Nebula / Туманность

Глава 4. Притяжение / Attraction

      Малфой знал, что там — за пределами Мэнора — есть мир, о котором он не имеет ни малейшего представления. Обрывки чужих воспоминаний, рассказы матери и Пожирательские рейды не давали того, что ему было нужно: не раскрывали истину в полной мере. Если бы Драко отправился на учёбу в Хогвартс, стал бы он тем, кем является сейчас? Или школа чародейства и волшебства воспитала бы в нём нечто иное? Люциус взрастил в нём чувство превосходства над маглорождёнными, но совместил это с ощущением ущербности и неполноценности, увечности и уродства. Нарцисса одарила сына заботой, научила кровной магии, ритуалам и множеству иных магических навыков, за которые он, бесспорно, был благодарен. Тёмный Лорд — первый из привилегированных — возвысил его в чужих глазах. Волан-де-Морт назвал его «лучшим творением Люциуса», «чудом». Юный наследник рода Малфой прежде не мог рассчитывать на подобную милость. С ним считались, ему давали слово, с ним обращались как с равным. Драко всё ещё не заслужил одобрения и признания отца, но Лорд даровал ему то, чего парню так не хватало. Именно по этой причине он готов был оставаться в рядах Пожирателей, проливать грязную кровь и быть идеальной деталью в едином механизме упивающихся смертью. Его порок — «особенность» — конечно, имел значение, но Волан-де-Морт нашёл в этом нечто важное и притягательное. Драко отправлялся в рейды, выходил во внешний мир и мог его ощутить. Вот только чувствовал он лишь хаос, страх и запах крови. Ничего светлого. Ничего подобного Гермионе.       С момента её заточения Малфой открыл для себя то особенное, ради чего хотелось начинать новый день. Её память стала глотком свежего воздуха. Теперь он тоже знал, как ощущалось тепло закатного солнца поздним вечером в лесу; какими нежными бывали лепестки цветов с каплями влаги после дождя; как пахла сырая земля и лесные травы; как звучал Большой Зал в Хогвартсе и сколько там ароматов; какими забавными бывали студенческие посиделки, и какая какофония из чувств, музыки и ароматов царила на Святочном Балу. Знал. Теперь Драко знал и Гермиону. Её упорство и смелость, отчаяние и слёзы, ревность и любовь. Тепло её кожи и мягкость пушистых волос, биение сердца, преисполненного надеждой. Было бы глупо отрицать очевидное: она его интересовала не как пленница. Ему хотелось коснуться её, изучить. Драко рисовал в воображении черты её лица: быть может, у неё пухлые губы и вздёрнутый нос кнопочкой, а может её губы тонки, а нос картошкой. Он не знал, но жаждал выяснить. Узнать, изучить, сблизиться, исследовать… Он мог продолжать этот список бесконечно. В тот последний раз, когда Малфой прижал пальцы к жилке на её шее, что так отчаянно билась пульсом, ему в действительности хотелось поднять руку выше и очертить лицо пленницы, пробежаться подушечками пальцев по коже и нарисовать новую карту её облика. Малфой изучил таким образом только мать и домовушку. И больше никого. Разве что статуи да гипсовые бюсты, но это всё не то. В этом маленьком списке лиц, оживших на кончиках его пальцев и отпечатавшихся в памяти, он хотел бы «видеть» Гермиону. — Гермиона Грейнджер, — шёпотом перед сном, смакуя на вкус её имя. Оно немного рычащее и будто бы тяжелое, вовсе на неё не похожее. Не вяжется с тем обликом, который Драко придумал.       У неё грязная кровь — факт, который неизменен. Касаться её не ради приказа — измена. Самому себе, Лорду, устоям чистокровных. Но ему этого так хотелось, что внутренности сводило. Он из древнего рода, ему нельзя обращать внимания на подобную чернь. Как бы его не любила мать, такого интереса она ему не простит. Никто не простит. За связь с маглорождённой его мог ожидать только один исход — смерть. В действительности за некоторыми Пожирателями числились подобные грешки: насильно взятые ими маглы или маглорождённые волшебницы, которых обесчестили и убили. Драко никогда не хотел иметь ничего общего с подобными «историями». Тёмный Лорд мог закрыть на такое глаза, приняв это за вольность, развлечение, вознаграждение за труд. Название не имело значения, лишь то, что за этим скрывалось в действительности. Малфой помнил стоны и крики, мольбы и рыдания, которые не раз долетали до его чувствительного слуха из Подземелий, когда кто-нибудь из Пожирателей решал «поразвлечься»; или же, когда кто-то входил в кураж во время рейда и быстро расправлялся со своим внезапным возбуждением. В памяти Драко отпечатался этот мерзкий запах: мужское возбуждение, дикий страх жертвы и металл крови. Эти три составляющих никогда не менялись. И он обещал себе, что не станет «животным», что в его благородной и чистой крови не зародится ничего подобного. Но всё вовсе не так просто, как ему казалось изначально.       С желанием тела всё было понятно. Это решаемо и не ново. Возьми он насильно чёртову Грейнджер и никто, вероятно, даже не заикнётся о неправильности происходящего; открой ей свою душу и прими её в своё сердце — вот тогда не сносить головы. Драко предполагал исход подобной истории, и мысли в его разуме путались, превращаясь в клубок шипящих змей из-за обилия противоречий. В его грудной клетке отчего-то горело странное чувство, имени которому он ещё не дал. Это было временами неприятно и тяжело, порой скорбно. Названия не было, но в действительности ему и не требовалось обрамлять чувства в слова. Столько граней невозможно уместить в нескольких буквах. Драко Малфой разрывался изнутри, оставаясь чертовски спокойным снаружи. Его маска снобизма не давала трещин, но всё рано или поздно заканчивается, любая система сбоит, если в ней есть ошибка. Его ошибка именовалась Гермионой Грейнджер.

***

      Гермиона возненавидела одиночество: оно сводило её с ума. Она слушала своё дыхание — это был самый яркий звук в помещении — и кричащие внутри её головы мысли им оказалось нельзя заглушить. Грейнджер ждала появления Драко, ей хотелось увидеть его вновь, убедиться в собственной правоте: в том, что ей не померещилась брешь в его равнодушии. Но парень не приходил. К ней вообще больше никто не заглядывал. Одиночество снедало её, делая время бесконечным. Между днём и ночью не было разницы: в её камере одинаково темно в любое время суток. Наколдованный люмос становился развлечением. Так она и сидела под мигающий свет, вызываемый её волей. Простейшая магия и её личный кошмар. Кирпичная кладка, холод и вспышки света, чередующиеся с тьмой или же мерным свечением. Ей необходимо двигаться, чтобы жить, а здесь она застыла. Грейнджер порой кричала в пустоту, чтобы просто остановить ужас, творящийся в её разуме. Тревога подстёгивала, заставляя образы появляться один за другим перед её внутренним взором. Наконец-то она начала понимать Рона: уж лучше мерное перечисление имён погибших и трагедий, настигших Магический мир, но никак не эта тишина. Даже радиопомехи были бы отрадой. Но Гермиона осталась один на один с самой собой, и это оказалось худшим из того, что ей приходилось переживать за всю жизнь.       Она часто обводила узор из шрамов, складывающийся в её сознании в буквы. «Грязнокровка», — персональный подарок от Беллатрисы, который никогда не позволит ей забыть своё место. Грейнджер сотни раз обвела тот пальцами и тысячи раз мысленно пожелала ведьме Блэк отправиться в адское пламя. Гермиона в своём «горела» каждую секунду заключения. И её разум нередко занимали мысли вовсе не о Гарри, Роне, их плане и спасении мира.       Она думала о Драко, и её особое влечение к нему лишь увеличивалось с разлукой. Не иметь возможности видеть его стало новой мукой для неё. Ей хотелось знать, почему он не приходит. Есть ли в этом её вина или это очередной коварный план. Грейнджер не хотела принимать сыворотку правды, но судя по тому, как она ощущала время, скоро к ней должны нагрянуть с подобным визитом. Она скорее умрёт, чем выдаст друзей. Как ей исполнить свою волю, Гермиона не знала. Однако всё равно пообещала самой себе, что не будет сдаваться ни зельям, ни пыткам, ни магниту туманных глаз Драко Малфоя.

***

      Гермиона проснулась из-за скрежета — дверь, спустя неизвестно сколько времени, наконец, отворилась. К ней пришли гости. Однако сонливость исчезла сразу, как она осознала, кто к ней пожаловал. Полумрак камеры разрезал тусклый свет из коридора. Силуэт, представший в дверном проёме, не мог принадлежать Драко. Мужчина. Высокий. Сильный. Страшный. — Вам сюда нельзя, — писклявый голосок всколыхнул возникшую тишину. Грейнджер подскочила на ноги, а маленькая домовушка материализовалась посреди её камеры. — Да что ты говоришь, низшее магическое отродье, — усмехнулся нежданный гость. Мужчина сделал несколько шагов вперёд, и у Гермионы волоски на руках встали дыбом от ужаса. Походка присущая хищнику, рассчитывающему на добычу; тому, кто только входит в охотничий раж и примеряется сделать удар. Его голос. Этот низкий рычащий тембр. Оборотень. — Нарцисса Малфой дала чёткое указание, — вновь завела свою песнь маленькая эльфийка, и Грейнджер медленно отступила, стараясь держаться позади единственного создания, которое в этот миг, похоже, на её стороне. — Беллатрису ты пропустила, — съехидничал мужчина, чуть склонившись. Он будто готовился к броску. Гермиона зажгла небольшой шар света, и тот осветил помещение. Дверь всё ещё была открыта: маячила призрачной надеждой на спасение. — Беллатриса Лестрейндж прошла с господином Драко Малфоем. — Ну, а мне насрать на драгоценного слепого ублюдка, — в горле говорившего зародилось звериное клокотание. — Если я хочу брать девку, то возьму её без разрешения его величества аристократической задницы. Грейнджер похолодела: внутренности скрутило в противном спазме, а по коже прошёлся мороз. Нет и ещё раз нет. Ей это послышалось. — Покиньте помещение, — уже более высоко и нервно выкрикнула домовушка. — У меня был тяжёлый день, малышка, — оборотень приблизился и встал перед эльфийкой. — Орденовцы неплохо проредили ряды моих ребят. А месть не то блюдо, которое я люблю подавать холодным. Сечёшь, о чём я? Гермиона сделала несколько шагов назад, пятясь к стене, и это не укрылось от дикого взгляда, которым наградил её гость. Его лицо было покрыто засохшими брызгами крови, а когти на руках, которые девушке удалось разглядеть, выдавали его звериную сущность — подобное присуще только тем, кто рождён от крови оборотня, а не обращён и болен ликантропией. — Смею представиться перед тем, как мы начнём, — он оскалился, дико улыбнувшись и оголив острые клыки. — Фенрир Сивый.       В тот же миг он метнулся вперёд, но домовушка оказалась быстрее — она отбросила его магией. Удар об стену — громкий звериный рык в ответ. Грейнджер бросилась к двери, обогнув эльфийку. Нужно попробовать хоть раз: такой шанс возможно больше не представится. Разбежавшись, она впечаталась в магический барьер с такой силой, что её швырнуло на пол как тряпичную куклу, выбив весь воздух из лёгких. Перед глазами на мгновение почернело, и девушка потерялась в пространстве. В ушах шумело, но она всё равно слышала звуки борьбы, которые вскоре стихли. Тихий вскрик боли соединился со звуком разрываемой плоти. Гермиона никогда не сможет это забыть — то, как когти Фенрира полоснули маленькую эльфийку. У Грейнджер ещё мерцали всполохи перед глазами, когда она повернула голову и увидела, как крохотное тельце оседает на пол, а белоснежная прежде сорочка пропитывается алой кровью. — Нет, — выдохнула потерянно, осознавая, что она к этому причастна. Из-за неё пострадало невинное создание. Слёзы сами набежали, и солёные капли скатились по щекам. Гермиона за это себя не простит.       Фенрир тем временем подошёл к ней и пнул: тяжёлый кожаный сапог больно врезался в бедро. Грейнджер собралась и попыталась вскочить, но лишь осела обратно в приступе головокружения. Магическая блокада не прошла бесследно — её мутило, а тело не подчинялось. — Ловко ты решила улизнуть, — его веселье выглядело слишком преувеличенным. — Только вот очень зря. Толку то от этого ноль. Твоя грязная кровь не позволила тебе пройти. Какой подарок для меня, детка. Я как раз хотел перепачкаться в этой крови. И в тебе. Полностью. Гермиона содрогнулась. Его фигура вдруг полностью заслонила свет, а её обоняния коснулся запах мокрой псины. Тошнотворно. На ней рванули блузку, опрокинули на спину, и шершавые мозолистые руки с интересом прошлись по её телу. Противно. Одна ладонь надавила на шею, перекрыв кислород, другая спустилась вниз, обрекая на отчаяние. Ширинка джинсов поддалась, но сама Грейнджер нет — она ёрзала, пытаясь справиться и скинуть с себя эту громадину. Однако оборотень будто и не замечал прилагаемых ею усилий. К внутренней стороне бедра прижалось его возбуждение — Гермиона обнаружила, что едва ли может кричать. Она вскрикнула, но голос подвёл, обратившись в несчастное шипение. Онемение страха распространялось слишком быстро. Сбросить мужчину с себя, ударить, уничтожить — то, чего она жаждала. Руками Грейнджер принялась молотить насильника, стараясь бить изо всех сил, но тот даже не сдвинулся с места. — Какая строптивая, — Фенрир в открытую насмехался над нею, — люблю таких. Мужчина отпустил её шею, дав кислород, но сразу же после этого со всей силы ударил по лицу наотмашь. Голова Грейнджер мотнулась в сторону, вкус крови зацвёл на языке, половина лица загорелась болью — он рассмеялся. — Для таких как ты умереть подобным образом должно быть честью. — Гори в аду, — прошептала Гермиона разбитыми губами, не оставшись в долгу. Джинсы всё ещё были на ней, пусть и оставались расстёгнутыми — это давало надежду. — Только если с тобой, — его когти впились во внутреннюю сторону её бедра, и ткань рванула вслед за движением кисти. Он разрывал остатки одежды, ранил беззащитную кожу и открывал её всю, заставляя девушку сжиматься и давиться слезами. Грейнджер никогда не испытывала такого стыда, ужаса и унижения. Ей вдруг захотелось, чтобы Беллатриса вернулась и продолжила пытать её. Что угодно, только не это. Шершавый язык заскользил по её шее — Гермиона вновь попыталась оттолкнуть Сивого, вдавив ладони в его плечи, но тот лишь перехватил тонкие запястья и впечатал её руки в пол так, что те болезненно заныли. Вскоре она почувствовала ещё кое-что — влагу под ладонями. Осознание того, что это натёкшая кровь домовушки, привело её в исступление. У Грейнджер внезапно прорезался голос, и она завизжала от ужаса, плача и крича, и умоляя. Девушка дёргалась, ёрзала, но ничего не могла сделать. Фенрир зарычал рядом с её сонной артерией, почти царапая изящную шею клыками: — Ещё один звук и после этого для тебя всё только начнётся. Я укушу тебя и обещаю, ты выживешь. И это будет хуже смерти. Гермиона застыла: её взгляд застилала пелена слёз. Ей нужно сделать хоть что-то: что-то, на что она пока способна. И единственное, что пришло ей в голову, выкрикнуть последнее и отчаянное: — Драко! Глупо. Самый глупый поступок в её жизни.       Рык, которым Сивый наградил её в ответ, являлся прямым тому доказательством. Оставшаяся ткань белья была отброшена тут же — звон пряжки ремня прозвучал похоронным маршем. Грейнджер видела в свете всё слишком чётко: и мускулистое тело, покрытое волосяным покровом; и когтистые пальцы, запачканные кровью; и чужую эрекцию. Люмос погас, подвластный её воле. Сумрак, царивший в помещении из-за слабого света из коридора, оказался спрятан во тьму, когда она закрыла глаза. Лучше этого не видеть. Жаль, что она всё ещё ощущала вонь оборотня и чувствовала все его прикосновения. Фенрир схватил её за бёдра и придвинул ближе к себе для удобства — он пристраивался. Тошнота подкатила к горлу Гермионы: всё так и закончится. Как же мерзко.       Однако странный булькающий звук и хрип, донёсшийся до её слуха, оказались чрезмерной неожиданностью. Тело рухнуло на неё, и горячая кровь покрыла её обнажённую кожу. Грейнджер открыла глаза — в дверном проёме стоял Драко, направивший волшебную палочку вперёд. Он убил его. Он убил Фенрира, перерезав магией ему горло. Без слов. На одной чистой воле. Её затрясло от облегчения, смешанного с отвращением. Гермиона всхлипнула, а после в голос зарыдала. Она дрожащими руками пыталась спихнуть с себя отяжелевшее в раз тело, но это всё никак не удавалось. Девушка просто скользила в чужой крови, задыхаясь от ужаса. Давление пропало — Малфой левитацией откинул с неё труп. Он подошёл и замер рядом с нею, дрожащей и нагой. — Домовушка, — еле ворочая языком, прошептала Грейнджер, — мертва? Драко не ответил, вместо этого он отошёл и присел рядом с маленьким тельцем, будто чувствовал — его зовёт смерть. — Нет, — голос Малфоя был равнодушным и скупым на эмоции.       Он начал колдовать, и Гермиона воспользовалась ситуацией, чтобы забиться в безопасное место. Угол показался наилучшим вариантом: она вжалась в каменную кладку, прижав колени к груди и обхватив их руками. Так девушка и сидела, чуть покачиваясь, пока Драко занимался тем, что отнимал у смерти очередную душу. В этот раз он почему-то решил, что это будет правильно. Малфой меньше всего хотел сейчас обращать внимание на Гермиону. Он совершил непоправимое: убил одного из приспешников Тёмного лорда. За такое по головке не погладят. Сердце эльфийки трепыхнулось, и Драко влил в неё ещё немного своей энергии, радушно делясь и исцеляя. Грейнджер была ранена. Он чувствовал в этой кровавой какофонии аромат её крови, тончайшей ниточкой влёкший его. Малфой отличал сотни нот запахов, но этот почему-то обозначился для него сразу: ещё с того момента, как он впервые его учуял, исцеляя пленницу после пыток. Домовушка моргнула, сиплое дыхание вырвалось из едва сросшейся грудной клетки. — Сможешь трансгрессировать? — спокойно уточнил у буквально воскресшей Драко. — Да, хозяин, — тяжёлый медленный ответ. — Свободна. С тихим хлопком эльфийка растворилась в воздухе, оставив после себя лужу крови, что она потеряла прежде.       Гермиона зажмурилась. — Ты её спас, — солёными от слёз губами говорить было больно. Ранки с запёкшейся кровью вновь трескались, а соль лишь подливала масла в огонь, усиливая боль. — Я спас тебя, — Малфой приближался к ней. Она слышала его неторопливые шаги, и те набатом отдавались в её груди. Драко наступил на клочок её блузки и замешкался из-за недоумения: что же ему помешало. В результате раздумий он откинул неопознанный им предмет носком ботинка, а после замер перед Грейнджер. Судя по тому звуковому представлению, что парень застал из коридора, пленница осталась без одежды. Девушка сжалась перед ним так, словно он мог узреть её наготу; что ещё хуже, будто он был таким же, как Фенрир, словно его стоило также бояться. Равнять их так низко. Гермиона старалась дышать тише и незаметнее, ей хотелось исчезнуть. Стыдно. Страшно. Одиноко. На неё внезапно упала мантия — Малфой просто стянул её со своих плеч и отбросил в её сторону. Равнодушно. Методично. Будто ему было плевать. — Вероятнее всего ты не одета. Прикройся, — холодно сказал он, явив тем самым акт добродетели. — Зачем ты помог мне? — Грейнджер куталась в мантию, и ей в состоянии аффекта на самом деле было всё равно, почему Драко сделал то, что он сделал. Однако тишина убивала её сильнее, чем пустые разговоры. Малфой некоторое время молчал, оставляя девушку без ответа. И Гермиона подняла голову, устремила свой взор на него и встретилась с его закрытыми веками. Драко закрыл глаза. Он молча стоял перед ней, и на его лице не было ни единой эмоции. — Потому что ты позвала меня, — в итоге сказал парень едва слышно. Сердце Грейнджер сжалось в груди от тоски: и по несбыточному своему чувству, и по утраченной гордости. Потому что сейчас, сидя перед ним, будучи обнажённой под мантией, единственное, чего она вдруг возжелала — это оказаться в иллюзорной безопасности, в его объятиях, в его руках. Страшно и желанно. Ей не хотелось, чтобы её трогали в данный момент, но при этом она жаждала быть защищённой в кольце надёжных рук. Противоречиво и так глупо, что за саму себя стыдно. Она снова смутилась. — Ты смежил веки, — её тихий голос прозвучал громко во вновь возникшей тишине. — Разве это не то, чего ты хочешь? — Малфой неожиданно направил на неё палочку. — Тем не менее, мне нужно исцелить тебя. Можешь встать? Гермиона облизала разбитые губы, и, шипя себе под нос, поднялась на ноги. — Что-то ещё? — Шёпот отражался от стен. Она сильнее запахнула мантию, не обращая внимания на собственную боль.       Драко произнёс стандартные диагностические чары, а после приблизился к ней вплотную. Он снова ощущал тонкий чуть заметный в общем «месиве» аромат её кожи, и жар, исходивший от неё. В присутствии Малфоя её тело начинало петь иначе: температура будто подскакивала, подгоняемая гормонами. Его пальцы скользнули ей на шею, очертив синяки, оставленные Фенриром. Грейнджер вздрогнула: — Откуда ты знаешь, где именно… — Простые медицинские чары, — спокойно ответил Драко. Парень отнял руку, а после приступил к исцелению: он провозился с шеей довольно долго, хотя основная проблема была ниже. Возможно, он медлил, чтобы дать пленнице время привыкнуть: к его присутствию, к прикосновениям, и к новой реальности, в которой девушка оказалась после всего пережитого. Когда его волшебная палочка прижалась к ключице, а после настойчиво сдвинула ткань вбок, Гермиона не выдержала. — Нет, — её дрожащие пальцы обхватили запястье Малфоя, отчего тот поморщился. — Не заставляй меня применять силу, — Драко звучал безразлично и от этого чуть надменно. — Чары указали мне на твои раны. Твоё жалкое тело меня интересует меньше всего, поверь. — В прошлый раз ты исцелял меня, не прикасаясь, — огрызнулась Гермиона, несмотря на то, что её сердце сделало кульбит и приземлилось в районе желудка. — В прошлый раз не было риска заражения ликантропией, — сказал он, в точности спародировав её недовольный тон.       Грейнджер убрала руки и, решившись, скинула мантию с плеч — та водопадом чёрной ткани грузно рухнула на пол. Девушка убеждала себя: он всё равно ничего не увидит. Однако Гермиона не учла одну деталь: сама она будет всё видеть и чувствовать. Это, вероятно, даже хуже. Алые полосы от когтей пересекали её грудь, уходя к пупку, местами обрываясь на боках. Зрелище было не из приятных. Она чуть склонилась и оглядела свои ноги: внутренняя сторона бёдер испещрена мелкими и глубокими бороздами. При этом всё её тело измазано чужой кровью. — Убери с меня эту грязь, — голос Грейнджер чуть подрагивал от подступивших слёз. В памяти в ту же секунду всплыло всё, что происходило ранее: тяжесть тела, вонь, прикосновения. — Эскуро, — тихо произнёс Драко, и по коже девушки прошлась освежающая волна, стеревшая все последствия кроме ран. Волшебная палочка зависла над грудной клеткой Гермионы, не касаясь кожи. Малфой едва слышно бурчал заклинание на латыни, пока Грейнджер слышала только своё дыхание и биение сердца. Кожа покрылась мурашками; пришлось признать очевидное: даже в таком состоянии Драко её волновал по-особенному. Так, как никто до этого. Никто и никогда. Волшебная палочка достигла живота — там раны затягивались медленнее. Жжение от регенерирующих тканей чередовалось с ужасающим желанием почесаться. Гермионе пришлось сжать руки в кулаки, чтобы избежать соблазна.       Драко присел перед ней на колени — Грейнджер забыла, как дышать. — Он не заразил тебя, — заключил парень в итоге. Несколько секунд спустя он сделал глубокий успокаивающий вздох и продолжил процедуру, стараясь не реагировать на близость. Безусловно, его интересовала Гермиона. И да, он хотел бы коснуться её, но не при таких обстоятельствах. Не так. Облегчение сочеталось с виной. Чувство предательства не покидало его: Малфой убил одного из приспешников Тёмного Лорда; он выбрал грязнокровку вместо «брата» по оружию. Однако осознание того, что пленница жива, вызывало в нём чувства, которые полностью перекрывали страх за собственную жизнь. Гермиона, которая любила лесные маргаритки и плакала из-за разбитого сердца на Святочном Балу, не заслуживала подобной участи: быть насильно взятой оборотнем на полу, а после растерзанной. В действительности где-то в глубине души Драко понимал, что этого, вероятно, никто не заслуживал. Однако приказы Волан-де-Морта и следование истинам чистокровного общества на тёмной стороне чрезмерно принижали в его сознании маглов и маглорождённых волшебников — хотя даже с ними он бывал порой справедлив и добродетелен. Верно. Добродетель. Это связано с его честью. Не с велением сердца. Ему просто стало жалко несчастную девчонку. По крайней мере, эта ложь самому себе во спасение.       Малфой резко поднялся на ноги — Грейнджер вздрогнула и отшатнулась, из-за чего врезалась спиной в холодную стену. — Уже всё? — нервно спросила она, переминаясь с ноги на ногу. Мантия продолжала лежать на полу, и ей очень хотелось снова оказаться скрытой ею. — Остальное не смертельно, — Драко поджал губы и щёлкнул пальцами. Подвластная его магии мантия взлетела на чужие плечи. — Оставляю тебя наедине с самой собой. Домовушку пришлю за телом. Он направился на выход. Как и в прошлые разы: молча и решительно. Гермиона представила, как парень уходит и никогда не возвращается; как она остаётся здесь одна, сходит с ума, обрастает плесенью и покрывается пылью за ненадобностью. Сыворотка правды — это и шанс выбраться, и обещанная кара. И только в её руках возможность отсрочить это событие. — Стой, — простая фраза превратилась во вскрик. Малфой замер, а Грейнджер рванула вперёд, чтобы остановиться ровно позади него. Близко, но не прикасаясь. — Пообещай мне одну вещь, — она нервно облизнула губы, и те напомнили о том, что их не исцеляли. Должно быть такая мелочь действительно, по мнению Драко Малфоя, слишком незначительна, чтобы применять магическое воздействие. — Ты — пленница, — его тон сделался раздражённым и властным. — С чего бы мне давать тебе обещания? — С того, что у меня тоже есть последняя воля, — слова сами вырвались и погрузили их в тягостное молчание. Они оба знали, чем для неё закончится это заключение, эта война. Маглорождённая должна умереть — истина, с которой Драко не должен спорить. Подобные ей являются ошибками магии, ужасным пороком смешения волшебной и магловской крови, выразившейся в конкретном человеке спустя несколько поколений, а то и эпох. В мире живых ей не место. Её время чертовски ограничено, как бы Малфой не мечтал о сближении. Гермиона Грейнджер обречена. — Чего ты хочешь? — удручённо вздохнул он, и в его голосе проскользнуло лишь на миг сожаление, смешанное с бесконечной усталостью, словно парню невыносимо проходить через это. На лице Гермионы блеснула слабая победная улыбка. — В следующий раз, когда мы встретимся, — она сделала паузу, утяжеляя значимость своих слов. — Ты будешь на моей стороне. Драко нахмурился в непонимании. Грейнджер была умна — это он совершенно точно уяснил из её воспоминаний, но что это за требование такое, парень понятия не имел. — Зависит от обстоятельств, — процедил Малфой сквозь зубы, но даже эта малость являлась для девушки олицетворением надежды. — О, и последнее, — Гермиона выровняла дыхание, чтобы успокоиться, но это давалось ей с трудом. — Спасибо, что пришёл.       Его сжавшиеся кулаки и потяжелевшая вмиг атмосфера отогнали любую вероятность продолжения общения. Драко резко продолжил путь и вылетел в коридор, громко хлопнув дверью напоследок, чтобы, не сбавляя шага, направиться к себе в покои с одним единственным желанием: больше никогда не возвращаться в эту камеру, к этой девушке, которая одной фразой зажгла тепло в его сердце. Насколько же ценна невинная благодарность и как давно Малфой её не слышал от кого-либо, кроме неё. В прошлый раз это тоже была она. Всегда она. На поляне усыпанной лесными маргаритками, на пиру в Большом зале, на Святочном Балу — всюду. Везде Драко ощущал её на каком-то необъяснимом уровне: чувствовал её взгляд, интерес, магнетизм. Что она с ним сделала? Во что его превратила?       Её крик. Его имя. Знакомые нотки насилия в воздухе и ярость, захлестнувшая Малфоя, обернулись смертью для Фенрира. В тот момент, когда Драко услышал её зов на лестнице, ведущей в подземелья, внутри него что-то оборвалось и застыло на пару секунд, а после разлилось жаром по телу и вспыхнуло неведомым пламенем. Кто-то трогает то, что принадлежит ему. Его пленница. Его задание. Его Гермиона Грейнджер. Как теперь объяснить это Волан-де-Морту?

***

      Нарцисса Малфой влетела в покои сына, срывая блокирующие двери чары. Драко встретил её холодным и сосредоточенным. В помещении всё как обычно, ничего не свидетельствовало о том, что над парнем вскоре будет вершиться суд. Пышущая гневом женщина мгновенно перешла на крик: — Что всё это значит, Драко Люциус Малфой?! Срочное собрание Ближнего круга. И по поводу чего? Ты совсем обезумел? Убить Фенрира, когда ничего незаконного он не совершил! Туманность очей Драко, будто бы опасно блеснула, когда тот устремился к матери. Парень поравнялся с ней и остановился прямо перед Нарциссой, которая от страха и беспокойства едва могла себя контролировать. — Задание, допрос, наша миссия превыше всего, — его голос взвился под потолок. Он чеканил слова и даже не обращал внимания на то, что наступает на женщину, заставляя ту пятиться. — А этот ублюдок решил, что имеет право посягнуть на то, что ему не принадлежит. Ключ к Поттеру. Он едва не погубил нам всё дело! Миссис Малфой совсем растерялась: она смотрела на решительность и гнев сына и не могла поверить, что это её обычно равнодушный и отстранённый ребёнок. Что зажгло в нём такую бурю? Несколько секунд назад он был холоден, а теперь пылал и даже не думал о том, как очевидна для материнского сердца причина столь яркого явления. Её сын боялся лишиться чего-то, что посчитал для себя важным. Боже, как же она страшилась этого дня, и вот он наступил. Драко избрал свой путь. К несчастью, тот был явно отличным от их идеалов. — Чтобы там не случилось, — её руки мягко накрыли напряжённые плечи, — я всегда на твоей стороне. Потерять сына? Нет, Нарцисса никогда не сможет отказаться от своего ребёнка: в тот миг, когда она прижала его новорождённого к груди, она дала себе обещание защищать его во что бы то ни стало. — Тогда не стоит заставлять Лорда ждать, — парень сделал глубокий успокаивающий вздох и постарался очистить разум, хотя это давалось с трудом. Там, как и в его сердце, мелькала Гермиона Грейнджер. Мать взяла сына под руку, и он смог запрятать огонь в незримые глубины души: туда, куда Волан-де-Морт не сможет добраться. Как он надеялся, никогда.       Они вышли из комнаты вместе. Нарцисса всегда была предана ему: единственная поддержка и опора в этом жестоком мире порядков чистокровных. Драко любил свою мать, но, вероятно, существовал и иной вид чувств, делающий его безрассудным. С недавних пор он делал слишком много вещей ему несвойственных, и что печально: впервые за долгое время ощущал себя живым.

***

      Ближний Круг собрался в Главном зале: длинный стол, знакомые мрачные лица, Нагайна и Лорд, восседающий во главе. Волан-де-Морт поднялся навстречу вошедшим: его змеиное лицо с алыми глазами выразило непонятную эмоцию, которую можно было охарактеризовать, как смесь восторга с весельем и скрытым гневом. Нарцисса сжалась внутри, готовая к любому исходу. Драко высвободил свою руку из крепкой хватки матери, и её ледяные пальцы царапнули его рубашку. Парень был на собрании без мантии — непозволительная дерзость. Однако ему самому, похоже, плевать на эту деталь, демонстрирующую его неповиновение. — Драко, — начал Тёмный Лорд, широко улыбаясь, растягивая белые тонкие губы в якобы счастливый оскал. — Какие необычные новости мы получили. Неужели ты убил нашего доброго друга Фенрира Сивого? Наследник семейства Малфой молча кивнул. Среди Пожирателей разошлись шепотки, отражающиеся от стен, — они создавали неприятный фоновый шум, осуждающим эхом звуча со всех сторон, словно ввысь поднялся рой потревоженных пчёл с нескончаемым жужжанием. Драко стоял перед Волан-де-Мортом, пока позади него мать нервно заламывала пальцы. — Нарцисса, — Люциус поднялся со своего места и отодвинул соседний стул для жены. — Присядь. Мелькнувшая в глазах мужчины тревога скрылась за надменной маской: за любимую женщину он, безусловно, боялся больше чем за сына. Это не укрылось от Драко: малейшие колебания магического фона родителей и изменения в манере общения он считывал с малых лет. — Матушка, займите своё место рядом с отцом, — холодный тон голоса ничуть не выдал волнения. Драко собран и спокоен, хотя в глубине его души и плещется океан негодования.       Тёмный Лорд вдруг рассмеялся: среди Пожирателей смерти раздались подобострастные смешки. Нарцисса, медленно отступая, направилась к мужу, периодически посматривая на сына. Однако тот даже не поменял позы: его прямая спина и взор, устремлённый в туманную бесконечность, остались такими же, как и прежде. Нагайна сползла со стола и двинулась к парню, чтобы вскоре обвиться клубком вокруг его ног. Драко ощущал ужас матери: её магический фон жаркой волной достигал его, заставляя напрягаться. Его мир — это кромешная тьма, основанная на чувствах. Осязание, обоняние, слух, вкус и магия — его единственные проводники. И сейчас, когда его ноги кольцами обвивала змея, а Пожиратели гулко посмеивались в холодном помещении, пока его родители сходили с ума от беспокойства, он ощущал какофонию, которая говорила лишь об одном — об опасности. Волан-де-Морт приблизился к нему и проговорил, едва не задевая губами его ухо: — Каков мотив у данного проступка? Только Лорд мог назвать убийство проступком. Драко равнодушно ответил: — Фенрир пятнал честь Пожирателей, совершая надругательство над грязнокровкой. Такие поступки, конечно, не новы, однако пленница является ценной для наших будущих планов. Лишить её жизни — плевок в лицо вам, Повелитель. Нам важна информация, которая ей известна, было бы неправильно не воспользоваться тем, что она буквально у нас в руках.       Парень почувствовал вторжение в свой разум и спокойно впустил туда Тёмного Лорда. Волан-де-Морт погрузился во тьму чужого восприятия: он ощутил металл крови, запах оборотня, грязь и желание; услышал крики жертвы. Однако ничего более. Драко Малфой виртуозно открывал нужные двери в своём сознании, демонстрируя лишь то, что необходимо. Кусочки его памяти сложились в верную картину, показав выгодную ему сторону происходящего. Никаких слов Гермионы. Ни его имени, произнесённого во имя спасения; ни её последнего желания. Даже намёка на их общие воспоминания из разума Грейнджер. Тёмный Лорд быстро потерял интерес к происходящему: он покинул сознание парня, легко мазнув по его плечу рукой в ободряющем жесте. — Люциус, — чуть шипящий голос Волан-де-Морта был тих, но, тем не менее, гулко разошёлся по помещению, заставив названного расправить плечи и вытянуться в тугую струну. — Твой сын не перестаёт удивлять и радовать. Каждый из вас должен быть настолько предан нашему общему делу и философии, что отвращение вызывать должен сам факт прикосновения к носителям грязной крови. Сношаться с ними — высшая степень омерзительности. Фенрир совершил ошибку, за которую поплатился. Пленница умрёт тогда, когда придёт её время. Пока она нам ещё может быть полезна. Драко, займи своё место за столом. Пожалуй, — он выдержал паузу, оглядев собравшихся, — пришло время отправить кого-то за мальчишкой…       Драко медленно шёл, гордо задрав подбородок. Он знал, где находится стол, и где восседают его родители, но это было сложно. Нагайна ползла рядом с ним, тихо шипя. Удивительно, но парень никогда не боялся этой змеи: даже тогда, когда та разрывала на части тела жертв. Было в ней что-то равнодушное и холодное, что откликалось в его душе. Подойдя на близкое расстояние к столу, юный наследник рода Малфой протянул вперёд руку, и его тут же ухватила за пальцы крошечная ладошка — домовушка аккуратно подвела молодого господина к нужному месту. Драко сел за стол, и собрание продолжилось, словно не было внепланового убийства. Он не мог понять, почему Волан-де-Морт не стал извлекать из него истину, выпытывать правду.       Пальцы Нарциссы сжали его колено под столом. Женщина всё ещё пребывала в шоке: она едва не потеряла своего ребёнка. Те минуты, что Тёмный Лорд шерстил память её сына, Миссис Малфой сжимала свою палочку до побеления костяшек, готовая вмешаться. Облегчение невероятной лавиной тепла накрыло её — ей всё ещё сложно поверить, что кары удалось избежать. Драко, ободряя, сжал её руку, и на губах Нарциссы зацвела блёклая улыбка, которую парень никогда не сможет узреть. Волан-де-Морт внезапно прервал свою речь о важности поимки мальчика-который-выжил и вновь обратился к семейству Малфой: — Ах да, как только опросите пленницу, применив веритасерум, доложите мне обо всём. Вероятно, после этого её жизнь не будет иметь никакого смысла. Внутри Драко всё похолодело: сердце ухнуло с немыслимой скоростью куда-то вниз. Гермионе Грейнджер только что вынесли смертный приговор и он, скорее всего, приведёт его в исполнение. — Да, Повелитель, — всё, на что его хватило. Гермиона Грейнджер после допроса должна умереть, он и так тянул непозволительно долго. Нельзя совершать столько ошибок, если не имеешь сил их исправить. Но как объяснить это своему сердцу?       Драко Малфой находился на собрании Пожирателей Смерти, а разумом на поле лесных маргариток, где тёплые лучи солнца ласкали кожу, а слух воспринимал шелест листвы и заливистый смех маглорождённой девочки, которая выросла в смелую и умную девушку. Девушку, чью жизнь он должен оборвать. Волан-де-Морт блеснул алым взглядом в сторону парня, но тот не мог этого заметить по понятным причинам. Туманность очей Драко едва не заволокло иной пеленой: пленом воспоминаний. Парень оборвал самого себя, заставив думать о будущих рейдах и поимке Избранного. Однако на сердце у него было неспокойно: та нить между ним и пленницей, что соединила их, уже стала красной и судьбоносной.