так удобнее

      Окуясу был уверен - ему просто необходимо было начисто стереть из памяти все, что произошло той ночью. Все колыхания теней, спокойное еле ощутимое колебание воздуха на своей шее, чужое тепло и всепоглощающую темноту. От этого зависело очень многое. Его жизнь, его судьба. Если хоть что-нибудь из произошедшего было правдой, он должен был это забыть. Но память упорно воспроизводила реальные пережитые чувства, и образы, созданные уже воображением, которые никогда не могли бы существовать в реальности. Память постоянно играет с нами злую шутку, и даже самое болезненное прошлое не забывается никогда.       Только сейчас Окуясу начало казаться, что признаться себе в чем-то гораздо легче, когда ты наедине с молчаливой темнотой, а не в окружении людей и солнечного света. По ночам люди более ранимы и от того честнее. Даже сами с собой. Можно было наслаждаться знанием истины, не пугаться и не скрывать румянца на щеках и с распростёртыми объятиями отдаться чувствам. Одним словом, чувствовать себя свободным. Свободным от предрассудков, общепринятых норм, стереотипов и мнимого представления о морали. Можно было быть самым собой. И поэтому сейчас, вспоминая ту ночь, его руки дрожали. Даже не так. Дрожь в руках - это уже следствие: дрожало сердце, отдавая дань истине. Истине, о которой никому не стоило бы знать. Но скрывать ее становилось с каждым днем всё тяжелее и тяжелее.       Прошло совсем немного времени с того дня, и со стороны не сказать было, что в их взаимоотношениях что-то изменилось, возможно, даже Джоске ничего не примечал. Нередкий телесный контакт, ослепляющая своей дружелюбностью аура вокруг них и остальные мелочи, свойственные только этим двум. Только иногда взгляды становились… двусмысленными. Присутствовало ощущение, что они хранят некую общую тайну, которую запрещено было разглашать даже друг другу. Странное чувство близости, у которого не было названия, представления или проявления. За исключением этого, всё было почти как всегда. Слухи конечно никуда не ушли, но косых взглядов стало значительно меньше, и то они скорее были обращены на появившийся бинт вокруг шеи Джоске. Он бы прятал его, но воротник его куртки недостаточно высок. Для одноклассников это было куда интереснее и реальнее, чем какой-то слушок. Школа – это публика, а публика – та еще шлюха. Найдя материал поинтереснее и посовременнее, она сразу отворачивается от прежнего предмета обсуждений. Какие там отношения у Ниджимуры и Хигашикаты из старших классов — уже вчерашний день: массовому сознанию требовались другие новости, другие сплетни и байки. Два подростка, с мнимой вероятностью состоявшие в нетрадиционных отношениях, не такой уж и лакомый кусочек. Гораздо увлекательнее вести беседы о насущном, доподлинном и осязаемом. Такая переменчивость хоть сколько-то радовала парней. Наконец они перестанут слышать чей-то шепот за спиной и вместо него всё перейдет на прямые вопросы. Это бесило, но чуть меньше.       Как назло, двусмысленнее становились не только взгляды, но и слова, как нередко бывает в мелодраматических ситуациях. Теперь приходилось постоянно держать ситуацию под полным контролем. Следить за своими действиями и языком, дабы лишний раз не сотворить чего-нибудь из ряда вон выходящего. Держаться своей грубовато-шутливой манеры речи, что было свойственно характеру, но иногда Окуясу всё же пропускал в диалоге уж слишком нежные слова или, как ошпаренный, отдергивал руку, когда та случайно касалась чужой. Это выглядело крайне глупо и уморительно наблюдать со стороны, как здоровый отморозок ведет себя словно влюбленная школьница. Конечно, Окуясу проявлял влюбленность в своей манере, более грубой. Громко прочищал горло после того, как удавалось взять мышцы лица под контроль и смыть эту дурацкую улыбку. Чесал затылок или бесстеснительно зевал во весь рот после сказанного "лишнего" слова, как бы лишая его исконного значения. Втягивал голову в плечи время от времени, словно избавляясь от глубокого чувства, которое сдавливало ему грудь. И самое главное - когда друзья заостряли на этом внимание, он лишь закатывал глаза и делал вид, что вообще не понимает в чем дело, а иногда отшучивался.       С каждым случайным касанием на совместных уроках физкультуры, или заострённым на слишком уж пухлых и ухоженных для мужчины губах зрением, или (не дай бог!) на обнаженных частях тела, которым, то и дело, свойственно мелькать в раздевалке, контролировать себя становилось всё сложнее. Иногда почти невыносимо.       В такие моменты Ниджимура просто старался отдалиться от источника своей растерянности. От Джоске. Точнее, не то, чтобы отдалиться, а попытаться взять себя в руки. Стать таким же напористым и язвительным, как обычно. Джоске оттого чувствовал себя немного потерянным, и хотел было предъявить Окуясу за такой настрой, но не мог себе этого позволить. Слишком уж лицо друга было беззлобным, чтобы в нем крылось коварство или лукавое притворство. Просто смущение. Но чем он мог быть смущён, Джоске не догадывался, лишь наблюдал и делал пометки в голове, что с другими ребятами Окуясу общается как обычно и без излишеств. "Значит дело во мне. Нас" - пришел к такому выводу. Честно, даже это открытие не открыло ему глаза. Джоске ведь не придавал происходящему какое-то супер нестандартное значение. Всё было нормальным, но, оказывается, так было только для него. Он чувствовал себя идиотом, будто не замечает чего-то, что видел Окуясу. Может, он чем-то его обидел или перешел личные границы, или дал повод думать о себе в отрицательном ключе, а может в своем невежестве он дошел до того, что Окуясу был не в состоянии ему простить. Воображение рисовало страшные картины, и, как ни посмотри, всё это было возможным вариантом. Больше, чем понять чувства Окуясу, он хотел понять свои. Как бы он сам отнесся, будь тот или иной предполагаемый вариант правым. Джоске погружался в эти мысли, представлял, фантазировал, и никогда не находил четкого ответа. Но единственное, что он знал наверняка это то, что он сделает всё что угодно, лишь бы остаться рядом с Окуясу.       Что делать было непонятно, да и первопричина очень мутная, так что он принял решение не торопить события. А вопросы в лоб не привели бы ни к какому результату. Со стороны это выглядело бы так, будто он доебался до друга ни за что, поэтому лишь надеялся, что Окуясу сам расскажет, в чем дело.       Окружающие друзья были настолько деликатны, что не заостряли на происходящем особого внимания. Иногда спрашивали у Окуясу, всё ли нормально, и, получав положительный ответ, меняли тему разговора. Всё бы ничего, только Коичи начал подозревать Оку в нарочитом. В делах чувственных он был куда проницательнее своих друзей. Он заметил, какие взгляды бросает на Хигашикату Окуясу, и, посовещавшись с Юкако, был почти полностью уверен в своих догадках. Как бы то ни было, он решил помочь другу с его бедой, но перед этим нужно точно убедиться в правильности своих поспешных выводов. Идти напролом и спрашивать без тени смущения дермовая тактика, нужно было что-то изворотливее. Юкако подсказала решение. Она предложила зайти издалека и посредством наводящих вопросов и намёков узнать ответ. Вдобавок сказала, что так делают все девушки, когда хотят узнать, нравятся ли они парню. Коичи в моменте восхитился и ужаснулся: девушки самые хитрые существа на планете.       Он дождался подходящего момента, когда тот останется один и начнет исполнение своего плана. Застать Окуясу в одиночестве ещё полдела, самое сложное - это начать диалог и медленно подвести к нужной теме. Это было в обеденный перерыв. Во время него школьники, как правило, выходят есть на крышу, столовую или лавочку во дворе. В общем уходят из класса, чтобы хоть немного от него отдохнуть. Но Окуясу спокойно стоял, опперевшись на оконную раму, и дожидался лучшего друга с чем-то съестным, потому что тот проиграл ему в камень-ножницы-бумагу и обязан был купить за свой счёт что-то на обед. Туда-обратно минут 10, плюс очередь. У Коичи было предостаточно времени. Он, как ни в чем не бывало, и, стараясь себя не выдавать, подсел рядом за свободную парту и тут же обратил на себя внимание. - Ты же обычно с Юкако ешь. - Какие-то у неё дела сейчас, так что решил с тобой. Где Джоске? - Ушёл мне за хавчиком. - с крайне язвительной и самодовольной улыбкой сказал Окуясу. - Поня-я-ятно. - Парень протянул слово, ни коем образом не удивленный услышанным.       Потом несколько секунд тишины, и Ниджимура, к всеобщему удивлению заговорил. - А, кхм, как там у вас с Юкако?        - Почему ты спрашиваешь? Всё нормально в целом.              - Да так, просто. - Снова замолк на пару секунд, собираясь с мыслями.       Коичи нацелил на нём сосредоточенный и ожидающий взгляд. Под таким взглядом попробуй что-то сокрой. - Просто интересно. Вы же сначала вообще не ладили, а потом всё вот так переросло. Я, блин, тупой и скорее всего чего-то не догоняю, но как это происходило? В смысле, была же какая-то причина?       Ловко. Очень ловко. Коичи думал, что Окуясу будет избегать темы романтики и отношений, но он сам полез в это болото, надеясь найти поддержку. - Ты влюблён в кого-то? - крайне спокойно и доброжелательно подметил Коичи.       Он не хотел показаться навязчивым или высмеивающим. Всем своим видом он демонстрировал, что понимает Окуясу и не находит в этом ничего дурного. Кажется, последний сначала не понял вопроса, уж слишком простодушно он прозвучал, но как осознал, встрепенулся. - А! Ну нет. То есть да! Как бы это сказать. - Ты поэтому так странно себя вел последние дни? - Эй! Не связывай одно с другим, если не знаешь. - Потом тихо добавил.- Так заметно?       Коичи не мог сдержать милого смешка. - Хах, ага. - Блиииин. - А ты ей нравишься?       Коичи решил начать издалека, как Юкако советовала. Последующие фразы Окуясу заучивали очень вдумчиво. Он действительно был во всей этой теме с головой. - Ну, наверно да. Но не уверен, что настолько и так. - А почему она тебе понравилась?       Окуясу прочистил горло. - Ну, он..а очень веселая и умная. С ней всегда есть, о чем поговорить. - Она, наверно, симпатичная, да? - Ещё как! И она... очень необычная. ˗ Окуясу опять сбился. – Она… Я не знаю. Непредсказуемая.       Это было сказано настолько искренне, что Хиросе чуть не рассмеялся. Все-таки у Окуясу была такая характерная черта — сходу выдавать всё, что приходит на ум. Коичи решил подвести диалог к своему главному выводу. - Даже какая-то... Изящная? - Да, пожалуй, и это тоже. Только не в смысле изящных манер. А в смысле... В смысле утонченности, что ли? Обаяния? Вкуса? В общем, в ней что-то есть. Она не похожа на других. И не похожа ни на кого из тех, кого я знаю. Она... Она особенная. Да. - Вы часто видитесь? - Ну, вообще да. Только в последнее время не очень. Я её не избегаю, правда. Просто, когда она рядом, я чувствую себя странно. Наверно, даже уязвимо. Просто, вдруг я себя выдам, и она возненавидит меня и перестанет дружить. Блять, а вдруг он думает, что я на него обиделся? Это ж вообще пиздец. Коичи! Ну, чтобы ты делал на моём месте?       Окуясу взглянул в лицо другу с такой ребяческой надеждой в глазах. Будто чужой ответ мог решить всю эту дилемму, и ему не пришлось бы в очередной раз делать вид, будто всё нормально, и сердце у него так быстро бьётся из-за аритмии, а не из-за того, что объект обожания в очередной раз поправил выпавший локон из наскоро уложенной неаккуратно прически.       А Коичи внутри себя не то удивлялся, не то смеялся сложившейся ситуации. По сути, Окуясу сам всё и рассказал, и советы Юкако особо не пригодились. Зато результат был известен на все 100 %. - Окуясу… - выдержал паузу, - ты говоришь о Джоске?       И Окуясу умер. Практически буквально, чуть не продырявил себе грудь вырывающимся наружу сердцем. Стал глубоко дышать, и сам отсек на корню все варианты оправдания. Его как ребенка раскусили. И вот он уже слышит, как остро звучат оскорбления Коичи, касательно его ненормальности. Словно эхом отдаются уходящие прочь шаги друга, и как мерзко звучат сплетни за спиной. Словно вилкой по тарелке. Со страшной силой это врезалось в его несчастное сердце, будто было уготовано для него заранее. Он закрыл глаза, в надежде, что это поможет заглушить эти звуки и успокоится, но внезапно ощутил чужое тепло на спине. Его кто-то обнял. Так утешающе и крепко, что слёзы наворачивались на глаза. Это именно то, что ему нужно было все эти дни. Годы. Обычная поддержка и понимание. Именно эти чувства он так и не смог найти в полноте событий жизни, а сейчас, не веря этой реальности, упивался ими до предела. Он недоверчиво открыл глаза, вернулся в реальный мир и увидел, как крепко его торс обнимают чужие руки и мирно белобрысая макушка касается формы. Окуясу не сдержался и в ответ сжал в объятиях друга. Чуть было не разнылся, но смог унять норовившиеся слезы с соплями остаться в организме. Они быстро друг друга отпустили и посмотрели в лица. Коичи увидел, как Окуясу с грустными глазами искренне улыбается ему. - Всё хорошо. - Не знаю… - Всё хорошо, Окуясу. - Коичи повторил уже решительнее. Отчеканил каждое слово и вселил уверенность в чужое сердце.       Потом приняли стандартную друг на друга дистанцию, и зазвучал голос. - Ты должен рассказать ему. - Нет. А если он разозлится. Это же всё. Конец. - Мы оба хорошо знаем Джоске. Он бы никогда так не поступил. Слушай, ты можешь хоть вечность эти чувства у себя внутри держать, но счастья тебе это не принесет. Ты только сильнее в отчаяние впадешь. И, может быть, ты тоже нравишься Джоске. Этого ведь мы не знаем. И лучше сейчас признаться, чем потом всю жизнь жалеть. - Коичи, ты не понимаешь! Это другое.       Коичи, возможно, правда, не понимал. Эта тема с нетрадиционными отношениями всегда была далека от него, хотя он и не находил это чем-то омерзительным.       Можно было легко догадаться, что отношения между парнем и девушкой и парнем и парнем сильно отличаются. Если у натуралов первый вопрос, который встаёт во время признания это - "а не откажет ли она мне?", то у геев это - "а не набьет ли он мне морду?". Правда была в том, что именно из-за предвзятого и негативного отношения в обществе к людям с нетрадиционной ориентацией, сложно открыться. Не только близкому, но и себе иногда. Миллионы, миллиарды неозвученных, но жгущих сердца слов воспевающих любовь к ближнему, канули в небытие. Им не суждено было существовать в реально мире. Миллиарды людей продолжают жить, ненавидеть и жалеть, о том, чего не сделали и никогда не смогут сделать. Это постоянная борьба с самим собой, постоянное чувство неполноценности и вечная тоска о несуществующем, но желанном. Непонятно что хуже: введение этой борьбы или добровольная сдача. Освободиться, позволить себе любить, как бы абсурдно это не звучало, или непрерывно имитировать полное отсутствие этого в себе самом, укрыться в своей скорлупе и никому никогда ее не показывать. Может быть, именно поэтому таких людей и принято считать сумасшедшими.       Чересчур философские мысли витали в голосе Коичи, и он был бы рад об этом порассуждать, но отвлекся на горячую руку на своем плече. - Вы чего такие угрюмые? И, Окуясу, с тунцом не было, взял с курицей.       Голос Джоске как гром среди ясного неба ударил по лихорадочной тишине. Он запыхался, пока бежал и рывками поднимался по лестнице, так что учащенно дышал через рот. - Ой, Джоске. Thank you very much.       Коичи не успел удивиться, как быстро Окуясу принял свой привычный стиль общения. Так сразу и не скажешь, что только минуту назад он с безнадежным настроем говорил о любви. Его лицо, полное безысходности, но благодарности, мгновенно изменилось: словно уголь в глазах взорвался в нем искоркой привычного ребячества, и следом за этим мелькнула доверчивая растерянность, и лицо озарила все та же старая, но удивительно ясная улыбка.       «Хорошо он притворяется» - подумал про себя Коичи, и что-то в сердце неприятно кольнуло. «Ничего в этом хорошего нет». - Да ни о чем. Кстати, вам бы поторопиться, перемена сейчас закончится.       Окуясу с Джоске в унисон сделали супер важные лица и, Джоске сказал серьезным и надменным голосом: - Еда – важная составляющая в нашей жизни. Ее прием пропускать нельзя и торопиться тоже. Если перемена не достаточно длинная, чтобы дать нам ею насытиться, то это проблемы перемены. Окуясу с важным видом кивал.       Ну, тут хуй поспоришь. - Ладно-ладно. Я понял. Вы в подсобку пойдете? - Скорее всего. Ну ладно, увидимся ещё сегодня.       Двое парней пошли в сторону двери, ведущей в коридор. Коичи проводил ребят улыбкой, но потом сосредоточил загруженные глаза на Окуясу. Когда они вышли, юноша засунул руки в карманы и, направляясь к своему месту, подумал: «Когда-нибудь он сорвется".   И был определенно прав.   Это случилось спустя пару месяцев, под Рождество. Снег покрыл все вокруг, не избегая даже крохотные веточки кустарников. Все было застелено белой пеленой, из-за чего реальный мир казался в высшей степени воображаемым. Город словно превратился в большую театральную сцену, наполненную множеством теней, и в сочетании с занесенными тротуарами это производило потрясающее впечатление. Вид этих сюрреалистических декораций мог вызвать только восторженное изумление, и помогал скрасить всю скуку повседневной рабочей жизни. Она, надо сказать, несколько приелась.       Рождество был одним из немногих праздников, который ждали в одинаковой степени и дети, и взрослые. В этот день можно было не вставать с постели до полудня, а потом, собравшись с друзьями и семьями выбраться на прогулку под красочными фонарями или отправиться на каток. Но кто-то предпочитал оставаться дома, готовить праздничный ужин и не вылезать из теплого котацу. На Рождество все было по-особенному сказочно: в воздухе витали ароматы имбирного печенья, корицы и яблочного пирога, а яркие гирлянды украшали окна домов. И все эти часы были необычно счастливыми.       Поздним вечером, когда на небе зажглись первые звезды, на украшенной главной площади города гуляли семейные пары, компании подростков и одинокие, но в душе всё равно заряженные праздничным настроением люди. Среди толпы затерялись Окуясу с Джоске и его мама. Окуясу бы взял с собой отца, но прохожие люди уж сильно шорохались от его вида, так что он решил не рисковать, и обещал, что они сами устроят себе и салют, и праздничные огоньки, и разноцветные хлопушки, что и выполнил, перед тем как уйти. Ещё в начале прогулки они встретились с Коичи и Юкако, но быстро разошлись, так как те заранее планировали романтичную и атмосферную прогулку. Ну, Юкако планировала. А Рохан, ни к чьему удивлению, остался дома. Для него это был не такой уж и важный праздник. Он же каждый год.       Окуясу был в спортивном костюме и мешковатой куртке, а из-под широких штанин виднелись праздничные носки со снежинками. Надеялся на бои снежками и просто поваляться в снегу, но Джоске поумерил его пыл. Поверх белых брюк и того же цвета рубашки, Хигашиката младший носил утеплённое пальто. И оба были по уши перевязаны шарфами. Так настояла Томоко. Она же выглядела очень элегантно, даже не смотря на то, что пальто её немного полнило. Самое главное - это не отморозить себе ничего, а красота уже на втором месте. Окуясу в одной руке держал небольшой бумажный пакетик, видно подарок для друга, и всё не мог найти подходящего момента его подарить. Забавно, но Томоко Окуясу вручил подарок сразу же, как только они встретились. Это был небольшой набор кухонных ножей. Полезная штука, бытовая, с ней не прогадаешь. А Джоске всё мялся, смотрел на злосчастный пакет и представлял что это может быть. Всё что угодно может взбрести в голову Окуясу, так что и вариантов было море. Упрашивать подарить презент было мало того, что невежливо, так ещё и Джоске, придурок, ничего не успел купить для друга. Точнее не знал. Были идеи, но он их сразу отметал, потому что те казались слишком простыми. Ему же хотелось подарить что-то особенное. В Рождество люди становятся сентиментальнее, и Джоске это не обошло. Он хотел подать не просто внимательный подарок, а показать, как много для него значит Окуясу и все совместные события.       До полуночи оставались считанные минуты, и все с нетерпением ждали, когда небо озарят миллионы маленьких огоньков, распадающиеся из разноцветных огненных шаров. Пара секунд, и уже в глазах более сотни людей отражались, словно волшебством окутанные, вспышки. Но взгляд одного был обращён отнюдь не на небо, а на глаза стоявшего рядом приятеля. На то, как разбиваются о пространство неба огни, отражаются в кристально голубых глазах и контрастируют цветами. Окуясу сглотнул, но не смог оторвать зрение от этой картины. Ситуация так мерзко походила на романтическую мелодраму, что становилось не по себе. Будь это в другое время, Окуясу бы растерялся и быстро отвёл взгляд, но сейчас всё было иначе. Тело прекрасно его слушалось, голова была светлой, и сердце билось ровно и уверенно. Всё было ясно и просто. Он понял, что не чувствовал никакого страха или сомнений.       Но салют кончился так же быстро, как и начался, и все разошлись по своими делам. Смотреть на темное небо поддёрнутое дымом удел романтиков и тех, кому заняться больше нечем. Мама, как и обещала, оставила мальчиков одних, но строго наказала явиться домой не позднее трёх. Конечно, Томоко пользовалась у них уважением, но этот приказ они простодушно пропустили мимо ушей. Никто не собирался прощаться до самого утра. Томоко махнула им вслед, и лёгкой походкой, цокая каблуками, безжалостно ломая позвоночники снежинкам, зашагала прочь.       Парни ходили мимо светлых витрин магазинов и кафешек и болтали о своём. - Оку, я куплю нам кофе, ладно?        - Ха? С чего вдруг такая щедрость? - Ты извини, но я тебе подарок не сегодня подарю. Не успел найти. - Аааа, задобрить меня значит, решил, да.       Джоске не ответил, но немного поник. Всё-таки ему было стыдно. И Окуясу продолжил. - Да ладно, чего ты. Всё нормально, потом так потом. Только не забудь главное!       В ответ Джоске лишь усмехнулся и с благодарностью посмотрел на друга. Купив по кофе, какой только делают в кофейнях, они побрели подальше от людского шума. Дошли до какого-то сквера и уселись на скамейку. Как гопники. Буквально, приземлив задницу на спинку скамьи, а ноги опустив на сидение. Люди, редко проходящие мимо оглядывались, но не находили что сказать. - Слушай, - начал Окуясу. - Я тут заметил кое-что. Ты их никогда не меняешь. - Что? - поинтересовался Джоске. - Так что решил вот их подарить.       Окуясу дал пакет в руки Джоске, и с неподдельным интересом наблюдал за его реакцией. Засунув в него руку, в ладони Джоске оказались сережки - гвоздики в форме сердечек, с маленькими камушками, которые весело переливались в свете фонарей. - Это тебе. С праздником.       Джоске не знал, что и думать. Улыбка поползла к ушам, только он их увидел. Аккуратно сжал их в кулаке, кинулся обнимать Окуясу. И того аж дыхание сперло от неожиданности, но снова возобновилось, стоило обнять друга в ответ. В этот момент они были так увлечены, что стали терять равновесие, и упали назад себя, оставив только ноги болтаться на спинке скамейки. С вынужденным падением радостный накал не испарился, наоборот, к нему добавилось детское озорство. Они лежали, касаясь лопатками холодной земли, и даже не собирались подниматься. Джоске, отпустивший друга, принялся осыпать его лицо снегом, просто ради развлечения. Окуясу начал что-то таить в руке, но Джоске понял, что это, только тогда, когда ему за шиворот засунули немного снега. Он выгнулся чуть ли не в мостик, в попытках уйти от холода, но привело это только к несдержанному смеху приятеля. Они были бы рады продолжить войну и выявить победителя, но вовремя спохватились за сережки, соскребли себя со снега и уселись на скамью, на этот раз нормально. - Блин, они такие классные. Поможешь мне их вставить? - начал Джоске, не переставая ни на секунду улыбаться. - Без базара, бро. Щас я тебе всё вставлю. - И Окуясу взял с открытой ладони один гвоздик.       Последовал заразительный смешок, и спустя немного времени сережки были на своих законных местах. Они мило переливались розово-красным цветом и составляли неплохой такой образ, как для повседневной носки, так и на выход. - Тебе идёт. - Хах, ага. - Сказал, посмотрев на себя в карманное зеркальце. - А почему сердечки? - Ну, у тебя на форме одно такое есть, и у Crazy D. наколенники и налокотники в виде сердец. Так что, я подумал, такое тебе по вкусу. - Ну да. - Улыбнулся. - Спасибо, Оку. И прости, что ничего тебе не подарил. Обещаю, что твой подарок будет в разы ахуеннее, чем ты себе там представляешь!       "Ахуеннее тебя ничего быть не может" - подумал про себя Окуясу, и удержался от озвучивания этой фразы, и, вместо нее произнёс: - Окей, посмотрим, что из этого выйдет. - Ты мне не веришь? - Да как можно не верить такому ангельскому личику. Конечно, верю.       Джоске стало немного не по себе. Он привык слышать комплименты от окружающих, но странное чувство не покидало его каждый раз, когда их делал Оку. Оно отзывалось мурашками по телу и желанием сказать что-то приятное в ответ. - Оку? - Мм? - Спасибо большое. - Да ты уже благодарил. Не за что, чувак. - Нет. Спасибо, что ты вообще есть в моей жизни. - Окуясу нахмурился и посерьёзнел, стал внимательно вслушиваться в то, что хотел сказать Джоске. - Ты знаешь, мир вдруг начал меняться – и, в общем, он изменился к лучшему, но без тебя я бы не справился. Мы вместе многое прошли, и сильно изменились. Я верю, что ты помог мне стать сильнее. Без тебя, возможно, я был бы и вовсе мертв.       У Окуясу стук сердца отдавался в кончиках пальцев. Он по-идиотски смотрел на Джоске и не мог вымолвить ни слова. - И если я тебя чем-то обидел - прости. Если я где-то зашёл дальше, чем тебе комфортно, то мне очень жаль. Между нами случились перемены, но единственное, чего я хочу - быть рядом, и всё.       Кажется, эти слова Джоске дались легче, чем могло показаться. Легче, потому что исходили от открытого сердца. Договорив, он будто бы поставил точку, но глубоко внутри надеялся на ответную реакцию. Окуясу не смотрел ему в глаза. Боялся увидеть в чужих зрачках свое растерянное лицо. Опустил голову и слишком конфузливо сказал: - Да всё нормально. Чего ты сразу. - Всё нормально... – Окуясу только по голосу понял, что Джоске его подозревает. Он был уверен, что у Джоске нахмурены брови и прищурен взгляд. – А почему тогда глаза отводишь?       До Окуясу дошло, как всё это влияло на друга. Его поведение, когда он его избегал и подобное. Джоске просто не мог этого не заметить, и терялся в догадках и додумках, почему вдруг это происходит. Окуясу стало немного стыдно за то, что он показался сухарем, и поселил сомнения в невинную, но относящуюся почти ко всему серьезно, душу Джоске. Окуясу вдруг почувствовал себя смелее, чем когда либо, и решил, что нужно быть честным сейчас. И будь что будет. Он готов принять любой ответ. Готов рассыпаться на кусочки под презирающим взглядом возлюбленного или вспорхнуть к птицам в небеса, если он не получит неодобрения. Каждой частичкой своей изодранной судьбой души, он верил и надеялся на второй вариант, но был готов к первому. Он поднял голову, резко встал со скамейки и направил взгляд в глаза напротив. Его глаза не выражали ничего, кроме святой уверенности и искренности, но нервозность выдавали подрагивающие уголки губ. - Сказать тебе правду? Нихрена ничего не нормально! – Голос звучал надрывно с намеком на истерику. Джоске напрягся. – Ты мне нравишься. Нравишься, понимаешь?       Сначала Джоске не понял и переспросил, но приметил влагу в тревожных, но искренни влюбленных и уверенных в этом глазах. И всё встало на свои места. Все его сомнения начали оформляться в простой, понятный образ. Его охватило какое-то иррациональное чувство, похожее на облегчение –  словно отпустило что-то гнетущее и скверное. Он поверил услышанным словам. Поверил сразу, безоговорочно и окончательно. Почувствовал, что неудержимо краснеет.       «Скажи что-нибудь!» - велел он себе, но не успело ни одно слово вылететь из горла вместе с выдохом, Окуясу опустил голову, и еле слышно, с придыхание прошептал: «прости». Потом снова поднял, стараясь не сталкиваться глазами с Джоске, и попытался изобразить на своем лице подобие улыбки. Получилось плохо.              «Скажи уже что-нибудь, идиот!» - такая мысль крутилась в голове Джоске. Словно в манге, слова наслаивались друг на друга, придавая картине очень тревожный вид. Окуясу не поднимал взгляд, не смел, и Джоске счел лучшим решением отдаться своему телу. Он поднялся и обхватил руками чужую спину. Держался за крепкие плечи, которые мелко дрожали, и притягивал к себе ближе настолько, насколько это вообще было возможно, и... чувствовал себя виноватым. У него были чувства к Окуясу, только он не знал, как их оформить. Он погружался в эту мысль снова и снова в надежде узнать ответ. Эта неопределенность раздражала, но он понимал, что сам является источников этого чувства. Наконец, Окуясу расслабил шею и опустил голову на широкое плечо, и дышал часто-часто, лишь бы сдержать эмоции. Всё еще не веря в происходящее, он потянулся к Джоске и обнял в ответ. А потом услышал любимый голос над самым ухом, который пробирал до мурашек. - Оку, я не знаю, как сказать, но у меня есть к тебе чувства. Не могу пока сказать точно что это, но я действительно тебя люблю. Я боюсь, ты можешь неправильно понять, но я пока не знаю, что ответить на это. Пока не готов. Прости, что не могу дать ответ сейчас.       Слепой надеждой Окуясу посмотрел ему в глаза. В них читалось понимание и капля печали, и ничего другого. Ни презрения, злобы, отвращения, насмешки или лукавства. Он был полностью серьезен. - Ты не злишься на меня? – Джоске очень хотел знать ответ на этот вопрос.       Окуясу совладал с наступившим комком в горле и ответил: - Нет. – После добавил, всё еще надеясь поверить в происходящее. – А ты на меня?        - Нет, я счастлив. Я очень рад, что ты мне это рассказал. – Нежной улыбкой закончил – Спасибо.       Последние фразы подействовали успокаивающе на парней, и они смогли отпустить друг друга. Наконец, почувствовать легкость в груди, словно груз, давящий все эти месяцы исчез, и на душе стало так радостно и светло, что на щеках появились мягкие улыбки. Теперь уже Окуясу всё казалось правильным. - Пошли домой.       Кивок, и они зашагали в направлении своих домов. Большую часть дороги молчали, но иногда приметив что-то забавное по пути, оговаривались и позволяли себе усмехнуться. Негласный уговор тусить до самого утра был нарушен. Да и черт бы с ним! Когда дошли до родного перекрестка, Окуясу попрощался с Джоске и пошел к себе. Сказал, что обещал провести время с отцом и Джоске прекрасно это понимал. Он немного проводил его спину взглядом и медленными шагами, будто не хотел прощаться, направился к своему дому.       Мама, к удивлению ещё не спала, и встретила сына на пороге. - Уже нагулялись?       Джоске принял привычное для окружающих выражение лица. - Ага. Я спать пойду. Устал.       Конечно это была правда. Только не тело устало, а мозги.       Преодолев расстояние от прихожей до своей кровати, упал на неё всем немалым весом своего тела. Голова болела и спать не хотелось. Оставалось только обдумывать случившиеся. Признание Окуясу не показалось ему противным, наоборот. Возможно, он всегда надеялся на такой исход. В голове всплывали воспоминания, связанные с этим человеком, и в них было столько сладкой недосказанности и двусмысленности. До него дошло какой неизбывной была любовь Окуясу, что самому стало дурно. Он перевернулся на спину и закрыл глаза, слушая стук своего сердца. Надеялся, что оно подскажет ему ответ, но оно лишь ритмично отбивало свою мелодию и не давало ни одного повода для нервоза. Думал о том, почему он не разочарован или угнетён, а, наоборот, счастлив как никто иной. Внутренний голос, ставший увереннее, процитировал фразу из какого-то фильма:       "Мы выбираем тех, кто выбрал нас". И Джоске просто не мог выбрать кого-то помимо Окуясу. Не хотел влюбляться ни в кого другого. Эта мысль теплым потоком омывала его душу, и спустя время он смог провалиться в сон. Это было ещё одним осознанием.       Окуясу в это время метался по подушке, словно пытаясь стряхнуть давящие смущение. Нет, он не рисовал в голове ужасающие картины и не представлял как больно будут звучать насмешки от Джоске. Он верил в другое, уже не в такое уж и воображаемое. Верил в то, что Джоске ответит ему взаимностью. Верил, что они даже могут поцеловаться, и от такого Окуясу приглушённо кричал в подушку. Не хватало ещё кота и отца разбудить. Он с нетерпением ждал утра, но в той же степени боялся его до чёртиков. Больше всего Окуясу пугала непредвиденность: вдруг Джоске отшутится? Или он с самого начала не воспринимал признание всерьез? Но всё это было не так уж и важно. Он ведь уже решил, что готов ко всему, так что нет смысла бояться. Он верил, что безоговорочно примет любой ответ.  

 ***

      Наступившее утро принесло с собой странную мысль: "а что делать дальше?". Скорее, это было даже не утро, а день. Над краем неба стояло размытое облаками очертание пятнистого солнца. Оно, достигнув зенита, спускалось по невидимой траектории за горизонт. Где-то за окном мягко гудели машины, раздавались детские и взрослые голоса. И, как бы ни хотелось насладиться мирным существованием этого мира, приходилось вставать. Вставать и думать о совсем других вещах. Для начала умыться, привести себя в порядок, позавтракать и решить, что делать дальше. Джоске сидел за столом и бездумно ковырял вилкой рис с яйцом. Они с Окуясу когда-то его вместе готовили. Воспоминания ночи крутились в голове и не давали спокойно насытиться едой. Томоко, как заметила скучающего сына, хотела было предъявить сыну за то, что ее еда не нравится, но успокоилась, когда Джоске захватил рис губами и уверил, что это не так. - Мааам. - Аааа? - Что ты делала, когда поняла, что влюбилась? Джоске не поднимал тему любви, боясь вызвать болезненные воспоминания у мамы, но сейчас ему нужен был совет. Она немного задумалась и ответила: - Я поняла это, как только увидела его. Помню, как в первый раз подошла к нему и заговорила. Он сразу же посмотрел на меня, и я поняла, что я ему тоже понравилась. А потом... - Хорошо-хорошо, но я о другом. Что ты делала… - Джоске не успел договорить, как его перебила мама. - Если бы я была на твоем месте. Джоске округлил глаза, и Томоко стало всё ясно. Она вскинула брови и сказала: - Ты что, влюбился в кого-то? - Нет! – Глаза Джоске бегали по разным углам. – Я так.., на будущее. Просто хочу знать, что в таком случае надо делать. - Агаа. – Мама натянула на лицо фирменную ехидную улыбку, какую только могли делать члены семьи Хигашиката, и продолжила. - Я дам тебе маленький совет, не вдаваясь в детали, чтобы не травмировать твой первый стыдливый подростковый опыт.       Джоске опустил голову на стол и накрыл ее руками. Почему-то ему стало неловко. - Ну мааам. - Слушай, если ты влюблен – ты должен быть честен. Если тебе есть, что сказать, то говори. Так что, лучше скажи прямо, а не жалей о том, что смолчал на протяжении всей жизни. - Легче сказать, чем сделать. - Знаешь, единственный способ избавиться от страхов – это встретиться с ними. – Джоске поднял взгляд на маму. - Смотри. В Африке есть племя, которое крадет добычу у львов. Они просто подходят ко львам, стаскивают кусок мяса и уходят. У этих людей нет чувства страха.* Джоске начинал понимать. - Понял метафору? У каждого из нас есть свои львы. Томоко могла поклясться, что у Джоске загорелись глаза. Он буквально воспылал решимостью к действию, но спустя секунду сделал безразличное лицо, насколько это было возможно, и сказал: - А. Понятно, спасибо.       Томоко лишь беззлобно хмыкнула, и приказала сыну наконец съесть проклятый завтрак.         В голове стояло две задачи: во-первых, как рассказать об этом Окуясу? Но она быстро решилась – Джоске просто решил позвать Оку в гости с ночевкой. Собственно, с чего это началось, тем же и закончится. Во-вторых, если Окуясу согласиться, то, как найти подходящий момент? Впрочем, эта проблема тоже быстро решилась – такой момент не прогадаешь. Но из всего вытекающего была еще одна проблема: мама могла его заподозрить. После странных разговоров о любви сутра пораньше, приглашение Окуясу в гости в этот же день не могло не вызвать подозрений. Но, к удивлению, мама отнеслась относительно спокойно. Возможно, она просто привыкла к присутствию шумного друга сына у себя дома, так что не стала возражать или приставать с допросами. Она не находила в ситуации ничего подозрительно, по крайне мере, так думал Джоске. На деле же, всё было совсем иначе. От этой женщины ничего не скроешь.       Он позвонил Окуясу по домашнему телефону. Пока шли долгие телефонные гудки, вся решимость Джоске куда-то испарилась. Трубку сняли. - А, привет, Окуясу. Это я. - Привет. Надо признать, голос у Ниджимуры был не менее дерьмовым, чем после похмелья. Видно всю ночь не спал и не выспался. - Придешь сегодня ко мне? Фильм посмотрим, еще чего-нибудь поделаем, как обычно.       Джоске старался делать голос ровным и привычным, но всё равно из-за нервов где-то глотал окончания и тараторил слова. - А, ну, ты точно не против? - Нет, конечно. Я ж блин тебя зову. - Оу, окей. Тогда я через пару часов ближе к вечеру приду, нормально будет? - Шикарно. Давай.       И Джоске, не дождавшись ответа, быстро с громким щелчком поставил телефон на свое законное место. Окуясу на другом конце провода, такой же красный, положил трубку. Сейчас самое главное – не умереть.         Вечер наступил гораздо быстрее, чем можно было подумать. К этому времени с неба начал падать редкий легкий снежок, а вскоре и вовсе все замело. Именно в такую погоду начинаешь понимать всю красоту зимы. На улице стало темно, как в полночь. Ветрено не было, но в домах люди всё равно надевали на себя теплые вещи, грелись у камина, смотрели телевизор и пили горячий чай. Так и Джоске сидел дома, согревая руки о горячую чашку. Ждал звонка в дверь. А когда он раздался, побежал открывать. - Привет, - Окуясу улыбнулся и вошел в квартиру. - Привет – не мог не улыбнуться парень. – Чай будешь? - Да, конечно. На улице дубак. - Хах, охотно верю. Окуясу снимал куртку и ботинки под пристальным взглядом Джоске и немного нервничал. Будто в первый раз пришел в этот дом. - Ну, пошли! - Пошли.         То, что было поначалу, можно назвать актом взаимной неловкости, но со временем всё приобрело привычный дружелюбный настрой. Только фильм он смотрели не лежа на кровати, как обычно, а сидя, не соприкасаясь друг с другом телами. На этот раз это «Назад в будущее» - поистине бесподобное кино. Во время просмотра они перекидывались шутками, смеялись, и от этого просмотр становился еще лучше. Это был фильм, который Окуясу любил смотреть в детстве. Он точно не знает, что в нем нашел, но помнил, как смотрел его по 3 раза на дню. И он до сих пор ему нравился. В нем есть все: и романтика, и приключения, и юмор. Да, это один из лучших фильмов за всю историю кинематографа. Джоске был того же мнения, но в данной ситуации он не особо был заинтересован в происходящем на экране. Всё искал момент для признания и не находил. Когда фильм закончился, они еще немного поговори о своём и, спустя время, их разморило и решили, что неплохо бы улечься спать. Окуясу изъявил желание спать на матрасе, на полу сбоку от кровати Джоске, хотя, впрочем, отвык от такого. В последние их ночевки они засыпали вместе на одной постели, но сейчас это было не «камильфо». Джоске не стал перечить, сам понимал всё, - не меньше стеснялся и нервничал. После произошедшего было сложно притворяться, что они друзья и всё как обычно. Точнее, это было невозможно.       В итоге, спустя несколько минут, как в комнате стало совсем темно и тихо, Джоске сдался. Раз не получается словами выразить то, что так желает огласки, он лучше покажет это наглядно. Сполз с кровати, и лег на матрас рядом с Окуясу, который лежал к нему спиной. В этот момент он понял, что что-то одолевало его тело, но отнюдь не страх – решимость. В голове отдаленно послышалось рычание львов. Отступать было некуда, и он положил свою руку на крепкую талию Окуясу, укрытую одеялом. Как и ожидал, его рука утонула в чужом тепле. Он почувствовал, как его лицо начало гореть. Окуясу не обернулся, но было слышно, как его дыхание сбилось и стало чуть громче.   - Что это? – спросил он, глядя на его руку.         Джоске ничего не ответил. Он прижался к Окуясу телом и коснулся губами его затылка. Вдохнул запах волос, при этом притягивая рукой ближе, и уткнулся в шею. Последовал очень легкий поцелуй. Будто бабочка коснулась крылом опаленной кожи на шее. Окуясу вздрогнул, но не отстранился. Потом еще один поцелуй, и еще. И так продолжалось бы до бесконечности, но Окуясу, осмелев, развернулся к Джоске лицом. Столкнулись глазами, Джоске очертил рукой его шрамированную щеку, потянулся к волосам и зарылся в них. Они не говорили ни слова, ни одного. Но Окуясу без сомнений понял, какой ответ дал Джоске. Слишком уж хорошо они друг друга знали, чтобы не понимать друг друга без слов. Самое место для поцелуя, так оба думали, но его не случилось. Вместо него Джоске прижался своим лбом к чужому и, закрыв глаза, слабо выдохнул в самые губы. У Окуясу задрожали ресницы, и он пустился пальцами легонько гладить лицо Джоске. Очертил линию скул, подбородка, шрам на веке после битвы с Шигечи. Касался нежной кожи за ушами и, в конце концов, зарылся в густые пряди. На секунду в голове мелькнула мысль, что Джоске может переебать за волосы, но, кажется, тот был не против небольшого массажа кожи головы. Джоске что-то удовлетворенно промычал и, наконец, открыл глаза. Напоследок легонько прижался поцелуем к уголку губ Окуясу и опустил голову вниз. Перекинул руку через чужое тело, и шумно, но ровно дышал куда-то в ключицы. Окуясу был слишком поглощен этим, чтобы думать. Хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Что бы они никогда не расставались. Он устроился поуютнее, закрыл глаза и перекинул свою ногу через чужую. Так было удобнее.       И они остались лежать в этой позе, пока свет из-за штор не стал проникать в комнату и озарять ее. И, соответственно, мешать сладкому сну ребят. Окуясу потянулся и сонным голосом заворчал: - Выключи солнце. - Угум.       Джоске абсолютно не изъявлял желания вылезать с теплой и мягкой постели, но еще сильнее не хотел вылезать из объятий Окуясу. К сожалению, все-таки встал и, сонно потирая глаза, ворча что-то себе под нос, пошел в сторону окна, и плотно закрыл шторы. Медленно начал возвращаться в постель, но прежде чем лечь, его руку неожиданно подхватила рука Оку. Он опустил глаза и увидел, что тот смотрит на него с такой любовью, что сердце радостно забилось. И вовсе взорвалось, стоило Окуясу заговорить. - Можно тебя поцеловать?       Джоске бы всё на свете отдал, чтобы чаще видеть лицо Окуясу таким. Он прибрал торчащие волосы за ухо и поцеловал его. Вот так просто, и очень мягко. Когда отпрянул от чужих губ, лег на постель и снова поцеловал, но на этот раз дольше. Поцелуй получился не страстным и не возбуждающим. Он был до боли нежным и по-подростковому неловким. Ознакомительным, надо сказать.       Может быть, это спросонья они не чувствовали ни стыда, ни смущения, но и пусть. Сейчас всё было идеально, и плевать, что потом, когда это будет всплывать в памяти, они будут неумолимо краснеть, признаваясь себе в том, как это было приятно. И, как часто, они будут мечтать это повторить.