? Именно эта мысль, в принципе, и послужила изначальным толчком к его размышлениям во время принятия душа и последующих сравнений. Минхо, по-видимому, лучше знал и своё собственное тело, и опыт явно имел куда больше, чем они оба с Чанбином, вместе взятые — и то сказать, у того как минимум Ликс с Хёнджином были на постоянной основе, так что практика точно наличествовала. Кроме того, несмотря на все шутки про компенсацию и сублимацию, Чанбина природа, пожалуй, не обидела куда больше, чем всё того же Минхо — и если что Чанбин и сублимировал, это внутренние загоны с помощью вкусно пожрать. С другой стороны, по личному мнению Джисона, человек, который убивал себя в спортзале, временами вставая в пять утра только ради того, чтобы успеть потренироваться, этими загонами должен был обладать прямо-таки в количестве. В общем, сегодня, с высоты своего уже какого-никакого, но достаточно активного опыта в плане само- и просто подготовки, Джисон понимал, что Минхо, в принципе, за глаза достаточно было и трёх пальцев со слюной: физиология, обильно выделяющийся предэякулят, умелые пальцы, всё такое. Чанбин же тогда… м-да. Они ж даже вообще никак не готовились. А по тому, как приятно ныла до сих пор челюсть, Джисон прекрасно понимал, что тремя пальцами тут вообще было никак, и задавался банальнейшим вопросом: как тогда в него вообще поместилось?.. Помимо всего прочего, та ситуация лично его тяготила своей незавершённостью. Незакрытый гештальт, как сказала ему психолог. Стоило ли его винить за то, что он точно так же, как и Чанбин продолжал заморачиваться на эту тему, да ещё и думать, как случившееся повлияло на самого Чанбина? Вдруг у него банально бы не встал на самом деле?.. На Сынмина или остальных — другое дело, это же были другие люди, в конце концов. Да и когда Джисон ему отсасывал — это же был рот, так? Не задница? Заметив, как он ёрзает, Чанбин торопливо потащил с головы наушники. — Йа, чего ты стоишь-то? — нахмурился он и приглашающе поднял край одеяла. — Давай быстро в тепло, ну! Буквально телепортируясь в кровать, Джисон, прекрасно сознавая, что замёрз, пока торчал в дверях, нарочно, из природной вредности характера, прижался к Чанбину всем телом, прислонился ледяными ступнями к его тёплым лодыжкам. — Айщ, Джи! — вздрогнув, выругался тот, чуть было не сбросив с колен ноутбук. Видимо, выражение лица Джисона достаточно ясно донесло до него тот факт, что поработать ему в ближайшее время не удастся, и, со вздохом опустив экран, Чанбин отставил его в сторону, на тумбу. Молча потянув его ниже, на подушку, Джисон ещё и ногу на него закинул, чтобы наверняка, чтобы никуда не делся и не смылся, и, скрестив на удачу пальцы, заявил: — Хён, нам надо поговорить. Чанбин заметно напрягся. — Обычно такое вступление ничего хорошего не обещает, — хмыкнул он и неожиданно сам приобнял Джисона за плечи. — Ну рассказывай, квокка, что тебе опять в голову такого пришло? — Почему «квокка»? — почти обиделся Джисон. — Я — «хён», ты — «квокка». — Чанбин пытался казаться невозмутимым, но его губы отчётливо дрогнули, выдавая тщательно скрываемую нервозность пополам с весельем. — Давай, не тяни уже. — Ладно. — Собираясь с мыслями Джисон задумчиво, по-ликсовски, погладил край одеяла. Мягкое. — Хён, вот то, что было, когда мы проснулись сегодня… Как будто ты боялся к Ликсу прикасаться… Мне показалось? Кажется, именно этого вопроса Чанбин совершенно не ожидал — так он замялся, замолк и неловко потёр щеки. — Ты думаешь, я имею право? — тихо спросил он, пряча глаза. — Думаешь, они меня примут? Завозившись, Джисон перелёг ему на плечо подбородком, чтобы лучше видеть выражение лица. — Почему ты сомневаешься? — вопросом на вопрос ответил он и сдвинул брови: — Хён… Блядь, ну я не могу, Чанбин, я сбиваюсь! Мне кажется, если бы Сынмо или Хёнджин тебя бы услышали, они бы очень обиделись. И Крис тоже. — А остальные, значит, нет? — уточнил тот с каким-то явно мазохистским интересом. — Если остальные что-то тоже успели, я пропустил по уважительной причине, — рассмеялся Джисон и вспомнил: — Ну да, Ликс же. Ликс же сегодня сам к тебе первый подошёл, да? Чанбин осторожно кивнул. — Ну и вот. Значит, он не против и всего остального, если, конечно, его опять не клинит, как тогда, в ванной, когда он и меня не подпускал. Помнишь, как я психовал, а ты меня утешал, говорил, что лучше меня его знаешь и точно знаешь, что я ему нужен? Как ты можешь думать тогда, что ему не нужен ты? Издав какой-то невнятный звук, Чанбин убрал руку от лица и приобнял его; чего-чего Джисон ожидал, но того, что тот одним лёгким движением перевернёт их обоих и окажется сверху, накроет своим тяжёлым и горячим телом — точно нет. Лишь бы, блядь, не встало, по привычке испугался он, лишь бы не встало — а потом вдруг осознал весь идиотизм этой мысли и почти рассмеялся вслух, расслабился и уставился на Чанбина, ожидая, что тот сделает дальше. Тот, казалось, вообще не заметил его метаний — да и Джисон обошёлся парой мгновений, в принципе, если прикинуть, — и напряжённо уставился куда-то сквозь него, хмуро сдвинул брови. Ткнулся носом ему куда-то в ухо, пряча лицо, и очень, очень глубоко вздохнул. — Я не верю, Джи, — пробормотал он — тихо и как будто бы даже безнадёжно; объятия стали сильнее, чем-то напоминая клетку. Доверяй Джисон ему хоть немного меньше, возможно, даже испугался бы немного. — Я просто не могу поверить, что это всё по-настоящему. Этого не может быть, мне всё это снится. — Но это же хороший сон? — аккуратно уточнил Джисон. Руки, словно сами собой, потянулись погладить по спине, успокоить — будто разнервничавшегося Чонина, а не хёна. Твёрдые, будто камень, мышцы лопаток под устойчивыми движениями джисоновских ладоней расслабились далеко не сразу: пришлось надавить в основании, как делал во время массажа Сынмин, растереть их и накинуть на них обоих угол одеяла, согревая. — Хороший, — еле слышно шепнул Чанбин. — Очень хороший. Вместо ответа Джисон лишь крепче обхватил его, прижал к себе так, как будто клетки объятий Чанбина ему было недостаточно. На самом деле да, он искренне и от всей души считал, что, раз ещё может дышать, то ещё есть куда стремиться. И обниматься. — Тогда я могу пообещать, что ты никогда не проснёшься, или это будет звучать слишком стрёмно? — выдохнул он и, даже того не желая сознательно, снял этим вопросом как минимум часть напряжения. Хрюкнув куда-то ему в волосы, Чанбин, завозившись, вытащил из-под него руки и, чуть отодвинувшись, уставился в лицо. — Джи, ты — прелесть, — с чувством сообщил он. — Спасибо, мне стало намного легче. — И ты больше не будешь загоняться, что недостоин, чтобы тебя любили, и тому подобной фигнёй? — подозрительно прищурился Джисон. — Буду, конечно, — рассмеялся Чанбин. — Но постараюсь делать это всё-таки пореже. — Уж постарайся, — фыркнул Джисон, но тут же посерьёзнел: — Хён, ты же знаешь, что ты мне очень важен? И не только мне. Нам всем. И если тебе плохо — из-за этого плохо всем нам. — К чему ты ведёшь, Хан Джисон? — Чанбин стёр улыбку с лица. Куда делось такое родное и привычное с первых дней «Джи»?.. Быстро пытаясь понять, где уже успел накосячить, Джисон принял непринуждённый вид: — К двум вещам, если честно. Хочу, чтобы ты поговорил с Крисом о своей семье и контракте, как и обещал, и трахнул меня. Можно в обратном порядке. В первый раз в жизни он видел своими глазами, как человек давится воздухом на вдохе из-за шока и паники. Сам он испытывал такие приступы неоднократно, но вот видеть, как это же происходило с другими, ему везло — или, точнее не везло — впервые. Сердце в груди Чанбина, прижатой к его собственной, стучало так, словно тот марафон бежал. К его чести, стоило заметить, что взял себя в руки Чанбин достаточно быстро. Слишком быстро даже для того, чтобы Джисон сумел придумать, как лучше отреагировать, как будто тот имел слишком много опыта сохранения лица, точнее, внешнего приличия — как будто просто разом спрятал все эмоции в себе. Если бы Джисон не находился сейчас к нему так близко, то и не заподозрил бы, что Чанбин чувствует себя как-то не так. Но он находился, он чувствовал буквально всё, включая дрожь в явно непроизвольно подгибающихся руках, видел, как дрожат ресницы, как расширяются из-за всплеска адреналина зрачки, как Чанбин, пытаясь справиться с собой, медленно подбирает слова. Зная, что тот попытается сказать, почти предчувствуя его возражения, по этой панике, по этим колебаниям, Джисон даже не дал ему ответить. — Я тебя люблю, хён, — решительно вывалил он то единственное, что имело сейчас значение. Ну почти единственное, ладно. — И хочу. Мы оба слишком много думаем о том, что было между нами тогда, но уже прошло столько лет, столько всего поменялось — и, хён, нам необходимо уже создавать новые воспоминания, куда более хорошие и приятные. Айщ, почему я вообще уговариваю тебя заняться сексом хотя бы из жалости? Последней фразой Джисон снова сбил напряжение настолько, что Чанбин, сначала кинувшийся возражать, остановился на полуслове и рассмеялся: — Никакой жалости, Джи, я обе… — и, уже задыхаясь от облегчения: — Йа, Джи, как ты вообще это делаешь? — It’s a magic, — процитировал Джисон полузабытый уже старенький мем и поиграл бровями: — Ну так что, как насчёт магии секса? Получилось не игриво и соблазняюще, как он планировал, получилось слишком провокационно и почти издевательски, так что он прекрасно понимал, почему Чанбин сделал паузу перед ответом. — Хан Джисон, — медленно и угрожающе начал тот таким тоном, что у Джисона поджилки чуть не затряслись. Больше, правда, от неожиданности, чем с перепугу, но всё равно. — Сколько хентая ты смотрел в последнее время? — Ты отрастишь щупальца? — скорчил Джисон просительное лицо. Играть так играть, как говорится. На все ставки. — Если бы мог — вырастил и одним точно заткнул тебе рот, — проворчал Чанбин, но на его лице всё ещё держалась улыбка. — У тебя руки есть вообще-то. — ухмыляясь, указал Джисон и напоказ приоткрыл рот под изумлённым, медленно темнеющим взглядом. Забавно, до того, как он Чанбину отсосал, это, кажется, так не работало. Интересный рефлекс, стоило запомнить на будущее. У него же самого на Чанбина, кажется, тоже рефлекс уже сложился. На возбуждённого, внимательного, сильного Чанбина, у которого в паху при одном только взгляде на то, как Джисон медленно облизывает губы, твердело. Но не на того Чанбина, которого опять начинают мучить сомнения. Блядь. — Ты уверен, что этого хочешь, Джи? — торопливо, не отрывая взгляда от его лица, уточнил тот. — В прошлый раз тебе было больно… — В этот раз я подготовился. Растянулся, можешь проверить, — Джисон провокационно задрал брови. — Четыре пальца. Смазка справа от тебя на полу. — Ты в душе, что ли… — румянец медленно пополз по щекам Чанбина, и он мотнул головой, как будто пытался выбросить из неё отвлекающие мысли. — Блядь. Джи, ты меня убиваешь. Ты это действительно спланировал и действительно этого хочешь, да? Джисон вздохнул и додавил снова. — Со Чанбин, — передразнил он его же интонации, — если ты сейчас же не трахнешь меня, я позову сюда Инни и это сделает на твоих глазах он. Во взгляде Чанбина полыхнул огонь; всё его тело стало как будто бы тяжелее, хотя это и противоречило всем законам физики. Масса не бралась из ниоткуда, однако сейчас Джисон точно не смог бы из-под него выбраться. — Хан Джисон, — наклонился тот ближе и следующие слова почти шептал ему на ухо. — Почему ты думаешь, что это прозвучит для меня как угроза?.. Однако угроза всё-таки была, по-видимому, поскольку, стоило Джисону повернуть голову — и Чанбин врезался в его губы, вызывая просто совершенно адское количество флэшбэков, завладел ими и выключил осознание себя сразу же, единственным прикосновением. А ещё и инстинкт самосохранения и здравый смысл до кучи, и спустя всего секунду, впуская его язык, Джисон уже ощущал себя растёкшейся в лужицу, готовой абсолютно на всё и вся пародией на человека. Знакомьтесь, Хан Джисон — наркоман, который получил дозу. Звучало странно, но он как будто бы до этого момента спал и только Чанбин заставил его очнуться, прийти в себя, понять, что происходит, спасть эту шайтанову пелену вокруг и ощутить весь вкус реальности. Глаза он закрыл почти сразу, и поэтому не видел ничего, ориентировался даже не на слух, а на микроскопические движения, на тяжёлые и возбуждённые вздохи, на лёгкие толчки бёдрами навстречу, на еле заметные стоны — и поэтому быстро отстранившийся Чанбин стал для него сюрпризом. Джисон удивлённо распахнул глаза, и, по правде говоря, оказался не готов к открывшемуся зрелищу: взъерошенный, сверкающий глазами в темноте Чанбин, выпрямившись, стаскивал с себя футболку, открывая взгляду бледную, рельефную грудь и много-много других мышц на отчётливо напряжённом теле. Если бы Джисон мог бы хотеть его сильнее, он бы в этот момент захотел. Но и без того обожгло, опалило желанием, дёрнуло внизу живота — и Чанбин, конечно же, почувствовал, даже если не мог видеть жажду в его глазах, но всё равно должен был, обязан был понять и осознать, как Джисон хочет его и почему-то держит руки при себе, будто дожидаясь команды. И команда последовала. — Раздевайся, — хрипло приказал Чанбин и поднялся, потянулся к завязкам пижамных штанов. Микроскопическую паузу, мгновение очередных колебаний, наверное, мог заметить только Джисон — хотя никого другого здесь и не было, но всё равно он поклясться был готов, что единственный знает Чанбина настолько хорошо, что просто ждал этих сомнений, знал, что они появятся вновь. Но, не заостряя внимания, он просто принялся решительно раздеваться сам. Два движения: никакого нижнего белья, только майка и штаны от любимого домашнего спортивного костюма, который снимался влёт. Как будто специально когда-то выбирал. Интересно, а случалось ли в его жизни такое, что его ловили где-то, вне спальни, заставляли нагнуться и брали прямо у всех на глазах?.. Блядь, а ведь ему бы понравилось, решил Джисон, скользя обратно в прежнее положение и напоказ расставляя ноги. — Смазка, — напомнил он замершему над ним Чанбину. Пристальный, заинтересованный взгляд взглядом, но сейчас Джисон совершенно определённо чувствовал, что внутри него слишком уж пусто и знал, что единственное эту пустоту в состоянии заполнить. — Смазка, — согласился тот ещё более хрипло, чем раньше, откашлялся, как будто горло пересохло — и нагнулся, проверяя. Тюбик, который Джисон лично ставил на пол полчаса назад, разумеется, оказался на месте, перекочевал Чанбину в руки, и тот замер, вцепившись в него, как будто не знал, что делать. Прекрасно понимая причины для паники — откровенно говоря, Джисон в первые разы с остальными паниковал и сам, хотя и прекрасно знал, что делать — он вздохнул; и сейчас всплыл в голове из ниоткуда успокаивающий голос Криса, объясняющего, как правильно растягивать мышцы сфинктера перед анальным сексом, на живом и настоящем примере по имени Джисон. Забавно. До этой секунды Джисон ничего такого не помнил. Наверное, Крису должно было быть очень странно сначала читать на эту тему кучу лекций им с Чанбином, а потом вдруг начать показывать на практике, убеждаясь, что хотя бы один из них точно всё понял. Это, к слову, было как раз на тему нездоровых, но таких прекрасных отношений. В любом случае, инструкция наконец-то пригодилась. — Вылей немного смазки на руку, — проинструктировал Джисон. Посмотрел, что Чанбин делает: — Нет, немного — это не две капли, это сильно больше! Особенно если тебе пришлось бы меня растягивать, это смазка на водной основе, она испаряется вообще очень быстро! — А… презервативы? — хрипло уточнил тот. У Джисона, честно говоря, презервативов не было вообще. Или были, но он даже не знал, где. И пользовался ли он ими вообще с учётом того, что его контакты вообще-то были строго ограничены шестерыми партнёрами и что возможность забеременеть ему не грозила? Нет, ну, может, если он хотел потрахаться не дома, чтобы потом без душа обойтись… хм. В голову сразу всплыла фантазия про то, как он прижимает Сынмина лицом к стене в какой-нибудь подсобке, медленно входит, злясь на то, как плохо тот чувствуется сквозь резинку… — Никаких презервативов, — хищно улыбнулся Джисон. — Я хочу тебя чувствовать. И чтобы ты кончил в меня. И да, возможно, самую малость, вот совсем чуть-чуть, вот всего ничего — но он собирался довести Чанбина до сердечного приступа. Слишком уж ему нравилось видеть, как тот реагирует на простые, но очень грязные фразы, как непроизвольно краснеет, как румянец захватывает не только лицо, но и шею, и грудь, и кончается где-то на животе, там, где начинается дорожка волос, идущая к паху. Член Чанбина гордо высился перед ним, блестел в свете луны головкой, вздрагивал и стукался о живот при каждом движении, оставляя на коже мокрое пятно; зачесались руки и губы, захотелось потянуться и потрогать, взять в рот — но Джисон запретил себе, оставил в следующий раз, который вполне мог быть прямо сегодня, просто попозже, да? Сначала секс, чтобы снять основное напряжение, потом уже можно было и поизучать друг друга, да?.. Чанбин молча ждал его дальнейших инструкций. — Смажь себя, — велел Джисон. — И иди сюда, потрогай меня, ладно? Почувствуй, как оно должно быть, как я готов к тебе. Скользнувшие вниз пальцы сначала показались грубыми. Минули его собственный, тоже не менее твёрдый член, коснулись мошонки и вдруг замерли у кольца мышц, обвели его неожиданно нежно и боязливо. Уже собираясь пошутить, что он вообще-то не сахарный, что с ним можно и грубее, Джисон вскинул голову — и осёкся. Закрыв глаза, с ужасно ласковым выражением лица, закусив губу, Чанбин изучал его, будто впервые — или, может, впервые изучал самого Джисона, внимательно вслушивался в его реакцию на каждое движение, на каждое прикосновение. Мелькнувшая у Джисона мысль о куда более сильном недостатке у того опыта оказалась всё-таки ошибочной: Чанбин нашёл простату почти сразу и надавил на неё для пробы, вызывая вскрик. Затыкая себе рот рукой — чтобы не пугать остальных чрезмерной реакцией — Джисон удивлялся тому, что как будто и не трахался сегодня, тело реагировало так, будто он вообще трахался впервые. Каждое касание обжигало, хотелось кричать и плакать, и слёзы уже, кажется, текли по щекам и скапливались у подбородка. Как оказалось, Чанбина его молчание не устраивало — и он заменил руку своими губами, продолжая беспорядочно двигать всеми четырьмя пальцами, словно задавшись целью вытрахать душу из него прямо так, руками, и остановился он, когда Джисон только шлёпнул его ладонью, по голой, сильной груди и тут же с силой сжал на ней пальцы. — Джи, что?.. — кажется, испугался тот, но сквозь туман в глазах Джисон совершенно не мог разобрать выражение его лица. — Если я кончу сейчас не на твоём члене, — выдавил он и с усилием сглотнул, — то я его оторву тебе за ненадобностью… хён. Прижавшийся к его бедру тот самый член отчётливо дёрнулся при это слове. — Хён, — повторил Джисон. Член снова дёрнулся, и он, проморгавшись и поймав полный любви и ярости возмущённый взгляд Чанбина, ухмыльнулся. — Хён, хён, хён. И что ты мне сделаешь? — Выебу из тебя это, — низким голосом пообещал тот и приблизился вплотную, навис так, что коснулся губами губ и головкой — дырки. Быстро, лихорадочно выдохнул: — Можно, Джи?.. — Да, блядь, пожалуйста, — жалобно проскулил Джисон, шире раздвигая ноги — и наконец почувствовал то, о чём так долго мечтал всё это время. — Блядь, хён… Даже с учётом растяжки Джисон буквально каждый миллиметр продвижения члена ощутил изнутри, и, по его мнению, Чанбин двигался слишком медленно. Он сам уже давно перестал быть тем, кто плакал от боли в подсобке, здесь и сейчас он уже научился получать от боли удовольствие — но боль отсутствовала. Вместо неё Джисон чувствовал только сжигающее, скручивающее в комок внутренности желание получить больше, ещё больше, прямо сейчас, всего целиком, оказаться распятым изнутри, почувствовать член там, где он не чувствовал его очень и очень давно, и… блядь. — Двигайся, хён, — попросил он прямо в эти губы, и неожиданно услышал рык. Ещё мгновением спустя Чанбин, повернув голову, укусил его за плечо и толкнулся бёдрами, вгоняя себя до упора, до конца, настолько близко, что Джисон мог чувствовать, как прижимаются его яйца, и кто бы, сука, знал, как он скучал по этому чувству заполненности, по тому, как его держат крепко и надёжно, как он скучал, блядь, по Со Чанбину!.. Всё-таки он был слишком громок, но им словно дали возможность побыть вдвоём, наедине, хотя бы в этот раз — потому что иначе, Джисон уверен был, уже при первом нецензурном вскрике здесь оказались бы испуганный Крис или красноречиво усмехающийся Минхо, кто угодно, но проверил бы их. Однако здесь и сейчас они были вдвоём: и стонущий, кусающий губы Чанбин в попытке заглушить себя, и снова почти плачущий от каждого толчка Джисон, рассыпающийся на куски, и та магия секса, что всё-таки происходила между ними. Аллах, он никогда в жизни не был так сосредоточен не на себе — и не мог сосредотачиваться не на себе одновременно, потому что чувствовал слишком много, слишком сильно, гладил руками выступающие на спине мышцы, кусал, наплевав на выступления, концерты, статус айдолов, за шею перед ним и чувствовал на языке проклятую горькую хвою, ощущал её с каждым вздохом, понимая, что запах только быстрее подводит его к краю, заставляет голову кружиться так, что чёрный взгляд Чанбина прямо в душу как будто бы оставался единственным, что удерживало его на краю. Крис когда-то играл в задержку оргазма: заставлял терпеть, ждать, контролировать себя — но сейчас Джисон понимал, что, даже если захочет, удержаться будет не в силах, не подчиниться этому ураганному безумию, всё нарастающему и нарастающему между ними. Не сломается под напором всё ускорявшегося и ускорявшегося Чанбина, и про «сильнее» и про «жёстче» Джисон уже забыл, потому что забыл все слова, кроме его имени и жалобного «пожалуйста». И «боже». И «я сейчас…». — Джисон, — лихорадочно бормотал тот, склоняя голову и вжимаясь лицом ему в шею, — Джи, черт побери, я так близко, я не могу… Новый укус — в больную ключицу, потом рядом, и Чанбин, словно задавшись целью перекрыть шрамы своими следами, принялся раскрашивать его своими губами, разбивать на части, на кусочки и в пыль, и заставил его, в конце концов, исчезнуть, рассыпаться, сорваться с края в пропасть и оставить здесь, в реальности только пустое, корчащееся в приступе невозможного, немыслимого удовольствия тело. Оргазм застал его врасплох настолько, что Джисон, очень давно не кончавший мало того, что от внутренней стимуляции простаты с каждым толчком, так ещё и без прикосновений к члену, на мгновение подумал, что умирает. А потом действительно умер, растворился, чувствуя, как пульсирует внутри и снаружи горячее, как выливается сперма, как стучит пульс в ушах, как бьётся сердце и рвано дышит над ним Чанбин и смотрит на него невидящими глазами. Сцеловывая с его губ слова — кажется, попытку поблагодарить — не давая им оказаться произнесёнными и снова разделить их двоих, вернуть их в реальность, Джисон без единой внятной мысли только крепче обнимал его, заставлял оставаться на месте. Оставаться в нём. С ним. И был абсолютно, отвратительно, невыразимо совершенно никакими человеческими словами, счастлив.