Я не могу себе этого позволить

Столько, сколько спал за эти два дня, Джисон, наверное, только в первые недели в клинике отдыхал. Как будто мозг, наконец-то осознав, что всё, предыдущий марафон стресса кончился, что идиот-хозяин разобрался со всем и вся, просто прекратил доставать из ниоткуда аварийные запасы сил, и организм Джисона на этом сказал ему «до свидания». Всё, что он делал — это вставал, ел, пил, ходил в туалет, душ и спортзал под конвоем то Сынмина, то Криса. Чанбина эти оба совместным решением от обязанностей контролёра отстранили, решив, что тот слишком легко покупается на жалобное «хён, ну больно же тянуться!» и «хён, пожалуйста, я так устал, можно мне перерыв?». Ну что Джисон мог поделать с тем, что ему действительно больно было тянуться из-за лёгкой контрактуры и он всё равно уставал примерно на половине того, что должен был с лёгкостью осиливать в эти дни из-за отсутствия нормальных тренировок в последний месяц? Минхо в спортзал в такие моменты не пускали вовсе. Безжалостный к Хёнджину и Ликсу в тех случаях, когда это подразумевало сохранение гибкости танцора, тот буквально не в силах был смотреть, как то же самое вынужденно делает с собой Джисон. То же самое относилось к Чонину, хотя тот вроде бы и старался делать вид, что ему всё равно. Однако Крис, стоило им остаться с Джисоном наедине после его ухода, расстроенно покачал головой: — Не издевайся над донсеном, Хани, он же тебе верит. — В смысле? — прекращая растягивать резиновую ленту, нахмурился Джисон. — Это я знаю, — принялся разъяснять тот, — что ты ноешь и скулишь, но на самом деле тебе не так уж и тяжело и ты можешь справиться с большим, потому что тренировался с тобой уже до аварии и сам был на твоём месте, а Айени искренне думает, что мы с Сынмо тут тебя пытаем каждый раз, не меньше. Джисон, который в глубине души то, что его заставляли делать, где-то со второго получаса иначе, чем пытками, и не считал, нахмурился ещё сильнее. Он вообще-то воспринимал себя сильным, выносливым, терпеливым мужиком, а не принцессой, и если он жаловался и ныл — то потому, что было действительно больно. Просто стеснялся делать это всерьёз, и, видимо, из-за этого Крису и казалось, что он просто пытается отлынивать. — Но мне правда больно, — пробормотал Джисон, отворачиваясь. — То, что тебе больно, — качнул головой Крис, — это необходимая жертва. Прости, Хани, но, если бы это уже действительно был перебор, ты бы вёл себя и во время этих упражнений, и, главное, после них, совершенно иначе. А ты ничего, и подвижность возвращается, и ты левой рукой уже пару килограмм поднимаешь спокойно. Крис звучал безжалостно, но… Но. Кажется, в его глазах, глазах человека, прошедшего армию, пережившего те же травмы когда-то, что и сам Джисон, он принцессой и был. Любимой, правда, обожаемой принцессой, но от этого легче особо сильно не становилось. — Скажи ещё, что ты сам не жаловался, когда точно так же тренировался, — лукаво покосился он в сторону Криса. — Жаловался, конечно, — встретил тот его взгляд открытой улыбкой. — И тренировки пропускал, и пытался вес больше взять, чтобы закончить с этим побыстрее — и делал себе тем самым только хуже. Так что, Хани, доверься моему опыту, это больно, мучительно, но я знаю, что ты выдержишь и справишься. Ладно, из принцессы, по-видимому, собирались вырастить морпеха. Концептуально Джисон, конечно, был только «за»: ему нравилось представлять себя сильнее, с большим количеством мышц, в конце концов нормально двигающим руками и всё такое. Другой вопрос, что он, в отличие от что самого Криса, что фанатика Чанбина, от самого процесса убивания себя в зале удовольствия не получал никакого. Гулять — да, но не по дорожке, а по городу, но с текущим уровнем известности ему и это уже становилось недоступным. А вот тренажёры… Ну, может, грудь потом стоило бы подкачать, но всё-таки потом, когда пластину снимут, не раньше. Текущая своя цыплячья фигура ему не нравилась откровенно, даже мелкий вроде бы как Ликс оказался шире его в плечах, выше на пару сантиметров и, в общем-то, куда рельефнее. С интересом представляя себе Ликса с фигурой, как у Криса, и ростом такого же — потому что тот с какого-то хрена, видимо, собирался расти ещё и выше, — Джисон со вздохом потянулся обратно к резиновой ленте. Морпехами из принцесс становятся так. *** Позже он всё-таки подошёл к Чонину, поймал его перед холодильником и потянул к себе. — Хён соскучился? — весело хмыкнул тот, сгружая пудинги из охапки на столешницу рядом. Так. Стоп. Пудинги. Либо Чонин сейчас собирался идти к Минхо — который вообще-то вроде как в Кимпхо уехал ещё с утра и ещё не вернулся — либо Джисон случайно нашёл воришку в собственном доме. С другой стороны, учитывая, какой коммунистической коммуной они все вместе жили, стоило ли вообще хоть чему-то удивляться? В какой-то момент Джисон с удивлением узнал, например, что шампунь и кондиционер для волос, которыми он пользуется, вообще-то принадлежат Хёнджину, который очень из-за этого обижается; что его любимая в последний месяц толстовка, стащенная у Минхо, вообще-то Чанбина; что его спортивный домашний костюм частенько носит Ликс. Даже камер они уже не стеснялись, объясняя это вынужденной совместной жизнью и тесной дружбой. Что камеры, у них индульгенция была на всё, кроме поцелуев и секса. Вон, Минхо все задницы уже сорок раз перетрогал; Чонина сто десять тысяч раз ловили с сердечками в глазах по отношению к Хёнджину, сам Джисон то тех же Минхо с Чонином донимал, то Чанбина, то и вовсе Ликса тискал так, что сам удивлялся, как это фанаты ничего не заподозрили ещё. — Я не буду тебя прикрывать перед Минхо, — справедливости ради указал ему Джисон на пудинги и притянул того ближе, вытянул губы: — Хотя, если меня поцелуют… Со смехом Чонин выставил руку, отодвигая его лицо и отклоняясь максимально далеко: — Ну хватит, хватит, мне опять надо привыкать перед камерами от тебя бегать! — Но пудинги! — возмутился Джисон. — Шантажист, — покачал головой тот, но ладонь всё же убрал и уже без каких-либо признаков игры на камеру позволил себя поцеловать. Джисон, честно говоря, намеревался только прикоснуться губами, так, обозначить и не более, просто для галочки, что получил своё — но Чонин, то ли восприняв требование всерьёз, то ли, вне зависимости от этого требования в принципе, мгновенно перехватил инициативу. Будто задавшись целью заставить Джисона развалиться на кусочки здесь и сейчас, прямо поздним вечером на кухне перед холодильником, Чонин всем телом вжал его в кухонную тумбу и закинул вытянутые руки на плечи. Его острый, тёмный взгляд не отпускал Джисона даже в поцелуе, не давал закрыть глаза, и, стоило Чонину скользнуть по его бедру цепкими пальцами, надавить, как, поняв намёк, Джисон закинул ему ногу на талию, и… — Так! Вспыхнувший над головой верхний свет, по выключателю которого хлопнул возмущённый Минхо, ошарашил их обоих и заставил оторваться друг от друга раньше желаемого времени. — Ты уже вернулся? — развернувшись, охнул Чонин и незаметно попытался заставить сдвинуться Джисона чуть в сторону, чтобы прикрыть улики. — Как видишь, — кивнул тот и потянул молнию куртки вниз. — Ян Чонин-а, я кому говорил, что никакого секса перед концертом? Что никакого недосыпа и провокаций? — Ну мне, — надулся Чонин. — Но я же ничего такого, а Джисон завтра не танцует!.. — Это не значит, что вы сейчас не разыграетесь на несколько часов и не ляжете за два часа до подъёма, — отрезал Минхо. Сбросил куртку на стул и шагнул ближе: — Это что, мои пудинги? Айен-а? Не строй мне глазки, это не поможет! Скажи спасибо, что я придерживаюсь собственных правил, иначе завтра ты бы у меня не встал! Кроме того, что, Сон-и, думаешь, завтра летать над сценой между номерами будет? — Но, хён! — Чонин даже про уважительное обращение вспомнил. — Но я же ничего такого… — Ночуешь сегодня со мной, — даже не дослушал его Минхо. — Сон-и, заберёшь к себе Джинни? Я надеюсь на твоё благоразумие хотя бы с ним. Джисон, который, честно говоря, вообще о завтрашнем концерте в этом отношении не думал и сейчас неожиданно для себя получил важный урок планирования секса, виновато кивнул. Про правило «никаких минетов перед мероприятием, на котором делающему минет придётся петь» он помнил ещё со времён того, первого их рождества вместе, а вот про секс… Хм, ну теперь знал. — Всё, иди, — махнул на него Минхо, — хотя нет, иди сюда, дай я тебя тоже поцелую, и тогда иди. Джинни в нашей комнате, он мне писал совсем недавно. Извиняющимся жестом погладив Чонина по руке, Джисон заставил себя отойти прочь. На полпути поймав за талию, Минхо притянул его к себе и, быстро коснувшись губ, подмигнул. Тут же приняв невозмутимый вид, он выпустил Джисона на свободу и лёгким хлопком по заднице задал направление к лестнице. Честно, это всё нервировало бы куда сильнее, не хихикай так Чонин ему в спину. Кажется, у полиамурных отношений в этом плане находились свои плюсы: лишившись Джисона, Чонин не остался один, брошенный и недолюбленный — как, в принципе, и Джисону тоже было с кем потискаться и уснуть в обнимку. По дороге он заглянул в свою спальню: сонный Ликс, как типичный жаворонок, уже возился в кровати и, видимо, не спал сугубо из-за того, что пытался дождаться если не самого Джисона в постели, то хотя бы традиционного поцелуя от него же на ночь. Телефон рядом, на подушке, полузабытый, крутил что-то непонятно-европейское, то ли показ мод, то ли какое-то мероприятие транслировал — Джисон не интересовался ничем подобным, в отличие от самого Ликса, поэтому даже не всматривался — и Ликс всё равно заметил его появление куда раньше ожидаемого. — Джисони, — потянул он навстречу руки. — Ты уже спать? — Не-а, — Джисон мотнул головой и наклонился к нему в объятия, — Минхо просил Джинни уделить внимания, он сам сегодня с Чонином. Мне привести его сюда, или ты хочешь кого-то ещё? — Сынмина, — подумав пару мгновений, решил тот. — Тут, а не у него. — Договорились, — кивнул Джисон, вспомнив про общение этих двоих в контексте подарка на день рождения, и присел на край кровати ненадолго, пользуясь возможностью. Без макияжа, уже лениво и медленно моргающий Ликс вызывал какое-то невозможное умиление, желание пересчитать губами веснушки что на лице, что на теле, и выпустить его, разжать руки отчего-то казалось сейчас невозможным. — Ты будешь спать хорошо, sunny? Ликсу, единственному из всех, имело смысл задавать такой вроде бы на первый взгляд дурацкий вопрос, поскольку только он мог более-менее предсказать качество своего сна, опираясь на самочувствие в течение всего предыдущего дня. Это Джисон мог провести отлично время, вкусно поесть, хорошо пообщаться — а потом вертеться с боку на бок буквально до шести утра, а Ликс иногда просто даже не пробовал ложиться, отмахиваясь: всё равно, мол, не уснёт. И с легкостью даже не зевал до следующего вечера. Или наоборот, во время ужина ещё начинал морщиться и говорил, что уж сегодня-то будет спать крепко и что завтра, если его не проконтролировать, наверняка проспит. — Да, если Сынмин обнимет, — успокоил его тот. — И поцелуй, Джисони? Он просил так, будто Джисон посмел бы этого не сделать. Посмел бы, вот так, будучи рядом, скрывать свою любовь, своё желание быть ближе — и, главное, отказать Ликсу в том, что составляло, кажется, всю его суть: в прикосновениях. Не только руками, но и губами, в той близости и обожании, из которого, кажется, был соткан в эти дни Ликс. Как же Джисон радовался, что их предыдущий разговор не оставил в душе этого маленького — привычно, Ликс для него всегда, наверное, останется таким, несмотря на ширину плеч — солнышка ни капли тьмы. Как будто выплеснув страхи, тот избавился от них или вовсе спрятал достаточно глубоко, чтобы пока — в ближайшее время — быть в безопасности не только физически, но и психически, быть стабильным и счастливым в окружении тех, кто его любит. — Я тебя люблю, — прошептал он буквально в ждущие его губы и коснулся их, снова сталкиваясь со шквалом уже знакомых чувств: единение, обожание, принятие, ощущение себя на своём месте и единым целым с Ликсом чуть ли не на сверхъестественном уровне, восторг ощущений, что тот дарил ему своими мягкими движениями, своим энтузиазмом — и остановился только огромным усилием воли. Отодвинулся, глядя, как Ликс растерянно и взволнованно моргает: — Я пойду за Сынмо, пока ещё могу уйти, ладно? Доброй ночи, Ликси-я. — Доброй ночи, — пробормотал тот вслед. — И я тебя люблю. *** В отличие от Ликса — и Сынмина тоже, к слову — Хёнджин даже и близко не походил на человека, которому через семь с лишним часов нужно было бы вставать и весь день провести на ногах в роли основного визуала, танцора и вообще самого активного участника группы в принципе, носясь туда-сюда по тем или иным причинам и не имея ни возможности, ни смысла нормально поесть с учётом отвратительного количества ждущей его физической нагрузки. Тоже с телефоном, тот развалился поверх заправленной кровати, но не читал или смотрел фильм, а яростно и торопливо печатал что-то. — Джинни? — окликнул его Джисон, проходя в комнату. — Что делаешь? Вздрогнув, в первое мгновение тот попытался спрятать телефон под подушку, но потом, видимо, осознал, что это его не спасёт, и со вздохом выпрямился, сел. — Пытаюсь убедить Бэмбэма, что у меня всё хорошо, что мне не нужна больше его помощь, — недовольно дёрнув щекой, признал Хёнджин и снова зло уставился на засветившийся экран. — Ладно, Сон-а, я знаю, что ты меня поймёшь, иди сюда. А то сейчас Минхо придёт и не даст договорить. — Он поймал Чонина на краже своих пудингов и в результате спит не здесь, — покачал головой Джисон, заползая на кровать. Рассмеявшись, Хёнджин придвинулся к нему вплотную, поправил под спиной подушку и с облегчением откинул голову: — Сработало, значит. — В смысле «сработало»? — Айени вообще-то эти пудинги даже не ест, — фыркнул тот. — Просто кое-кому хотелось немного внимания от конкретного человека в эти дни. Не дергайся, Сон-а, это проверенный способ, просто его обычно Чанни использует. Так что ты скажешь, я сегодня ночую один? — Ну, если ты не против моей компании… — Поёрзав, Джисон перевернулся набок и аккуратно устроил голову на его плече. — Как дела вообще, Джин? Мы так давно говорили в последний раз нормально. — Ещё тогда, на качелях, кажется, — задумчиво кивнул Хёнджин. — Оставайся, конечно, Сон-а, я буду рад. Особенно если этот… идиот от меня отстанет. Я ему уже сказал, что я отлично, сходил к психиатру, пью новые таблетки и мне в целом спокойнее, что Чанни тогда имел право на меня злиться, но Бэмбэм всё равно отчего-то думает, что я ему вру. Зовёт опять посидеть, поговорить. — С алкоголем? — Джисон рефлекторно нахмурился. Хёнджин молча кивнул, подтверждая очевидное. — Я отказался, — после паузы торопливо сказал он и повернул голову так, чтобы Джисон мог видеть его напряжённое лицо. — Сон-а, я не дурак, я не хочу начинать всё это снова. Да и на таблетках нельзя, а бросать их я не хочу совсем. Только-только начала эта спираль отпускать, и меня никто не загонит в неё снова, никто, тем более какой-то Бэмбэм! Ну, возможно, про «отпускать» Хёнджин несколько преувеличил, потому что Джисон чуть не оглох, не ожидая, что тот перейдёт на крик. Но его рассуждения всё равно как будто бы стали… логичнее, что ли, обоснованнее, стали больше опираться на внешнее, чем на то, что тому наверняка всё ещё подсовывал разум. И в этом отношении Джисон, пожалуй, мог им только гордиться. — Я верю, Джин, — быстро успокоил он. — Правда, верю. Хочешь, я с ним поговорю вместо тебя? — Что ты ему скажешь? — фыркнул Хёнджин. — Нет, ну давай, может, хоть тогда до него дойдёт?.. Не затягивая, тот разблокировал телефон и ткнул на иконку трубки напротив имени в открытом диалоге. Мгновенно запаниковав — ну не рассчитывал Джисон, что это произойдёт вот так сразу, мгновенно, сию секунду, что Хёнджин даже не даст ему подготовиться морально, — Джисон вцепился ему в руку: — Стой, а мы с ним знакомы вообще?.. Виделись? Как его группа называется? — Нет, и Got7, — торопливо пояснил тот, и вовремя: секундомер на экране принялся отсчитывать время, что значило начало разговора. Те микроскопические секунды, что были в запасе у Джисона для взятия себя в руки, вышли. — Хёнджин-а? — раздался встревоженный голос со смутно знакомыми нотками. — Что случилось, милый? «Он знает, что мы вместе?» — одними губами прошептал Джисон побледневшему на последнем слове Хёнджину. Тот торопливо замотал головой. — Это не Джинни, — громче сказал он и встряхнулся, собирая себя в смелую, решительную кучку. — Это Хан, его одногруппник. Джинни говорит, что ты не веришь ему, что он в порядке. — При всем уважении, Хан-сси, — возразил собеседник — Джисон опять забыл, как того зовут — мягким, высоким голосом, и Джисон наконец-то узнал акцент: Таиланд, — вы не слышали его в нашу последнюю встречу… — Блядь, — простонал в полную громкость Хёнджин и со стыдом прикрыл глаза ладонью, — Сон-а, тогда знает. Утешающе погладив его по бедру и изо всех сих пытаясь согнать довольную собственническую усмешку, Джисон фыркнул: — Я прекрасно помню, как он тогда звучал, потому что он тогда по телефону звонил именно мне. — Это очень хорошо описывает вас, Хан-сси, учитывая, что ему в принципе пришлось звонить и жаловаться на то, как ему вас не хватает… — укоризненно-издевательски цокнули на том конце. — Учитывая, что я лежал в клинике после тяжёлой аварии… — ядовито передразнил его Джисон. — Три недели комы — это достаточно уважительная для вас причина отсутствия, сонбэним? Трубка помедлила с ответом. — Достаточно, — в конце концов последовал куда менее раздражённый ответ. — Приношу свои извинения, Хан-сси. Но состояние Хёнджинни все ещё меня беспокоит. Вы же понимаете, что он может скрывать даже от вас свои проблемы как раз потому что спит с вами? Глаза Хёнджина изумлённо расширились, и теперь уже он сгрёб руку Джисона, привлекая внимание, и замотал головой: — Пиму-хён, нет! Я не скрываю от него ничего! Сон-а, пожалуйста! — Я верю, Джин, — глядя в глаза, перехватил и сжал его пальцы Джисон. — Сонбэним, даже если не ко мне, то у Джина есть ещё шесть человек, к которым он всегда может обратиться. — Особенно к вашему психованному лидеру? — уточнил этот Пиму-хён. Кажется, раньше Хёнджин называл его как-то иначе, но, видимо, это был дружеский вариант имени. Лишь бы, сука, не семейный. С запозданием осмыслив услышанное, Джисон потянул ещё несколько мгновений, сдерживая рефлекторный нецензурный ответ. Это вот такие слухи про Криса ходили в агентстве, да? Нет, валить отсюда следовало явно, быстро и теряя тапки. В первые же дни после окончания контракта. Хёнджин, впрочем, таким контролем то ли не обладал сейчас в принципе, то ли оказался достаточно выведен из себя предыдущим спором. — Чанни не псих! — раздражённо вскрикнул он. — Не смей так говорить про него, хён! — После того, как ты сам на него мне жаловался? Пальцы Хёнджина сжались на ладони Джисона, и вот теперь ему, видимо, наконец потребовалось себя сдержать. Вдох. Выдох. — Хёнджинни? — переспросил Пиму-хён. Зря. — Я жаловался на Чана, потому что накрутил себя и приписал ему свои мысли, — зло отчеканил Хёнджин. — Чан — прекрасный лидер, и мои с ним личные отношения никак не связаны с его лидерскими качествами. То, на что я тебе жаловался, касалось именно личных отношений, поэтому даже не пытайся обобщать! И даже в том, на что я жаловался, я сам был виноват! Ну, положим, по мнению Джисона, не то чтобы сам и не только сам, однако прямо сейчас он указывать на это точно не собирался и просто с удовольствием слушал, как Хёнджин цитирует его самого, даже, скорее всего, этого не осознавая. Но именно этими словами Джисон когда-то и заставил того замолчать и задуматься — тогда, на уличных качелях, когда Хёнджин тоже переборщил и принялся обвинять Чана в том, что… Но да, возможно, этот Пиму-хён был прав, и Хёнджин тогда жаловался на Чана как на лидера в том числе. Просто сам Хёнджин, будучи при этом пьяным в зюзю, мало что запомнил — в отличие от его собутыльника. Однако, даже несмотря на это понимание, Джисон всё равно этого Пиму-хёна воспринимал как соперника, и непроизвольно хотелось распушить шерсть на загривке, оскалить клыки, зашипеть и зарычать, отгоняя вероятного врага. Правда, попахивало от этого желания оскорбительным для Хёнджина недоверием. Как будто, словно в животном мире, тот запрыгнул бы на другого, не спугнутого самца при первой же возможности, как будто Хёнджин был самой настоящей шлюхой или его рабом. Несмотря на желания, периодически мелькавшие у Джисона, в духе «поставить на колени», «заставить просить и умолять», и остальные, не менее унижающие в каком-то смысле, основная их идея заключалась в добровольности и искреннем ответном желании Хёнджина подчиниться, умолять, быть подвергнутым подобному унижению в принципе. Быть агрессивным по отношению к его другу значило бы не просто игнорирование Хёнджина в принципе, а хуже того — веру в то, что всё сказанное им Джисону являлось ложью. В конце-то концов, блядь, что, у Хёнджина не могло быть друзей, которые бы за него искренне беспокоились? — Хорошо, — помолчав, согласился Пиму-хён. — Как скажешь, Джин, но учти, что я просто беспокоился о тебе и о том, как с тобой обращается твоя группа, смогут ли твои мемберы не калечить твою нежную душу. Твой друг все ещё нас слышит? Если нет, передай ему, что я буду очень внимательно следить за тем, как он себя ведёт. — Я здесь, — подал голос раздраженный Джисон. Он думал, что сможет терпеть, не отпугивать и всё такое? Хуй там. Не тогда, когда этот Пиму-хён, делая вид, что просто беспокоится, угрожал самому Джисону и переворачивал то, что случилось в тот вечер, с ног на голову. — И всё слышал. В следующий раз, сонбэним, пожалуйста, не создавайте впечатления у кого-то из нас, что вы собираетесь воспользоваться пьяным человеком, иначе любой из нас может показаться вам психованным куда сильнее, чем показался Крис. — На эмоциях, от злости, он даже вспомнил, как зовут этого грёбаного хёна: — И лично я, Бэмбэм-сонбэним, не просто натяну вас жопой на фонтан… — Сон-а!.. — перебил его наконец опомнившийся Хёнджин и торопливо затыкал по экрану, пытаясь положить трубку. — Какого… хера? Такого, блядь. Тайского и кривого. Вслух это Джисон, конечно, не сказал, у него ещё инстинкт самосохранения не атрофировался. Просто так выливать на Хёнджина, который уже и оправдался, и извинился за то своё поведение — и, главное, получил прощение — раздражение не хотелось. Но почти трясло из-за этой, почти мимоходом сказанной фразы про «нежную душу», хотелось поймать этого Бэмбэма, притащить домой сюда насильно, приковать его к камину и выебать Хёнджина прямо перед ним, причем не как обычно — а медленно, плавно, без боли, так, чтобы того трясло от невозможности разрядиться, от отсутствия привычного подчинения, от того количества любви, что было в Джисоне, которое тот, наверное, мог вообще не вынести, шайтан бы побрал!.. Закрыв глаза, он заставил себя подышать на счёт. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Пауза. — Сон-а? — тон Хёнджина изменился. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Пауза. — Я в порядке, — наконец выдавил Джисон и теперь, держа себя в руках, разрешил себе взглянуть на него. — Я в порядке, Джинни. Просто… Скажи мне, что тебе тогда действительно не подливали алкоголь и что он не переступал границы заботы хёна о донсене — и я позвоню ему и извинюсь. Уже открыв было рот, чтобы возразить, Хёнджин вдруг ошарашенно замер, уставившись в пустоту. Побледнел и качнул головой: — Он… Сон-а, он же правда меня спаивал! Подливал стакан за стаканом! Ты правда думаешь, что он хотел?.. Ужас в его глазах говорил сам за себя: до этого мгновения подобное подозрение явно даже не приходило тому в голову. Чувствуя себя, несмотря на разницу в возрасте в полгода, причем даже не в свою пользу, намного старше, Джисон молча притянул его к себе и прижался губами к черной макушке. Недавно — к камбэку — Хёнджина перекрасили в родной черный, и ему страшно шло. Вряд ли можно было — с его-то смазливой внешностью и количеством пластических операций — стать ещё красивее, но Хёнджин как-то умудрялся с каждым если не днём, то месяцем точно. При взгляде на его курносый нос, на родинку под глазом, на губы снова всплывала в голове какая-то романтическая чушь, хотелось не то цветы дарить, не то стихи писать, не то снова на колени поставить. Хуже того, Джисон определенно подозревал, что парочку вполне себе определенных и конкретных песен в прошлом точно уже о нём писал — не о ком больше было просто. — Будь с ним аккуратнее в будущем, ладно? — тихо попросил он вслух, имея в виду всё того же Бэмбэма. — Я не буду просить тебя с ним не видеться вообще, но, аккуратнее, детка, прошу тебя. Опять соскользнуло с языка, слетело, как будто привычное, родное — и Хёнджин только улыбнулся ему, довольно и уверенно, но тут же посерьёзнел снова. — Я теперь вообще не очень хочу с ним видеться, — поморщившись, поделился он. — Одно дело с Югёмом и Марком, они вроде бы адекватные, а вот с ним… Не знаю. С Чаном ещё поговорю, спрошу, как с его точки зрения это всё тогда выглядело. Вот такой Хёнджин — рассудительный, продуктивный, спокойный — Джисона почему-то умилял. Или восхищал, шайтан его побери. Вот как тогда в палате Хёнджин смог расположить его к себе за считанные минуты, показав себя совершенно другим человеком, хотя и достаточно нервным, тревожным — так и сейчас он рушил все выставленные подсознанием Джисона барьеры так, будто постройку из игральных карт ломал, легко и непринуждённо. Напоминал ему, что Джисон вообще в нём когда-то нашёл и за что должен был держаться, когда Хёнджину становилось хуже. Давал, сам того не понимая, ответ на тот самый вопрос, на который не смог подобрать нужные слова Крис: почему от Хёнджина не следовало отказываться. Теперь Джисон и сам бы не смог выразить это чувство определенным образом — но ему уже было что выражать. Или, может, новые таблетки действовали не только на Хёнджина, но и на Джисона, который пил их всего третий день, но всё равно ощущал себя явно спокойнее, нервничал меньше, спал куда больше — он зевнул при этой мысли — и не триггерился, словно последний неврастеник, со всего и вся. Просто взаимно перестав друг друга накручивать, срывать в агрессию даже без собственного на то желания, они вдруг «щёлкнули», как с Минхо, как с Ликсом, начав понимать друг друга чуть ли не с полуслова, дополнять друг друга, скучать друг по другу и друг друга любить. Джисон показал бы ему сейчас, пожалуй… Если бы не завтрашний концерт. Блядь. Концерт. — Люблю тебя, — всё-таки сообщил он и снова зевнул: — Давай спать, а, Джин? Мгновение Хёнджин выжидающе смотрел на него, а затем вдруг, прикрыв рот ладонью, зевнул куда громче, протяжнее и жалобнее. — Ну Сон-а! — смеясь, выдохнул он. — Ты специально, что ли? Я же теперь не перестану, пока не усну! — Тогда ложись, — поторопил его Джисон и, усмехаясь, с легкостью вытянул одеяло из-под его тощей задницы даже с учётом больной и не особо тренированной одной руки: — Давай, детка, нам обоим стоит отдохнуть перед завтрашним днём. *** Решение лейбла совместить день камбэка с первым концертом — вынужденное, но тем не менее — сказалось на нервах Джисона более чем положительно, потому что нервничал в результате он из-за всего разом и при этом прекрасно понимал, что лучше уж так, чем завтра нервничать снова. Выход мини-альбома ожидался ровно в последние полчаса до окончания концерта, и у них даже заготовлена была отдельная речь по этому поводу. Речь и пара-тройка специфических, с сексуальным подтекстом шуток — пиарщики, опять триггернувшись слишком близким взаимодействием танцевальной части группы, запретили им даже подходить к друг другу на сцене, не то что разговаривать, а остальным велели усиленно забивать эфир. Чанбин, как обычно, терпел Минхо и сам надоедал Хёнджину, Крис задалбывал делающего вид, что ему плевать, Минхо и периодически обнимал Ликса, Сынмин изображал отвращение к Джисону, сам Джисон не очень старательно пытался получить поцелуй от Чонина, смотревшего влюблёнными глазами на Хёнджина, Хёнджин старательно избегал Ликса, ну и, конечно, «минсоны — это бренд», как сказал ему раньше Минхо. Хёнджин с утра уже предупредил, что после концерта в основном все друг от друга держатся подальше, и теперь, выслушивая последние наставления перед началом концерта, Джисон, кажется, понимал, почему. С другой стороны, лично про себя он слишком сомневался, что сможет остаться в стороне, зная, что неизбежно начнет себя накручивать, нервничать, думать, что никому не нужен или придумает нечто новое, не менее ошеломляющее и идиотское, причём совершенно, абсолютно не нарочно. Нервничал он всё утро так, что к моменту выхода на сцену его буквально трясло. Хорошо хоть распеться смог, не заикаясь — отвлекли Чанбин и Крис, рассмешили, развеселили, заставили на ходу сочинить дисс про всё окружающее, а потом про них двоих; единственное, что Джисон смог придумать оскорбительного — это что трахаются они громко и мешают спать. Удивительно, но Чанбин, вошедший в рабочий режим, даже не смутился, а в том же духе ответил, что хотя бы трахается и предложил в следующий раз принять участие, подставив задницу. Со стороны, наверное, для половины персонала, не знавшего подоплеки их отношений, это должно было прозвучать жутким хамством, однако Джисон в глубине души над этим предложением даже задумался ненадолго. Чанбин, конечно, этого даже не заметил — но не Крис, следивший за его лицом внимательным взглядом. И, только получив еле заметный кивок, обрадовался, расцвёл, схватил микрофон и принялся зачитывать на ходу сочиняемый текст с очередным вызовом соперникам. Затем Чанбину сунули камеру и он сбежал снимать, а Джисон с Крисом принялись распеваться полноценно, уже на весь доступный им диапазон, и время пролетело так быстро, что, когда их позвали поправлять финально макияж и надевать микрофоны, Джисон даже не сразу понял, что отвлёкся на целых два часа и выход на сцену — вот он, пугает громким шумом и ярким светом. Снова затряслись поджилки. Стоя за кулисами, вцепившись в микрофон так, как будто это было единственное, что могло его хоть как-то удержать в этой реальности, он чувствовал, как отвратительно перехватывает дыхание, как ум заполняет чистый страх. — Ну что, всё готово? — выдохнул Крис, не менее напряжённый по виду, чем он сам. — Давайте руки. Раз, два, три — файтин! Пошли, нас все ждут. Сцена оглушила и ослепила. Зал — черный провал, рябящий от обилия лиц — взревел при их виде, уставились камеры, упал сверху, слепя, свет прожекторов, загорелись сзади огромные бенгальские огни, освещая со спины их замершие фигуры. Держась за руки — с одной стороны Ликс, с другой Минхо — они стояли там и ждали, пока Крис от лица лидера группы не поприветствует всех и вся, не пошутит в своем стиле. А потом… поклон, и началось. Следующие несколько часов слились в голове Джисона в одну нескончаемую лавину событий, шума, разговоров, музыки и танцев. Здесь, со сцены, он иначе видел всё происходящее, куда лучше читал выступающих — что бэк-дэнс, что своих близких, теперь уже понимая с полувзгляда, с полуслова, что те испытывают, видя недочёты и ошибки, ошибаясь сам. Как же, шайтан подери, всё это отличалось от того, что Джисон видел с экрана ноутбука раньше! Первая прививка от иллюзий случилась ещё во время подготовки к выступлению, когда оказалось, что во время части номеров они даже не поют вживую, а под фонограмму — или, например, поют вживую не все. Вторая — когда оказалось, что от их желания их внешний вид не зависит совершенно. Нет, ну ладно, хотя бы право пахнуть так, как хотел, Джисон у стилистов отбил, раз уж остальное не получилось. Бесцеремонно утащив чанбиновские хвойные — те самые — духи, он от души пшикнул ими на запястья, обтёр теми шею, тело, волосы — чтобы несло хвоей всё, чтобы, когда он вспотеет, вокруг висело успокаивающее облако, чтобы казалось, что хён не на другом конце сцены, а совсем рядышком, обнимает и успокаивает. А вот косую, в дырках… э-э-э… помесь майки и пиджака его всё-таки надеть заставили, и плевать всем было, что при любом движении большая часть живота Джисона оставалась видимой сторонним взглядам, а тем фанатам, что толпились у самой сцены, вероятно, удалось бы — точнее, уже точно удалось — разглядеть соски. Ещё на него надели чокер. Черный, тонкий, плотно сплетённый из шелковой ленты; в первую минуту тот лег на шею так, будто там всегда и был, вызывая жадные, хоть и тщательно скрываемые взгляды сокомандников Джисона. Однако с течением времени тот начал откровенно давить; от пота шея принялась чесаться, но касаться её всё равно было нельзя, как и хоть каким-то образом показывать, что что-то не так во внешнем виде. И это ещё он двигался минимально, почти не танцевал, во многих номерах выступая просто центральным неподвижным элементом, вокруг которого строилась хореография — но под ярким, выжигающим сетчатку светом прожекторов было жарко настолько, что даже он обливался потом, а Хёнджин, и без того по жизни потеющий водохлеб, к середине концерта так и вовсе уже допивал четвертую бутылку воды. Пошли сольники. Нацепив совершенно идиотские очки, тоже навязанные ему стилистами, Крис изо всей силы пытался изображать из себя крутого, но выходило с откровенным трудом. Впрочем, фанаты съели бы что угодно, судя по их радостной реакции, и даже на сообщение о роспуске группы отреагировали бы восторженными криками. Ну, по крайней мере, так казалось Джисону. И исполненный Крисом, хреново замаскированный трек о сексе те приняли с восторгом, разумеется, тоже. Вышел на сцену Сынмин. Первые же ноты песни заставили Джисона на секунду нахмуриться: он готов был поклясться, что знал их, слышал, хоть и, возможно, не в этой версии, не в этом варианте, но, шайтан, каждый вступительный аккорд отзывался в его сердце чем-то тёплым, знакомым и родным до боли. Правда, узнал окончательно он песню, только когда Сынмин запел — про принятие, про любовь, про поддержку близкого человека, про то что он будет всегда на чьей-то там стороне. С замиранием в груди Джисон слушал его нежный голос и вспоминал те дни, когда услышал эти слова впервые, когда только-только начал сближаться с Сынмином и изучать его, их разговоры ночами, лёжа рядом на заднем дворе и глядя на звёзды, или же по телефону глубокой ночью. Даря эту песню, Сынмин тем самым всегда обещал быть на его стороне — и до сих пор это обещание держал, упрямо, иногда через силу, иногда через боль объясняя Джисону, в чем он был неправ — но поддерживая в конце концов всегда и всюду. На эти несколько минут Джисон замер, любуясь им, всё ещё уверенным в себе, в своих решениях, и таким прекрасным, таким свободным, что захотелось просто взять и подарить ему весь мир в ответ. Сынмин, его родной и любимый Сынмин этого воистину заслуживал. Наверное, испытываемые Джисоном чувства настолько хорошо и заметно отразились на лице, что на это обратили внимание не только те, кто был на сцене. Подошедший танцор из бэка — Сонаму — указал ему на замершего за кулисами менеджера, тут же, осознав что Джисон вопросительно смотрит в его сторону, принявшегося грозить ему кулаком. Скорчив извиняющееся выражение лица, Сонаму пробормотал: — Менеджер-ним просил вам передать, что ещё минута таких взглядов — и в официальном камин-ауте нужды уже не будет, как и в вашем присутствии в группе. Настроение мгновенно испортилось. Вежливо кивнув всё-таки Сонаму, который просто гонцом был и не заслужил агрессии, Джисон уставился в зрительный зал. И смотрел в него до самого конца песни, пытаясь скрыть испытываемый стыд. Сынмина следовало на руках носить и благодарить на коленях за всё это — а не отворачиваться и молчать. Ну уж если и за кулисами отогнать попытаются… Снова начало мелко потряхивать: к нервам добавился адреналин, ноги принялись подгибаться — благо хоть, что Джисон сидел, а не стоял, но за микрофон всё равно пришлось взяться обеими руками для гарантии. До кучи — чтобы, видимо, наверняка — Сынмин допел и отошёл в противоположную от Джисона сторону, а его место занял Минхо. Пока тот отвлекал внимание фанатов, к Джисону со спины подобрался Чанбин. — Это, между прочим, подарок тебе, Джи, так что слушай внимательнее, — шепнул он на ухо, для гарантии отодвинув подальше микрофон. — Тот самый, который Минхо написал после первой встречи с тобой в клинике. О. О. Джисон что-то смутно такое помнил — в основном, правда, просто про обещанную ему песню, но раз уж Чанбин сделал такое ударение на времени написания… Он собирался слушать очень внимательно. Вступительные ноты сразу брали за душу — и, даже ещё не услышав остальное, Джисон готов был поклясться, что, в отличие от версии-обещания Сынмина, настроенной на лучшее, Минхо пел о разочаровании. О грусти. О том, как кто-то, покинув его, оставил его в подвешенном состоянии — Джисон слушал вкладываемую в слова боль и закрывал глаза, делая вид, что подпевает, потому что иначе было никак. Он вспоминал те, первые дни нового знакомства почти с нуля и пытался представить себя на месте остальных. Мысленно перечитывал те самые сообщения Минхо. Было больно. Больно и стыдно. Чокер душил шею так, что, казалось, ещё секунда — и он взаправду начнёт задыхаться, и от паники Джисона удерживало понимание, что то, что с ним происходит — это, собственно, уже и есть паника. И запах хвои, пожалуй, держал на самой грани. Запах — и встревоженный взгляд Чанбина. Запрещая себе вдумываться в слова, Джисон просто плыл вслед за музыкой, чувствовал эмоции в голосе Минхо и думал, что решение впервые дать ему услышать эту песню на сцене перед фанатами было вообще-то совершенно дурацким. Слишком много чувств она вызывала — и не только даже по отношению к самому Минхо. Больно было за всех семерых, кого он почти не помнил, но кого болезненно, зависимо любил, опирался на них — и мучил, страшно мучил всё это время. Захотелось прямо на сцене встать на колени и извиниться сквозь слезы; поймав себя на этой мысли, Джисон принялся вспоминать, пил ли он сегодня таблетки. Вроде бы выходило, что нет — забыл, потому что они с Хёнджином, два сонных суслика, проспали, и поднимал их Крис в последние десять минут. Поэтому душ у Джисона впервые с-после аварии был тоже совместный и совершенно не эротический. Да, даже несмотря на то, что у них обоих встало. Хёнджин, у которого сила воли в этой ситуации неожиданно оказалась куда сильнее Джисоновской, решительно повернул регулятор температуры правее, выкручивая сразу на ледяные плюс пятнадцать по Цельсию — и Джисон с трудом сдержал тогда крик. Стояк, конечно, сразу ушёл, и домылись они уже в очень резком темпе. В общем, и таблетки, кажется, он выпить забыл, и сами таблетки забыл в собственной спальне… Интересно, а не наткнулся ли на них Сынмин? Вдруг да догадался взять? Сынмин, судя по поведению, тоже уже уходил в минус от усталости, держась только на упрямстве, и так и продолжал по большей степени торчать на противоположном конце сцены. Было обидно, но Джисон понимал, что опять накручивает себя сам. Никуда не денется, в конце-то концов, дома встретятся, если вдруг что. Минхо к нему после окончания песни никто подходить не запрещал, и, пользуясь этим, картинно трогая за задницу — оправдывая свое нахождение рядом — тот открыто подобрался вплотную и тихо, на грани слышимости уточнил: — Всё хорошо, кот? Джисон, которого трясло сейчас от каждой дурацкой мысли вне зависимости от того, насколько на эту мысль реагировал он сам, еле заметно качнул головой. — Долго ещё? — уточнил он. Да, они репетировали, но… Что там Айени пел — Джисон бы под угрозой смерти сейчас не узнал, хотя звучало, честно говоря, красиво. Но тревожно. — Три песни, — быстро подсчитал Минхо. — И, возможно, «на бис» ещё что-то, акапелла, так что будь готов. — Можно «Hellevator»? — быстро уточнил Джисон. — Я ее с гарантией наизусть даже один вытяну, если припрёт. Честно признаться, эта песня среди всех их — его — творений стала для него любимой. Она — и кавер на неё одной из групп их лейбла, который в исполнении этой самой группы стал звучать несколько жёстче оригинала, и, пожалуй, песня от этого только выигрывала. По его личному мнению автора; и Крис, кстати, с этим был абсолютно согласен — но сугубо за кадром, вне интервью и камер. — Сейчас скажу Чану, — согласился Минхо и отошёл, на ходу подобрав пару бутылок и тут же сдирая с горлышка одной из них защитную плёнку. Постояв рядом с Крисом пару минут, он еле заметно пошевелил губами — а затем, поймав взгляд Джисона, утвердительно опустил на мгновение веки. Повезло. Пиздец как повезло; и не повезло одновременно. «На бис» пришлось выходить — в буквальном смысле, и, пока они туда-сюда таскались, стул Джисона умудрились спереть. Ладно, убрать, но всё равно было обидно. И тяжело. И ногам в целом, и ноге, которую сводило, и руку, точнее, плечу, и весь он устал, изнервничался адски, и связки уже начинали болеть с отвычки. И психика, да. Да. «Hellevator» в результате он пел сидя на краю сцены — и спровоцировал микрофлэшмоб, потому что первым делом рядом устроился Крис, обнял за талию, явно надеясь удержать от неожиданного падения; через мгновение с другой стороны опустился Чонин — и так, один за другим, минутой спустя, все они сидели перед камерами и хором, почти не деля строки — кроме рэп- и вокал-линий, разумеется, — пели. Если бы не поддержка Криса, он бы не встал обратно на ноги — и очень надеялся, что этого не заметили фанаты. С другой стороны, даже если бы и заметили, ему-то что? Ну и не до конца восстановился после аварии, и всё. А от недовольства фанатов пусть лейбл страдает, так ему и надо. Под громкие аплодисменты, смешанные с восторженными криками, они вернулись обратно за кулисы — и, к удивлению Джисона, отправились вовсе не в гримерку. Оказывается, последний этап концерта, аки торговли еблом, заключался в фотографировании с известными личностями, посетившими их выступление, с фанатами, с персоналом — и друг с другом, потому что официальные фотографии, сливаемые самим же лейблом диспатчу, никто не отменял. «Не сольешь — сами начнут искать, и будет куда хуже», — философски пояснил ему Гюён. Как Джисон пережил эти полтора часа, он не брался объяснять ни за какие деньги. Голова шла кругом, всё плыло — и вовсе не оттого, что он собирался упасть в обморок — люди уже начинали путаться в памяти, и пару раз он даже обратился за помощью к чужому менеджеру. Даже грызть себе мозг перехотелось, потому что на лицах остальных написано было точно такое же мучение, исчезавшее сугубо на время позирования в кадре. Никто не общался друг с другом, только поддерживали физически — не только Джисона, но и, он видел, Крис приобнимал Минхо, Ликс вис на Чанбине, напоказ щупая бицепсы, мол, он здесь именно за этим, а Хёнджин пользовался джентльменской помощью Чонина. Когда Сынмин оказался рядом — Джисон не понял или, скорее, просто не запомнил. Но, раз коснувшись, тот уже не отходил далеко, будто эти четверо не старших, но самых сознательных и выносливых человек из всей группы распределили между собой своеобразные зоны ответственности и следовали своему плану до самой последней минуты. Сынмин отпустил его только пару раз вне кадра и то ненадолго, чтобы дать им обоим переодеться и позволить гримеру смыть сценический макияж. В автобусе они повалились на сиденья как попало. Чувствуя под собой — и над собой — что-то, теплое мягкое и жалобно стонущее, Джисон абсолютно не собирался слезать, а вот подёргать рычаг, чтобы опустить спинку сиденья, вполне себе мог. Вместо рычага, правда, нашлась чья-то нога, и Джисон, пощупав её раз, другой, расстроенно смирился и послушно дал выковырять Чанбину себя из кучи. Сверху, оказывается, лежал Чонин, а за колено он трогал Ликса, устроившегося на бедрах Криса и уже успевшего задремать. Сам Джисон переполз к окну, оставляя сиденье рядом с собой свободным, застегнул повыше куртку и натянул поглубже капюшон. Уши он заткнул наушниками, мысленно завидуя сейчас все тому же Ликсу, потому что его новые самсунги шум подавляли несколько хуже желаемого, и закрыл глаза. Всё. Можно было выдохнуть. В автобусе царила непривычная тишина. Молчали все, включая уставший персонал. Даже развлекательные мониторы — и те погасли вместе с верхним светом, стоило им отъехать от концертного зала. За окном мелькали огни ночного Сеула, заглядывали под капюшон, тревожили, не оставляли Джисона в покое и не давали ему расслабиться. Поёрзав, он засунул опять задрожавшие руки под куртку, зажал подмышками, пытаясь согреть, и зло зажмурился. Вот же, он получил что хотел — тишина, темнота, одиночество, что ему ещё, идиоту, не хватало, почему продолжало трясти, почему не отпускали дурацкие нервы? Как он обычно справлялся с отходняками после концертов — и было ли дело только в этом отходняке, или сказывалось отсутствие таблеток? Он взглянул за окно: ехать оставалось ещё километров пять. С одной стороны, он мог потерпеть до дома, с другой… Захотелось коснуться хоть кого-то живого, обнять, почувствовать человеческое тепло, помолчать вместе или услышать, что его любят, и сказать то же самое в ответ. Решившись, он сдёрнул капюшон и, приподнявшись, огляделся. Через одно кресло спереди кто-то сидел в одиночку, и Джисон принялся выковыриваться в проход, только уже через пару шагов сообразив, что это мог быть кто-то из персонала — и что бы он тогда сделал? Но нет. Точно так же, как Джисон несколькими минутами ранее, угрюмо натянув капюшон по самый подбородок, в кресле замер Сынмин, настороженно приподнявший голову при первых признаках постороннего шума. При взгляде на него любые мысли про таблетки мгновенно вылетели из головы, и Джисон словно сам собой переключился из режима беспокойства в режим заботы. — Это я, — тихо оповестил он, на ощупь находя и сжимая руку Сынмина на подлокотнике. Из-под капюшона блеснули в полумраке темные глаза; ладонь Джисона, тут же сброшенная ему на колено, осталась безвольно лежать там же, где и приземлилась. Стоило бы, наверное, напугаться и быстренько накрутить себя — но, пока Джисон вообще искал в себе на это силы, Сынмин просто-напросто убрал тот самый, находившийся между ними двумя подлокотник и тут же придвинулся ближе, заполняя освободившееся пространство собственным телом. — Моя очередь получать заслуженное внимание после показательного игнорирования на сцене, — негромко, устало рассмеялся он. — Надо было раньше смотреть, — указал Джисон. Интонации, к сожалению, он проконтролировать не смог, и вышло немного зло. — Меня в середине песни отчитали за внеплановую попытку камин-аута, совершенного одним только взглядом, и пригрозили, если фанаты заметят, выкинуть из группы. — Лестно, — оценил Сынмин. — Кто это тебя так? — Менеджер, причем мой собственный, — пояснил Джисон, помогая ему повернуться на бок и устроить голову на своей груди. — Да забей, джаги-я, не хочу сейчас говорить о неприятном. Ты очень хорошо пел. Спасибо. Помнишь, как мы тогда, когда ты пел эту песню впервые, ходили кругами друг вокруг друга? — И кто-то трогал меня за член, — с крайне любимой ими всеми, включая фанатов, радостной, широкой, словно у щенка, ухмылкой напомнил Сынмин. — Прямо в кровати. — А кое-кто ещё чуть не сбежал! — возмутился сквозь смех Джисон. — Еле поймал! — Хочешь переиграть и попробовать поймать ещё раз? — провокационно вскинул бровь тот, ещё и приподнялся чуть выше, оказавшись совсем-совсем вплотную. Над головой зажёгся свет. Выбор Сынмином подходящего времени, как обычно, оказался на высоте. Джисон даже и не сомневался, что тот подгадал момент специально, дождавшись, когда автобус начнёт парковаться. Подмигнув, Сынмин сдвинулся на своё место и принялся искать рукава у своего огромного, оверсайз пальто, больше не обращая внимания на происходящее и, кажется, даже не собираясь дожидаться от Джисона ответа. Джисон провокации любил. Дождавшись момента, когда Сынмин, выпрямившись, начнет застёгивать пуговицы, он поймал слишком длинные рукава пальто и завёл их за спину, обездвиживая и не обращая внимания на то, с каким интересом за его действиями наблюдает с соседнего сидения Минхо. — Щенок забыл с кем разговаривает? — усмехаясь, поинтересовался он и придвинулся вплотную, намереваясь хотя бы сейчас отомстить за поддразнивание. Однако вот чего он не ждал, так это сильных, уверенных рук на талии. — В ошейнике здесь и сейчас вовсе не он, — тихо, протяжно, бархатно шепнул ему на ухо Минхо, и Джисон, вмиг растеряв и уверенность, и запал, и, собственно, рукава пальто, схватился за шею. Тот самый шайтанов чокер, так раздражавший его весь вечер, до сих пор, оказывается, был на нём, забытый напрочь. Сразу зачесалась кожа, но потянувшиеся к расположенной сзади застёжке пальцы немедленно куснули. Пришлось убрать — и разочароваться снова, потому что их снова спугнули. — Ну, на выход, кыш, кыш, ленивые жирные чайки! — махнул на них троих своим пальто Гюён, по-видимому, уставший ждать, пока они освободят автобус, и тем самым мгновенно разогнал их по своим углам. — Дай-дай-дай! — пародируя какой-то диснеевский мультик, немедленно начал орать во весь голос кто-то сзади — Чанбин, кажется, — и его немедленно поддержали остальные. Продолжая сквозь смех махать пальто, Гюён согнал их с вещами в одну большую кучу у заднего выхода и просигналил водителю. — Надеюсь до послезавтра о вас ничего не слышать! — ухмыляясь, выкрикнул он вслед, как только все восьмеро из них оказались снаружи. — Ни плохого, ни даже хорошего! Двери закрылись, отрезая его голос и оставляя их наедине с привычным уличным шумом. Автобус тронулся.