так удобнее

      Первоначальной истиной влюбленного становится откровение о самом себе. Чудо этого откровения в том, что оно, как фейерверк, рассекает всю личность, оставляя неизменными только рефлексы, которые возникают на руинах прожитого, прочувственного озарения. В голове витают сотни вопросов, на которые, вероятно, нет правильного ответа. Влюбленный как будто попадает в водоворот, где ему трудно не захлебнуться в сомнениях нахлынувших чувств. Иногда влюбленность может показаться настоящим безумием. Но даже когда все уже решено, и человек встретил взаимность, безумие не заканчивается. Наоборот, оно только начинает разгораться, представая в невообразимых формах. Каждый в той или иной мере знает это чувство.       Все живут под воздействием сильных чувств, которые могут иногда стимулировать совершать нелогичные поступки или рождают в голове еще больше безответных вопросов. Поправочка: не безответных - без правильных ответов. Например, имеет ли место, что называется, пошлость в отношениях? Определенно. Только иногда это параллельные понятия, не имеющие никаких точек соприкосновения друг с другом. На одной чаше весов стоит – облагораживающее стремление отдачи, на другой – дурманящее, почти животное, желание. И имеет ли значение, какая чаша перевесит, если каждый доволен? Нет. Это индивидуальный танец партнёров или что-то еще. Неважно что – главное, чтобы это «что-то» было динамичным, ибо в застое ничего не рождается, не развивается, не узнается. А в динамике, особенно синхронной, открывается возможность проявления лучших качеств.       Но, порой, эти понятия и соприкасаются, точнее, переплетаются, и тогда начинаешь думать, что в этой же самой пошлости есть путь духовного совершенствования. Переплетаются так же, как и изувеченные от мелких ранений, полученных по неосторожности, пальцы. Или длинные волосы на подушке, когда двое делят одну постель. Или язык во всех своих толкованиях. Постигает такое, что не выразить словами, как жаждал, скучал, тянулся к человеку, и тогда эту сердечную тоску выражает язык тела, в своем самом альтруистичном и бескорыстном, но вульгарном проявлении. И, кажется, все раны залечиваются сами собой, а всё тревожащее стирается в небытие этого мира. И дело даже не в стандах, а в присутствии кого-то рядом. Хотя бы на духовном уровне.       Но всего бывает становится мало, и в такие моменты хочется не просто слушать, читать, искать глазами, засыпать рядом, а еще касаться. Даже если это всего легкое объятие, невесомый поцелуй в веко или случайное прикосновение к уху, когда заправляешь за него выбивший из прически локон. Даже такое невинное и по-детски щекотливое действие выбивает из лёгких кислород, и сердце в груди закручивается в клубок из вен и артерий. Думать, а то и говорить, о чем-то большем страшно. Страшно, что сердце не выдержит такого накала и взорвется к чертовой матери, заляпав кровью все простыни, стекла окон и лежачую у кромки постели одежду. До такой степени это изощренно, что в горле пересыхает, а язык немеет от волнения. И все же... В какой-то момент, когда дыхание уже срывается на хрип, а в груди, кажется, ломается что-то важное, все-таки думаешь: что может быть важнее этого? И ответа не находишь.       И хочется думать, что со временем привыкаешь, но уже подсознательно чувствуешь, как с каждым разом отдача становится сильнее. А к такому не заставишь себя привыкнуть. Ты не спишь и не бодрствуешь, а просто медленно умираешь от желания.       И такие искрящиеся жаждой удовлетворения фейерверки свойственны всем возрастам, но в большей степени этим награждены подростки. Если секс людей в зрелом возрасте становится реже, но более осмысленным и основательным, то для юных ребят это способ развлечься и хорошо провести время. Не сказать, что смысла в него не вкладывают, просто он приобретает немного другой характер. Это как первые шаги в сексуальной жизни, которые определяют дальнейшее отношение ко всему, что связано с этой темой. И развиваются они с индивидуальной скоростью.              У Окуясу с Джоске они развиваются с переменным успехом и очень бурным темпом. Порой кажется, что им не хватает времени, чтобы разобраться со своими эмоциями и понять их, но это только кажется. Они очень стараются, и с последующим разом их отношения становятся все глубже и крепче. Джоске с каждой новой встречей влюбляется в Окуясу все сильнее и сильнее. Это видно даже со стороны – они бросаются друг другу в объятия практически одновременно. А затем так же одновременно тянутся к замку на дверной ручке, чтобы остаться наедине в уютной маленькой комнате, запомнившей их голоса. И чем больше времени они проводят вместе, тем их сильнее захватывает этот пьянящий и по-своему очень симпатичный азарт.       Несмотря на эгоистичные и влекущие желания, они всё делали последовательно. Сначала нежно и осторожно, словно спрашивая разрешения. А потом с такой настойчивой и уверенной страстью в движениях, которая способна заставить содрогнуться самое выдержанное сердце. «Вот такой характер у этих ребят», – можно подумать. Правда, дело касалось не только их маленького душного мирка размером с комнату, но и "внешнего" мира. Пугать себя паранойей, дабы не засветиться перед предками, затирать все улики и пытаться делать вид, что всё как раньше - обычная рутина этих двоих на протяжении последних месяцев. И пусть забот прибавилось, как и поводов алеть, никто не хотел что-либо менять в сути происходящего. Они жили настоящим, и это самое настоящее потихонечку, незаметно превращалось в будущее. Поэтому проживать его предстояло так: легко и естественно. Вот почему они частенько задерживались друг у друга в гостях, и играм на плойке, предпочитали еле слышно шептаться за замком.       Не всегда всё было размеренно и планомерно, но всегда это было правильно. Например, верным решением было не скрывать правду от близких друзей. Именно "не скрывать", а не "рассказывать". И хоть они мыслили себе дурной исход, всё оказалось куда проще: большинству было плевать, они не лезли не в своё дело. Только Коичи почему-то слишком лучезарно улыбался, видя как эти двое в шутку бросаются комплиментами. Просто при внимательном взгляде, выяснилось бы, что ребята действительно нашли счастье друг в друге.       Правильным решением также было остаться сегодня у Окуясу на ночь. Правда, у этого были свои недостатки. Из-за отсутствия большого количества мебели, дом не только выглядел пустым, но и эхо, отскакивая от стен, раздавалось с каждой секундой всё дальше по коридорам, лестнице и комнатам, и оседало в сознании. И тут сложности состояли в том, чтобы не разбудить отца и не потревожить кота. Но просто расслабиться, развалиться на футонах, начитаться комиксами и наесться вредной, но вкусной едой это никак не мешало. Но всё остальное в грани дозволенного не входило. Некоторые вещи просто не могли обходиться без свойственного шума, поэтому, как ни странно, полем для сексуальных экспериментов, в большей степени, был дом Хигашикаты. Но, опять же, это было не главным и не единственным. Сексу они всегда предпочитали подурачиться.       Спать они легли гораздо позже того, как погасили свет. Полупустой дом, с не редкими жуткими звуками скрипа половиц и где-то обшарпанной, потрескавшейся штукатуркой теперь не нагонял страх. В ночной тишине, под присмотром заоконных звёзд и обнимающих просветов уличных фонарей, не становилось зябко, наоборот, являлось чувство безопасности и успокоения. И ощущение одиночества не тревожило мозг, наверно, из-за согревающих всполохов-воспоминаний в памяти или осознания того, что в стенах разливается не одно единственное дыхание. Так, они тихонько шептались в уютной тьме, и, казалось, не было в мире ничего важнее этого. Но ответы из темноты со временем становились чуть реже и менее выраженными эмоциональной окраской. Это означало, что кого-то из них клонит в сон. И по отработанному алгоритму, сейчас должен был наступить момент, когда оба закроют глаза и провалятся в небытие, но сегодня что-то пошло не по плану. Джоске, который лежал, чуть прикасаясь щекой к плечу Окуясу, чувствовал, как его тело медленно наполняется теплом, которое плавно распространяется по всему телу в очень ласковом и равномерном объятии. В голове звучали собственные сомнения, но ярче выдвигались уже сказанные ранее вслух слова Окуясу, а в них сомневаться не приходилось. Он уже давно думал об этом. А с того разговора тень заинтригованности не покидала разум Джоске. Он потянулся к чужой шее, сначала легко, а после ощутимо коснулся ее губами и, перебравшись через чужое колено, устроился между ног Окуясу, от чего тот сбросил с себя иней сонливости. - Господи, давай не сегодня. Я спать хочу. - Окуясу сказал это таким тоном, будто бы знал, что такому до́лжно было случиться.       Джоске, незамудренно, проигнорировав слова, спустился по телу, остановил подбородок чуть ниже солнечного сплетения и наклонил голову вбок. - Я хотел тебе отсосать. Вот так спокойно и без прикрас. Красноречивость никогда не была его коньком. - А, окей. Окуясу залился краской, но сказал чересчур обыденно. Будто на автомате. И оба изошлись смехом, приглушая его ладонью. - Быстро ты переобулся!       Окуясу пустил эти слова мимо ушей. До него дошло понимание происходящего, и отдельные части тела начали незамедлительно наливаться кровью. - Серьёзно?! - Да. - Уже спокойнее. - Но, если реально спать хочешь, то давай завтра.       Окуясу помотал головой, давая отрицательный ответ. - Просто неожиданно ты это... - Голос был напряжён из-за возникшей неловкости происходящего.       "Тебя это смущает" - это был не неозвученный вопрос. Обычная констатация факта. Джоске не осуждал, а лишь почитал наступившее чувство, зацепившись на перебое в голосе, выражая понимание. Сам смущался не меньше.       Глаза Оку бегали по лицу напротив, а спустя паузу ответил: - Только тихо. - Это тебе надо быть тихим. У меня рот-то занят будет! - Ты понял, о чем я!       Окуясу, в отместку за то, что Джоске так легко его смутил, начал мягко ударять того по плечам. Волос, особенно вымытых и приятно пахнущих кондиционером, он не смел касаться. Джоске на это лишь прятал лицо в чужом торсе, крепкой хваткой, которая на самом деле была объятием, прижимался к чужому телу и сдерживал смех. А потом услышал тихий, с намеком на неуверенность, голос: - Эй. - Окуясу посерьёзнел, взял лицо Джоске в ладони и направил на себя так, чтобы смотреть в глаза. - Ты это делаешь, потому что я тогда сказал? Голос стал максимально спокойным, таким, каким он обычно бывает, когда Окуясу говорит о чем-то для него самом важном и неравнодушном. И жестикуляция стала тоньше: каждый дрогнутый мускул на лице или легкое поглаживание пальцем горящей щеки имело больший смысловой вес, чем всё, что он делал на протяжении дня, будь то резкие взмахи руками или вычурные движения кистями рук. Джоске уверил его в обратном. - Я делаю это, потому что сам хочу. "Потому что, мы оба этого хотим" - более правильный ответ.       Ускользнул из чужих ладоней, приблизился к лицу Окуясу и поцеловал. Сначала легко, словно касаясь губами хрупкого фарфора, потом жарче. Подержал его за затылок, зарываясь в волосы, подвинул ближе к себе и задвигал губами. Оку бесшумно простонал от удовольствия. Отвечая на поцелуи, он подался вперед, обнял руками напряжённую спину, притягиваясь к Джоске всем телом. Сделал волнообразное движение корпусом, прижимаясь пахом к чужому теплу и, наконец, расслабился. Поцелуй расцепился, но не зрительный контакт. - Ладно... - глухо дышал через рот. - Окей. Джоске буквально воспарил небеса. Помимо приятного предвкушения нового способа удовольствия, он был безумно счастлив и, в какой-то степени горд, тем, что только он один доводит Окуясу до такого состояния. Полурастерянного и до ужаса возбужденного. Но этот салют сладострастных размышлений выражал себя лишь в широкой улыбке.       Джоске напоследок ещё раз поцеловал Окуясу и принялся плавно спускаться губами по всем открытым участкам кожи, очерчивая мышцы. Зацепил губами кадык, опаляя его дыханием, провёл по ключицам и дельтовидным мышцам и, ненадолго, приостановился на затвердевшим от стольких манипуляций соске, немного отодвинув край майки. Прошёлся языком по горячей плоти, услышал над головой тихий скулеж и совсем слабо прикусил его, тут же зализывая и зацеловывая место укуса.       Кинул на поскуливающего Окуясу быстрый взгляд и, почти без усилий, оторвался от раскрасневшейся части тела. Окуясу что-то бормотал себе под нос, а может просто открывал рот в немом стоне. О том, что происходило внизу, можно было судить только по лёгкой судороге, пробежавшей по телу. Джоске двинулся руками ниже, словно художник, вырисовывал на смуглой коже незамысловатые узоры, задрал майку, но не снял. Только примкнул к нижней части живота, опаляя кожу горячим выдохом. Да, Окуясу с некоторым опасением ждал этого момента – уж очень долго ему удавалось контролировать предвкушающую пульсацию, разлившуюся по телу. Джоске чувствовал, как чужая эрекция упирается ему в ключицы через домашние штаны, поэтому, больше не собираясь медлить, оттянул край вещи и приспустил вниз по бёдрам. Окуясу в этот момент что-то неровно прохрипел, но Джоске был слишком увлечен процессом. Прямо через трусы он оставил на головке горячий поцелуй, немного повозил губами по стволу и, в итоге, наконец, снял элемент одежды. Даже прикосновения через слой ткани ощущались для Окуясу неимоверно обостренно. Он лишь старался не кончить слишком быстро, не растечься по простыне довольной лужей, не успев приступить к самому главному. Джоске нежно оттянул крайнюю плоть, очертил выступающие вены и большим пальцем открывшуюся головку, размазывая предъэякулят. Он был потрясен. Столько раз он видел член Окуясу, столько касался, и всё равно сейчас всё воспринималось по-новому. Как бы на пробу он лизнул языком головку и, убедившись, что на вкус это не столь мерзко, сколько пресно и слабо солено, накрыл её губами. Окуясу оттого сильно дернулся, прижимая руки к чужим мускулистым плечам и сосредоточил внимание на том, чтобы не двигаться бедрами слишком резко в приятный жар рта. Пытался не издавать звуков, но от чужих ушей приглушённые и задержанные выдохи не нашли укрытие. Точнее, нашли, но в чужом сердце.       Джоске, казалось, пытался делать всё как видел в порно (другого-то источника информации у него не было): втягивал щеки, поворачивал головой, совмещал минет с движением руки и хотел было взять глубже, но рвотный рефлекс этого не позволял, и после каждой такой безуспешной попытки, выпускал орган изо рта, чтобы вдохнуть желанной капли кислорода, но только на секунду, и снова возвращался к прерванному занятию. Да и судя по реакции Окуясу, всего было достаточно. Пару раз сдавленно всхлипнув, Джоске вынул член изо рта и перешёл на ласки всей длины, размазывая губами и языком обильно выделившуюся слюну с примесью смазки. Прошептал: - Ну, как оно? Джоске будто бы издевался. Выдержать его хриплый от возбуждения голос сейчас не представлялось возможным. Каждая буква ожогом оседала в сознании, доводя до пожара, от которого спастись, в общем-то, не хотелось. Окуясу ощутимо погладил ногой бок Джоске, явно давая положительный ответ. Он бы озвучил его, но язык обмяк и не поддавался. И глазами бы не смог донести. Он старался не смотреть вниз. Знал, что если опустит взгляд на то, как темноволосая макушка двигается в такт ощущений, то незамедлительно умрет.       Джоске поднимаясь к головке, ласкал языком уздечку, и в такт движениям оглаживал руками всю предоставленную ему на истязания область, распространяя по телу новую волну восхитительного зуда. Словно игра на фисгармонии: одно касание пальцем клавиши значило не много, но при совмещении с другими, создавалась мелодия, нагонявшая на истерзанную душу неописуемое волнение и восторженность. У Окуясу от такого в глазах плыло, а вверх по позвоночнику пробежала щекотка. Руки, всё ещё лежавшие на плечах, одно из которых было украшено символической звездой, не сильно впивались в кожу, наставляя на нужный темп. Незаметно подкрадывались маленькие заряды тока, которые только и ждали, чтобы пуститься по нервным окончаниям, доводя до судорог и искр перед глазами, и, собственно, оргазма. В моменте, мышцы заискрились в сладостном напряжении, и через пару секунд пришло долгожданное блаженство. И пусть Окуясу старался не шуметь, всё же позволил себе пару последних секунд слабости, вскинул бедра и на выдохе прохрипел ублаготворенный стон. Но как резко он начался, так же быстро и стих, – хотя в его порыве чувствовалось что-то такое, что заставило ненадолго позабыть обо всём и отдаться последней отхваченной и, одновременно, самой высшей из возможных секунд наслаждения. Его послевкусием было распущенное голосистое дыхание, иногда сбивающееся на тональность выше. Руки на плечах ослабли, и Джоске высвободился из их плена, а после перелёг в привычную позу. Стоило бы поискать, чем вытереть всё это новшество. - Ну, так как оно? - Проглотил кашель и повторил ранний вопрос. Стоит сказать, что дыхание Джоске тоже было сбивчивым. Он не рискнулся сейчас на поцелуй, так как губы и подбородок были измазаны в вязкой жидкости. - Это было… - Глотнул кислород, расплылся в удовлетворенной улыбке и прикрыл глаза. – О как это было… Прямолинейно, не речисто, зато честно. - Я надеялся на более развернутый ответ.       Джоске утянул с пола грязную футболку Окуясу и ею же вытер слюну с губ и сперму с чужого живота. Всё равно её уже стирать пора. - Где ты такому научился? - Хочешь сказать, веет профессионализмом? - На самом деле, Джоске воспринимал реакцию Окуясу как похвалу, оттого невольно уголки губ поднимались, образуя милые ямочки на щеках.       Тяжёлый воздух развивался, уступая место расслабленной и приподнятой атмосфере. - Ну, мне не с чем сравнить. Но если тебе это льстит, я считаю тебе пора организовать мастер-класс по отсосу! - Ты дурак совсем! Джоске слабо толкнул Окуясу в плечо, на что тот лишь рассмеялся, представляя лазурным глазам свои, с мелькающими солнечными бликами. Нет, лучи не проникали в комнату, ведь рассвет еще не наступил. Солнце светило в нём самом. Джоске тысячу раз в этом убеждался.       После хохотания, Окуясу решил всё же спросить: - А тебе как?       Джоске немного задумался над ответом, и выдал его чистой монетой. - Да в целом нормально. На вкус странно, но пойдет, если тебя это волнует. Непривычно в общем, но в каком-то смысле, это даже приятно.       У Окуясу что-то ёкнуло в груди. - Хочешь, тебе сделаю? Джоске на это лишь укрыл себя одеялом, положил голову на близлежащее плечо и оставил на нем ласковый поцелуй. - Утром. Я устал. - А меня значит разбудил! Ловлю на слове.       Отвоевав одеяло, Окуясу развернулся к Джоске лицом и крепко обнял, на что получил взаимность. В согревающей темноте раздались последние на сегодня слова, несущие в себе весьма точное, но смешное определение. - Ой, знаю! - Джоске даже голову приподнял. - На вкус как тот сыр, который мы ели у Тонио. Только посоленее. - Чё?! Ха-ха, не-е-е. Не может он быть таким сладким. - Не этот, а тот, который мы ели на прошлой неделе. Сладкий был в какой-то жиже, а этот сухой. Он нам ещё жесть пресным показался. Тонио тогда сказал, что мы ничего не понимаем. - А-а-а. Похоже на правду. - В Окуясу проснулся его черный юморист. - Не было желания откусить? - Ты еблан!? - Честно, Джоске ожидал, что Окуясу выкинет что-то подобное. - В следующий раз так и сделаю! - Ха-ха!       И на этом "ха-ха", весь словарный запас закончился. Он был лучшей точкой их маленького диалога, а больше говорить-то особо и не хотелось. Джоске клонило в сон, а Окуясу с невыносимой жаждой ждал рассвета, перебрасывая взгляд то на подрагивающие ресницы своего парня, то на трещинки на потолке. Но до его наступления, точнее, до наступления сна, можно было позволить себе напоследок насладиться розовой эфирной красотой этой ночи. Напоследок запечатлеть в картотеке памяти образы, осязания, звуки, запахи и всё это стало бы завершающим аккордом его сердечной мелодии. И, чтобы однажды, когда станет совсем одиноко, со вздохом, порождающим предчувствие вечного умиротворения, послушать эту мелодию снова.