Дневник Антона Шастуна

      Здравствуй, дорогой читатель.       Да, я снова обращаюсь к вам. Дело в том, что за последнее время прошло достаточно много всего, а за планированиями своего самоубийства я почти ничего не рассказывал, потому мне наверняка стоит это исправить.       Стоит начать с того, что я посетил те самые курсы по фотографии. Сказать, что я был в восторге, — не сказать ничего. Преподавателей было всего трое, и всем троим понравилась моя работа, судя по их словам. Я даже выпрашивал дополнительные домашние задания, чтобы тренироваться под надзором профессионалов еще больше.       Однако курсы лично для меня быстро закончились. Я узнавал, сколько будут стоить следующие занятия, но, даже если бы я устроился на подработку после школы, во-первых, у меня бы не было времени посещать эти курсы, а во-вторых, я бы все равно заработал нужную сумму только через пару месяцев, если не больше. Я пробовал просить денег у матери, но та говорила, что это слишком дорого, махнув на меня рукой.       Я очень рад, что мне удалось вообще побывать на таком, но сейчас мне очень грустно, потому что в ближайшее время это походу не повторится. И вот тут мой рассказ будет перетекать в следующий тезис.       От своей некой тоски по курсам я решил написать Арсению Сергеевичу, ведь это именно он мне и подарил этот сертификат. После того дня, как я его получил, план сторониться Арсения не казался таким хорошим. То есть. Да, это ненормально испытывать симпатию к человеку, который почти в два раза старше тебя, который твой учитель и который почти твой отчим. Хотя, на счет последнего, я уже сомневаюсь: кажется, они перестали общаться с мамой. Но, в любом случае, мои извилины понимают, что все это ненормально, но вот сердце или что-то вроде души тянется к этому чертовому Попову.       Однако тот резко потерял всякий интерес ко мне. На чай не звал, в гости не звал да и сам к нам не заходил, мы не переписывались и виделись только в школе, чаще всего на уроках с ним. Не то чтобы это обидно: я же сам его избегал. Но я стал скучать.       Когда я ему написал, мне пришлось долго ждать ответа. Это был выходной день, который я провел дома. Я уверен, что и Арсений ничем не занимался: у учителей тоже выходной. А ответить на слова «добрый день, я прошел курсы полностью, мне очень понравилось, спасибо Вам большое» видимо впадлу.       Понятное дело, что мы друг другу ни чем не обязаны, мы друг другу по факту никто. Но мне все еще неприятно. Настолько, что плохое моральное состояние начало перерастать в физическое: ноющее чувство в груди буквально не давало спать, изводя меня на протяжении последних дней. Я понимал и понимаю, что это просто нужно пережить. Просто перетерпеть. Однако мысли, что сейчас Арсению весело, комфортно или еще бог знает как с кем-то другим, не позволяют нормально вздохнуть. Чтобы вы понимали, я даже начал бить себя кулаком в грудь, чувствуя, что это хоть немного помогает избавиться от этих неприятных ощущений, мешающих элементарно существовать. Прямо посреди груди появилось синее пятно. На физкультуру я стал переодеваться в туалете, чтобы одноклассники не увидели лишнего. Да, на меня смотрели как на дурачка, когда видели, что я со спортивной формой направляюсь в туалет, но мне быстро стало плевать.       Главное, чтоб маме и Арсению Сергеевичу не донесли.       Появилось желание снова думать насчет своего самоубийства. Займусь этим чуть позже. Сейчас уже пора на первый урок.

***

      Я закрыл свой блокнот и убрал его вместе с ручкой в рюкзак, заходя в кабинет физики вместе со всем классом. Арсений Сергеевич уже сидел за своим рабочим столом, что-то делая в своем телефоне. Он на нас даже не смотрел и не реагировал на слова «здрасте» и «доброе утро». Я тоже оказался незамеченным.       Заняв свое место в конце и углу класса, спрятавшись за своими одноклассниками, я пытался высмотреть оттуда Арсения. Я хотел, чтобы он проявил интерес к моему присутствию или наоборот отсутствию. Но, когда учитель все же отложил мобильный и обратил внимание на своих учеников, он даже не посмотрел в мою сторону. Я же продолжил прожигать его взглядом то ли от злости, то ли из-за ахуя с поведения Арсения. Сообщения игнорит и меня в реальной жизни! Нет, ну что за пиздец?       Арсений начал вести урок как обычно, а как бы от обиды откинулся на спинку стула, неосознанно решив игнорировать Попова в ответ, что-то там ковыряя в своей ручке. Я не рассчитывал, что меня заметят: сидел я далеко. Однако усваивать материал новой темы я уж точно сегодня не собирался. В течении всего урока меня ничего не спрашивали и ни одного слова в мой адрес не сказали. Все эти полчаса с лишним я рисовал на полях тетради, больше не поднимая головы в сторону учителя. Но, когда по школе пронесся звонок, сообщающий о конце урока, меня выловили из толпы, схватив за локоть. Дверь в класс закрылась за последним моим одноклассником, и я остался в кабинете один на один с Арсением Сергеевичем.       — Шастун, если я не смотрю на тебя и ничего не говорю в твой адрес, это не значит, что ты можешь ничего не делать. Покажи мне свой конспект, — он стоял в метре от меня и выжидающе смотрел на меня, ожидая хоть каких-то телодвижений в сторону своей тетради, но я стоял, смотря в одну точку, — Шастун, не порть настроение с самого утра.       — Почему Вы так и не ответили мне на сообщение? — я поднял на него глаза, смотря прямо в глубокие, голубые омуты напротив.       Судя по всему, Арсений Сергеевич замешкался, ожидая от меня совсем другого. Однако и я от себя этого не ожидал. Я понимал, что единственное, что меня сейчас волновало, это был как раз таки Арсений, а точнее его отношение ко мне. Но я не ожидал, что решусь спросить такое прямо в лоб.       — Ты мне писал? Я не видел. Это было срочно? — на его лице показалась тень беспокойства, и параллельно этому он начал доставать из кармана своих штанов телефон, чтобы удостовериться в моих словах.       — Нет. Я пойду, — не сказать, что я обиделся на Арсения Сергеевича, но мне было неприятно, и сейчас, получив «ответ дурачка» на свой вопрос, я хотел уже наконец покинуть этот кабинет и пойти на следующий урок. Однако меня снова удержали за локоть.       — Да стой ты, — он, судя по всему, зашел в наш чат и прочитал сообщение, вздохнув как-то устало что ли, — Прости, что не увидел, я, что вчера, что сегодня, как белка в колесе кручусь. Я рад, что тебе понравилось, — я остался стоять на месте, не зная, что ответить на все это, но вдруг смелости появилось уж слишком много.       — Почему всё так? — я снова смотрел ему в глаза, — Почему Вы отдалились? Не только от меня, но и от мамы, — Арсений явно ожидал не этого, когда оставлял меня после урока, что проверить конспект.       — Антон… Так бывает, что люди расходятся. Это нормально, — в разговоре со мной он быстро перестал быть строгим и стал усталым, — Мы не ссорились с Майей, просто постепенно общение сходит на нет. Ничего страшного не происходит.       — А я? — я свел брови к переносице, ничего не понимая, — Вы говорили, что Вы приходите к нам, чтобы увидеть меня. Что вы рядом с ней из-за меня. Что изменилось по отношению ко мне? Что я сделал? — я не контролировал свою речь, выпуская наружу даже те мысли, которые находились где-то в подсознании.       — Тош… — он положил руки на мои плечи, — Давай ты сейчас пойдешь на урок, а после занятий мы поедем ко мне и спокойно поговорим, ладно? Жака там не будет, — он разглядывал мое лицо в ответ, ожидая моего ответа, пока я думал, стоит ли соглашаться на такой вариант.       — Обещаете?.. — я будто бы с опаской глядел на Арсения, ища в его глазах подвох.       — Обещаю, Антош, — снаружи послышался звонок на следующий урок, и Попов убрал свои руки ровно в тот момент, когда в класс начали заваливаться ученики, у которых сейчас должен был быть урок с Арсением Сергеевичем, — Беги на урок, не хватало еще замечание получить, — я еле заметно кивнул и быстрым шагом пошел вон из класса, уже в коридоре переходя на бег, чтобы успеть быстро переодеться на физкультуру и незаметно прошмыгнуть в зал до того, как физрук заметит мое отсутствие.       Чувства были смешанные. С одной стороны, мне чуть спокойнее, потому что я, кажется, и правда скучал по Арсению, и сейчас мне удалось провести хоть немного времени наедине с ним. Но с другой — наличие таких разборок предвещало конец наших отношений. А, как я уже сам для себя успел определиться, я точно также не хочу этого. Как и в тот же момент желаю, чтобы все мысли об одном человеке наконец уже прекратились. Может, и звучит парадоксально, но так и есть.       Путь до спортзала и упреки физрука за опоздание мне не запомнились. Бег по кругу, разминка и сдача очередного норматива тоже. Всё это было будто бы на автомате. Из транса меня вывело только столкновение с чужой спиной во время очередной минуты кросса. Это был мой одноклассник, который занимал роль типичного амбала, шкафа 2 на 2 метра, который мог прихлопнуть меня двумя пальцами одной руки. Это не преувеличение: я по комплекции тот еще дрыщ ростом где-то 1,75 метра. Может, именно поэтому я и отлетел прямо на пол после того, как столкнулся с этим.       — Кто, блять… — Миша, тот самый одноклассник, повернулся, чтобы посмотреть, кто такой слепой, — А…Шастун. Пошел отсюда нахер, пока я тебя не прибил, — как оказалось, Миша стоял со своей компашкой, забив на поручение физрука бежать по кругу, встав прямо на нужной мне траектории.       — Че, руки о него марать не хочешь или зассал? — один из его дружков глупо фыркнул, краем глаза глянув в мою сторону, пока я поднимался, отряхивая с себя какую-то пыль, что была на полу.       — Чего? Я зассал? От чего это? От этого глиста? — Миша, не смотря в мою сторону, указал на меня, продолжая разговаривать с другом.       — Да ну бог его знает, от чего. Тебе виднее, — он снова фыркнул, а компания, естественно кроме Миши, залилась смехом.       К этому времени я уже успел отряхнуться и собирался продолжить бежать дальше: в разговор этих я не особо вслушивался. Однако, когда я уже развернулся в нужную сторону, мне на плечо упала тяжелая рука.

***

      Я лежал на кушетке в медпункте с ватой в носу. Голова болела. Живот болел. Тошнило. В целом, еще легко отделался: один удар прямо в нос и один пинок прямо в живот, после того, как я упал. Потом все-таки подоспел физрук и вся эта мешанина быстро прекратилась под ахи и охи одноклассниц на фоне. А я собственно и не спешил давать сдачи. И нет, я не терпила, у меня мама психолог: я просто проработал принятие.       Сейчас в помещении, где был я, никого больше не присутствовало. Медсестра быстро обработала рану на моем носу и заткнула ноздри ватой, чтобы я не испачкал все вокруг кровью. Но моя одежда все-таки была уже грязной. Женщина прекрасно знала, кто моя мама, поэтому, оставив меня на кушетке со льдом на животе, она убежала к ней в кабинет.       Смотря в белый потолок и слушая тишину вокруг, которая была благодаря все еще продолжающемуся уроку, я от чего-то чувствовал расслабляющую усталость по всему телу. В голове не было никаких мыслей, не было простой задумчивости. Я просто лежал, видел перед собой потолок, слушал приятную, будто бы бархатную, тишину и, откровенно говоря, наслаждался своим положением вопреки физической боли. Или благодаря?       В медпункт забежала моя мама вместе с медсестрой. Я не видел беспокойства на лице матери. Кажется, это была злость.       — Антон! Что ты натворил тут, а?! — она повысила тон не очень то и сильно, но из-за моего удара головой о пол более громкий голос сублимировался в головную боль, — Почему вся школа на ушах стоит из-за того, что ты с ребятами подрался? — чем ближе она подходила, тем хуже становилось.       — Майечка, не шуми. Ему сейчас еще хуже станет, — медсестра своеобразно заступилась за меня, а я продолжал морщиться от всего этого шума, — Ему домой надо. А еще лучше в больницу, проверить, может, у него сотрясение, — мама с сомнением посмотрела на медсестру и, вздохнув, все-таки не стала упрямиться, пока у меня из носа вынимали уже ненужную вату.       — Ладно. Я не смогу тебя отвезти… Либо такси, либо автобус, либо пешком, — мама рассуждала вслух, а я, от одного присутствия матери здесь, хотел сжаться в комочек, спрятаться под одеяло, которого сейчас здесь нет, и по-детски захныкать от обиды от осознания, что от этого мать отсюда не исчезнет. Я просто хотел побыть один и в тишине. Или один на один с кем-то определенным.       — Май, нельзя его одного так отпускать, вдруг ему по дороге плохо станет?       — Ну а что я еще сделаю? Не отпустят меня с работы раньше положенного, — она развела руками и устало вздохнула, когда в кабинет кто-то тихо зашел.       — Я отвезу Антона, — когда я услышал знакомый голос, сам не заметил, как попытался приподняться, чтобы убедиться в своих домыслах, кто это, но медсестра и боль в затылке меня быстро уложили обратно.       — Арсений? — казалось, мама даже чуть испугалась, изначально не заметив прихода Попова, — Здравствуй… — произнесла она тише обычного, — Тебя это не затруднит?       — Не затруднит, у меня окна этот и следующий урок, — Арсений подошел ближе к кушетке, на которой я продолжал лежать, глядя оттуда на него, — Сможешь подняться? — я начал молча пытаться это сделать, пока Попов и медсестра аккуратно придерживали меня за плечи, — Май, можешь идти, не беспокойся, я за ним пригляжу, — он обратился к маме, не повернувшись к ней, осматривая мое помятое (во всех смыслах) лицо.       — Ладно… Антон, у тебя же есть ключи от дома с собой? — я слабо кивнул, — Хорошо. Напиши, как доберетесь до дома. Мне нужно идти, — она подошла ко мне и поцеловала в висок, после уходя, тихо попрощавшись.       Медсестра последовала за ней, доверив ключи от кабинета Арсению Сергеевичу: походу я разгадал тайну постоянного отсутствия медсестер в своих медпунктах. Я же спустил ноги с кушетки, продолжив сидеть на ней, ссутулившись и опустив голову в пол.       — Антош, ты как? Сможешь сам идти? — он подошел чуть ближе, положив руку мне на плечо, пытаясь заглянуть в лицо, — Антон? Тошнит? — он встал прямо напротив меня, и я чуть выпрямил спину, осознанно упираясь лбом в плечо Арсения Сергеевича, — Тош?       — Арсений Сергеевич… — я практически шептал, не отрывая лба от чужого плеча.       — Да? — он положил руки мне на спину, как бы обнимая.       Вот только я больше ничего не сказал. Вместо этого с моей стороны послышался всхлип. По моим щекам покатились слезы, но как таковой истерики у меня не было. Это были слезы усталости, которые я мог разделить только с Арсением. Я сам не знаю почему, но ему я будто бы мог доверить свое состояние.       — Тош, тебе больно? Мне позвать медсестру? Или в скорую позвонить? — он снова попытался чуть отойти от меня или отодвинуть меня от себя, чтобы заглянуть в глаза, но я обнял его, прижимаясь к нему ближе.       Кушетка была достаточно высокая, потому, когда я притянул Арсения к себе, он встал между моих ног, а в плечо я стал утыкаться всем лицом, надеясь, что кровь не пойдет из носа снова. Он наверняка смутился этому, но сопротивляться не стал, обнимая покрепче, пока я продолжал тихо хныкать в плечо.       — Антош, что с тобой?.. Я уже волнуюсь. Как мне помочь? — он провел одной рукой по моим волосам, стараясь не касаться затылка, где наверняка уже есть болючая шишка.       — Я устал… — я снова всхлипнул, тихо бормоча, — Можете…просто побыть рядом?       — Устал?.. — по интонации было слышно, что он ничего не понимает.       Арсений не понимает, что я чувствовал до и после его появления в моей жизни. Не знает, что я уже чуть ли не два месяца планирую свое самоубийство. Он не знает, что чувство одиночества пожирает меня изнутри и что слова «я уже привык» и «мне все равно» это просто слова и маска, притворство. Он не знает, что моя еще детская обида на мать из-за не уделенного мне внимания когда-то (да бог с ним, даже в этом возрасте), так же проигнорирована, как и мое плохое моральное состояние. Он не знает, что я пиздецки боюсь будущего и того, что слова самого Арсения и матери, что моя профессия не оправдает себя, сбудутся. Он не знает, что я каждый день иду по улицам, со страхом встретить отца. Он не знает, что он — единственный человек, которому я почему-то могу доверить себя, но с последних дней он отдаляется от меня всё больше, и от этого мне больно. Он не знает, что я бы хотел быть с ним всегда, но я боюсь признаваться, потому что наш пол и возраст этому могут препятствовать, как принято считать в обществе. Он не знает, от чего я устал. И он не должен узнать.       — От чего ты устал, Антош? Тебя одноклассники обижают? Они поэтому так… — он говорил удивительно ласково и успокаивающе.       — М-м, — я отрицательно угукнул, продолжая прижиматься к Попову, вдыхая его парфюм и греясь в его объятиях.       — А чего тогда? Или ты из-за нашего разговора так? — я снова издал какой-то звук, обозначающий что-то отрицательное, — Тогда что случилось? Давай расскажешь? Может, тебе полегче станет?       — М-м, — я снова не согласился с ним, — Просто… Побудьте рядом… Пожалуйста… — со стороны Попова прозвучал тяжелый вздох, а после я ощутил, как Арсений еще крепче обнял меня, аккуратно целуя в висок.       — Хорошо, Тош… Всё хорошо, — он продолжал аккуратно поглаживать меня по спине и голове, иногда целуя в висок, пока я тихо всхлипывал, прижимаясь к Попову.

***

      Я сидел в машине Арсения на переднем пассажирском сидении, чуть откинув его спинку по совету владельца машины. Он выехал со школьной парковки, направляясь в сторону моего дома. После выпитых обезболивающих меня жутко клонило в сон, поэтому вопрос о том, состоится ли тот разговор, который мне обещал Арсений, не стоял так остро, насколько мог бы.       По приезде я самостоятельно попытался поднять спинку и подняться сам, но Арсений меня остановил и приказал сидеть: он вылез из машины, открыл дверь у моего места и помог все это сделать, придерживая меня. Он предлагал меня и на руки взять, но от этого я уже отказался. С горем пополам мы поднялись на нужный этаж и вошли в квартиру. Мне помогли снять верхнюю одежду и провели в мою комнату, укладывая на кровать.       — Так, ты хочешь поесть? Не тошнит уже? — Арсений Сергеевич присел на край кровати.       — Я не голоден.       — Тогда давай попьешь чай? Я пойду заварю, полежи здесь.       Пока я продолжал лежать, будто бы я в таком состоянии мог еще что-то делать, Арсений поспешил на кухню. Достал кружку, из шкафа — пачку чая в пакетиках, поставил чайник кипятиться. Оставалось ждать. Попов присел на стул у обеденного стола. Теперь мысли стали пожирать и его.       За все время, что Арсений находился в этом городке, искренне переживать за кого-то, а не за свою задницу, начал только сейчас. Он правда хотел помочь. Он правда паниковал, когда только узнал, что произошло на уроке физкультуры. Он искренне злился и громко орал на того самого Мишу, отводя его к директору, заставляя писать объяснительную и вызывая его родителей. Он ровно также злился, когда в кабинет к директору зашла мать пострадавшего и сказала, что не будет писать заявление на обидчиков своего сына. Сейчас последнее, чего он хотел, это покидать эту квартиру. Но работу никто не отменял. Желание придумать легенду аля «резко температура до 40 подскочила, умираю, помогите» было все больше и больше с каждой минутой. Достав свой телефон, Арсений написал, что не сможет приехать и провести все оставшиеся уроки по состоянию здоровья. Ответ пришел быстро:       Юрий Владимирович:       В этот раз отпускаю, но в следующий — оставляйте заботу о больных учениках их родителям. Это не ваша обязанность.       Тяжело вздохнув, откинув голову назад, к стенке, и устремив свой взгляд в потолок, Попову почему-то стало полегче. А, когда чайник засвистел, уведомляя, что он вскипел, так вообще отлегло: Попов пришел в реальность из своих мыслей.       За эти пару-тройку минут нахождения в одиночестве, мне, вспоминая те несколько минут объятий с Арсением в медкабинете, становилось спокойнее. Хотелось снова его обнять. Хотелось снова быть близко к нему. Даже еще ближе, чем было до этого. Из-за апатии, что накатила на меня, я даже задумываться о том, правильно ли это, как раньше, не хотел. И заметив это за собой, внутрь вошел Арсений.       Я продолжал валяться на кровати, медленно отходя от этого хуевого состояния: у меня по-прежнему все болело, но после того, как я, полежав пару минут в горизонтальном положении, дождался свой чай, меня хотя бы тошнило поменьше. Увидев Попова в дверях комнаты, я попробовал приподняться сначала на локтях, а после сесть полноценно. Голова болела, но было уже терпимо. Арсений же, конечно, поворчал на это, но раз уж я сел, то противиться не стал. Он поставил кружку с пока что слишком горячим чаем на тумбочку, а сам сел на край кровати.        — Ну, как ты? Ничего не изменилось? — он аккуратно поправил мою челку, снова стараясь не задеть шишку.       — Пару минут всего прошло, как Вас не было, — я слабо фыркнул, — Не успело еще что-то измениться.       — А, ну… Да, — Арсений Сергеевич неловко замялся, убирая руку с моей головы и отводя взгляд, будто бы даже смущаясь, — Ты же не против, что я побуду рядом? Мне нужно приглядеть за тобой.       — Да, хорошо, приглядывайте, — я все еще слегка заторможенно отвечал, продолжая впадать в какую-то апатию и чувствуя всё ту же боль в висках и затылке, но, может, именно благодаря апатии я и почувствовал какую-то решительность, — Арсений Сергеевич?       — Да? — он посмотрел на меня, а я подсел чуть ближе, из-за чего между нашими носами остался всего сантиметр, но сам Попов не отодвинулся — растерялся.       — Спасибо, — я сократил это расстояние окончательно, касаясь своими губами губ Арсения.       Я особо даже и не шевелил губами: я желал быть ближе. И я это сделал. Я просто прикоснулся губами его губ и так и сидел, не шевеля губами, но чувствуя себя более чем комфортно. Да, я не умел целоваться, но я ничего не делал не поэтому, как уже сказал. На счет Арсения было не понятно: он как сидел, так и сидит. Единственное, что, кажется, изменилось, он вроде бы задержал дыхание. Он не поджал и не напряг губы, он не оттолкнул — вообще ничего. Даже не знаю, это обидней отказа или нет?       Вскоре мне и этого перестало хватать: я начал понемногу шевелить губами, с осторожностью целуя Арсения, с каждым движением смелея, — меня все еще не отталкивали. Я чуть вздрогнул, когда Арсений Сергеевич положил мне руку куда-то между ключицей и шеей, неуверенно отвечая. Вот только поцеловав меня в губы и все же немного проведя по шее ладонью, он отстранился.       Попов посмотрел мне в глаза. Я смотрел в ответ. Мы оба молчали. В любой другой момент я бы смущался, возможно даже уже давно сбежал бы, но сейчас эти чувства будто бы атрофировались. Я все еще чувствовал его дыхание на своих губах. Сейчас мне было правда хорошо. Еще лучше мне стало, когда я ощутил губы Арсения Сергеевича снова, но уже по его инициативе. Не сказать, что Попов прям с цепи сорвался, но динамика была активней той, которую я набрал до того, как Арсений отстранился в первый раз.       Рука Арсения Сергеевича все еще была на моей шее, и теперь он этой рукой аккуратно провел по ней, из-за чего по телу прошлись мурашки. Я начал прижиматься к нему, не отлипая от губ, и меня обняли, согревая. Однако в один момент Арсений Сергеевич резко отстранился, прерывая поцелуй и отсаживаясь, убирая от меня свои руки.       — Нет… Нельзя… — он отвернулся от меня, закрывая руками лицо, — Нельзя, нельзя, нельзя… — он тихо, себе под нос, повторял одно и тоже.       — Арсений Серге… — я не успел договорить, как меня перебили.       — Нет, — он встал с кровати, — Это всё неправильно. Забудь всё это. Этого не должно было быть и не повторится. Всё, — он будто ошпаренный метался по комнате, будто бы говоря с самим собой.       — Но почему… — меня снова перебили.       — Ты еще спрашиваешь! — с уст Арсения вырвался истерический смех, — Это педофилия! Это извращение, это… Это уголовно наказуемо! — он взъерошил свои волосы, продолжая ходить из стороны в сторону, — Господи… Зачем я только… — Арсений бубнил себе под нос.       — То есть Вы хотите сказать, что мои чувства к Вам и Ваши ко мне это извращение? — я все-таки успел договорить до конца хотя бы один вопрос.       — Какие еще чувства? Ты думаешь, что я правда тебя люблю? Или что ты хотя бы просто мне нравишься? Антон, это ненормально, ты понимаешь это? — теперь он говорил мне прямо в лицо.       Теперь я видел злость смешанную с паникой в омутах напротив. Это было не то, что я мог разглядеть в близи еще несколько минут назад. Совершенно не то. Я прекрасно понимал, почему такие чувства испытывает Арсений Сергеевич, но я был вообще не в восторге, что эту ядреную смесь выливают прямо на меня. Мне не нравится, что мои чувства считают чем-то ненормальным, больным. Извращением. Да, это не типичные отношения, но чувства же все те же, что и испытывают остальные. Так чем я хуже?       — Ты просто… Ты наивный и глупый ребенок! Даже не смей думать, что у нас с тобой когда-то что-то будет, понял?! — он отошел от меня, снова намотав пару кругов, пока я сидел, чувствуя ком в горле и кровь от прикусанного языка во рту, — Я…Я лучше пойду.       — Вы идиот, Арсений Сергеевич, — он это прекрасно слышал, так как Арсений еще не вышел из помещения, — Я Вас ненавижу, — мои глаза начали намокать, — Чтоб Вы… — меня снова перебили.       — Тебе же будет лучше, Антон, — он вышел из моей комнаты, закрыв за собой дверь, оставив меня одного.       — Я Вас ненавижу! — я крикнул на всю квартиру, слыша после своих слов хлопок входной двери.       Апатии как и не было: в груди появилось знакомое давящее чувство, а голову из-за собственного крика насквозь пробило сильной болью. Я лег спиной на кровать в надежде, что станет полегче, но нихера. Мне было больно морально и физически, и, чувствую, ничего из этого в ближайшее время не изменится.       Я не знаю, на что я надеялся, целуя его. Не знаю, зачем вообще поддался всему этому, где-то в подсознании понимая, что с большей долей вероятности меня отвергнут. Единственное, что радовало (хотя и это не точно), это то, что всё наконец прояснилось. Теперь мы друг другу никто. И это точно. И навсегда.

***

      Арсений сидел на полу балкона, постепенно выпивая весь горячительный напиток из стеклянной бутылки. Жак сидел рядом, иногда забирая эту бутылку у своего друга. Теперь французский товарищ в курсе всей ситуации, и теперь они вместе пьют. Молча. Нет, не от шока. От тоски. Арсений грузился из-за всей ситуации: он чувствовал, что сделал всё верно, но в то же время будто бы и нет. Жак, в свою очередь, тосковал, потому что Попов строго настрого приказал ему не приближаться к цели своих давних интересов, которая теперь получается свободна.       Попов не желал менять то, что уже натворил. Но желание быть рядом не с Жаком, а с кем-то другим, все-таки было, и отрицать это — глупо. Последние глотки чего-то, вроде виски, достались Арсению Сергеевичу. Алкоголь все же помогал воспринимать всю ситуацию не так остро.       Теперь перетерпеть все чувства нужно будет не только Антону Шастуну. Может, это своего рода месть? Если да, то от кого? Или это карма?       В любом случае, теперь нужно учиться жить параллельно друг другу. Да будет так.