Глава 15. Троянский конь
4 апреля 2023 г., 23:00
broken iris - a new hope
guano apes - close to the sun
На невысоком резном столе в центре комнаты стоит открытая бутылка огневиски, блюдо с кухни, наполненное фруктами и тарталетками с икрой, и одна единственная книга. Фолиант, толстый и увесистый, раскрыт где-то на середине, а по ровно пропечатаным строчкам водит пальцем девичья худая рука. Старый кабинет зельеварения выглядит далеко не так, как его помнил Дазай: в последний раз он был здесь с дядей лет пять назад. С тех пор из кабинета исчезли парты, котлы, а заваленные книгами шкафы теперь редели старыми и никому не нужными учебниками, а также оборванными пергаментами. Здесь больше не было атмосферы искусства зельеварения, а зеленоватый свет из окна с видом на Черное озеро только добавлял мрачной атмосферы. Дазай также подмечает золотые подсвечники и зажженные на них свечи — единственный источник света в этой полутемной комнате. В мгновение он сканирует взглядом всех присутствующих: кто-то располагается на кожаных диванах, уютно разместившись на подушках, кто-то — стоит у окна, негромко перешептываясь, а одна девушка возвышается над толстенной книгой во главе стола, прямо напротив двери. Но как только за порог ступает Дазай, все в этом старом классе замолкают, обращая на него свои удивленные взгляды. Его фигура утопает в свечении, и в этот момент Дазай выглядит, как явление чего-то божественного, появившегося из ниоткуда, но так гармонично вписывающегося в атмосферу старого кабинета. Словно он вернулся на своё место, словно он должен был быть в этой тьме с самого начала. Тени оглядывают его с головы до ног, как диковинное животное, как фантастическую тварь, но не все из них так ошарашены; привыкли, точно привыкли уже к мысли о том, что Дазай однажды должен был войти в эту дверь. Появиться здесь. Этот момент настал. — Мизуки, солнце, ты опять под обороткой? Мы уже поняли, что ты очень хочешь Дазая, можно без этого? На лице Осаму не отражается ни единой эмоции. — Ты идиот? По-моему, тебе уже хватит пить, — вздыхает Цудзимура, отрываясь от книги. Она выпрямляется, поправляя зеленый перстень на пальце. — Значит, ты всё же пришёл. Все в этой комнате одеты в черные мантии. Обычные, школьные, но на них нет маркировки факультетов — впрочем, Дазаю они и не нужны. Каждого из этих людей он знает в лицо. Ширасе и Юан устроились в обнимку на диване, рядом с ними — Анго, поправляет нервно свои очки и то и дело отводит взгляд. Мизуки, высокомерно наблюдающая за каждым движением тела Дазая, а позади неё у окна Сакура и Эйс. Последний, кажется, очень недоволен, что нежеланный гость отвлек его от важного разговора с девушкой. — Мне что, уже пошутить нельзя? — Помолчи, Джион, — шипит Каджи, сидящий рядом с ним на втором диване. Он хватает бутылку с виски и отставляет на другой конец стола, подальше от нахохлившегося кудрявого рейвенкловца. А справа от них сидит последний член Теней, который моментально вызывает в Дазае приступ злости. Широ. — Какая интересная компания, — тянет Дазай, наигранно улыбаясь. — Что-то вы не очень дружелюбные. Я же всё-таки ваш гость. Дазай мог представить, кто именно окажется в этой комнате, но Джиона здесь увидеть он не ожидал. Сильнее он бы удивился, если бы здесь был Тачихара. Он же так дружен с Чуей. Он так часто ошивается с ним, с его друзьями. Он целовал Чую. И он — один из Теней. — Садись, — Цудзимура указывает рукой на пустое кресло напротив себя. Сама она остается стоять, и не выглядит сейчас такой встревоженной и агрессивной, какой была в коридоре пару дней назад. Спокойна и расслаблена — совсем как всегда. — Не надо считать нас какими-то убийцами, преступниками или всемирным злом. Мы открыто приняли тебя к себе, и ни один человек в этой комнате лично тебе ничего не делал. — Ты подменяешь понятия, Цудзимура, тебе не кажется? Я напомню: ты пыталась заверить всех, что это я отравил Чую, потом — ударила ни в чём не виновного Ацуши в моем обличии. Ты подставила Акиру, и чёрт бы с ним, но он напал на моего дядю. А теперь Элис. Я ничего не забыл? Дазай садится на кресло, вальяжно откидываясь на спинку. Палочка, которую он сжимал в кармане, остаётся там же, а руки с серебряными кольцами расслабленно опускаются на подлокотники. Он уверен, что никто из Теней ничего ему не сделает — Дазай им нужен. — Слушай. Все они живы и здоровы, даже Чуя, который каким-то магическим образом вдруг стал для тебя важен. Знаешь, почему он ещё жив? Она даёт Дазаю мгновение на ответ, но тот только легонько кивает, побуждая её продолжать свою мысль. — Потому что иначе ты бы сюда не пришел. Разве я не права? Дазай наблюдает за взглядом отливающих сиренью глаз. Он правильно понял, сразу заговорив с лидером — как бы Цудзимура не утверждала, что они лишь школьный клуб, тайный, но не предоставляющий опасности, с чем он бы поспорил — все остальные члены Теней не предоставляют такой важности, как она. У неё есть цель и амбиции, и ради этой цели Мизуки идёт по головам. — Зачем я вам? — Я думала, мы уже решили этот вопрос. Ты — чистокровный маг, Дазай. Имеющий за собой древнюю родовую историю, власть, статус, влияние, не только в Хогвартсе, но и в Министерстве. — О, ясно, только зря ты приписываешь мне заслуги моего дяди, — ухмыляется Дазай. — Стоило пригласить именно его в ваш милый кружок. Джион хихикает, запихивая в рот тарталетку. — Ха, только представь, как органично здесь бы смотрелся Огай Мори. Халявные оценки по зельям… отсутствие домашки… красота! — Мечтать не вредно, — Каджи пихает его в бок. Дазай бросает взгляд на парней и скользит дальше. На бортик дивана уселась Сакура, теребящая в руках прядь волос, а рядом, положив ладонь ей на плечо, столбом стоял Эйс с самым довольным выражением лица. Жадность читается в его глазах, в морщинках в уголке рта от ухмылки, от того, что эта девушка принадлежит ему. Не то, чтобы сам Дазай когда-либо претендовал, и именно поэтому эта ревность и нежелание делиться так веселит его. Эйс всегда был похож на человека, который будет сгребать все драгоценности под себя, а потом сидеть на них, как дракон, шипя на остальных. Даже если эти вещи — или люди — не предоставляют для него малейшей ценности. Главное, что это не достанется никому, кроме самого Эйса. Дазай насмешливо выгибает бровь: его собственничество по отношению к Чуе никогда бы не дошло до такой степени. Он сам не любит делиться тем, что принадлежит ему, но ревновать к каждому столбу — верх идиотизма. Как сильно, оказывается, Эйс не уверен в себе; а сколько пафоса льется из него, сколько напускной значимости, и Дазаю хочется засмеяться и опустить до человеческого уровня его вздутое эго. Как будто его хоть когда-то волновала эта сука Сакура. Тонкие пальцы Осаму тянутся к блюду с фруктами в центре стола. Он хватает дольку мандарина и закидывает в рот. За его действиями следят все девять человек, так серьёзно и напряженно, что Дазаю хочется разбавить эту пародию на строгое собрание хоть чем нибудь — возможно, залить тут всех Агуаменти и уплыть восвояси, — потому он улыбается, забирая ещё кусочки фруктов с подноса. — Какие сладкие мандарины, неужели на кухне нашли? Невероятно. Кста-а-ти, через месяц уже Рождество! А вы своей милой компанией прямо здесь будете праздновать? Сбитые с толку школьники переглядываются. Цудзи вскидывает бровь, но она тоже не понимает, к чему это было сказано. А Дазаю весело — Дазай проверяет их границы и терпение, а ещё пускает пыль в глаза, отвлекая от важного. Никто не знает, чего от него ожидать и каким будет его следующий шаг. — Может, ты хочешь выпить? У меня тут есть отличное лекарство от всех проблем, — тянет Джион и тут же получает по рукам от Каджи. Бутылка огневиски одиноко покоится на своём месте. — Налей лучше мне, — кривит губы Широ. Осаму не реагирует на фразу бывшего вратаря своей команды. Не моргает даже глазом; потому что иначе, ему кажется, не сдержится, заткнет петрификусом или чем-то похуже. Он не вспыльчив, как Чуя, но одно только лицо этого человека напоминает о той ситуации, и это самое лицо хочется разбить. Широ смелеет в обществе своих друзей, чувствуя, что сейчас Дазай не скажет ни слова. Он и правда не скажет. Но это не даёт Широ никаких гарантий безопасности. Ни один из Теней не смеет пререкаться с ним без команды «фас» от Цудзимуры. Знают ли эти люди, ради чего им нужен Дазай на самом деле? Не дружбу ведь водить они с ним собрались, а если так, то начинать с угроз и клеветы точно не стоило. Что она им наобещала? Горы золота, место в министерстве при отце? Неприкосновенность? Безопасность? Анго поднимается со своего места, снова поправляя очки двумя пальцами. Его спина, как и всегда, ровная-прямая, и весь он такой же уверенный и серьёзный, как Цудзимура — Дазаю хочется смеяться в голос. Что ж, если они решили поиграть во взрослые игры, Дазай выйдет из этой партии победителем. Ему ничего не стоит попросить Мори об услуге, но он тянет, не соглашается, выясняет, на какие крайности готовы Тени Цудзимуры, чтобы получить желаемое. Как много они готовы дать взамен на голос в политических выборах. Дазай сам не хотел бы подставлять маму Чуи, отчасти понимая, через что эта женщина прошла. Чуя немного рассказывал о ней и своих проблемах во взаимоотношениях с мамой — и, конечно, как близкий для Чуи человек, Дазай не хочет его расстраивать и предавать. Может ли Дазай согласиться поддержать такого человека, как Сора Цудзимура, если при таком варианте он получит достаточно информации о Тенях и внутренностях этого клуба? Может ли он поддержать оппонента Фуку Накахары, если есть риск обидеть Чую и подорвать его доверие, но выиграть в этой войне против опасных для жизней школьников игр Цудзимуры? Дазай просчитывает также тот вариант, при котором он не соглашается ни при каких условиях, принципиально. Тогда он потеряет источник информации и весь свой прогресс, которого достиг к этому моменту, а также ему придется сделать упор на защите как минимум троих человек одновременно. Это не то, чего он хочет добиться встречей с Тенями, поэтому такой вариант отметает сразу. Анго встает по правую руку от Мизуки и, взмахнув палочкой, заставляет исчезнуть со стола все посторонние предметы. Теперь Дазаю нечем занять руки, и он, обиженно надув губы, снова разваливается в кресле, как будто находится в собственной комнате. — Мы ждём твоего решения, если ты не понял, — Мизуки складывает руки на груди. — Я не услышала ни да, ни нет, поэтому — Дазай, я повторю в последний раз. Присоединяйся к нам или исполни одну просьбу. Они готовы умолять? Что ж. — Допустим, что я получу взамен? Ты ведь знаешь, как работают сделки, Цудзимура? — ухмыляется Дазай. Интересно, о чём думает, например, Ширасе? Анго? Не потеряла ли Мизуки ещё авторитет в их глазах, будучи вынужденной выпрашивать голоса за своего отца? — Знаешь, деньги меня не интересуют, как и обещания твоего отца. И твои тоже. У вас, конечно, невероятно уютно, все такие гостеприимные и умные люди, — Дазай с насмешкой бросает взгляд на парочку блондинистых слизеринцев, а потом переводит на Джиона. — Вы все наверняка так дружны, но я, вообще-то, не собирался вступать в ваши ряды борцов за справедливость, или как вас там? Неважно. — Значит, отказываешься от членства? — Именно так! Не впечатляет. Есть предложение получше? — Ха, да ты нужен здесь только ради выгоды, будто ты не понимаешь. Нам ничего не стоит подставить тебя вновь, и даже директор тебе не поможет, — кисло шипит Широ, явно недовольный исходом переговоров. Дазай бросает колючий взгляд на него, мечтая убить этого человека одной мыслью. Цудзимура, впрочем, совсем не оскорблена его вставкой; она думает несколько мгновений и расплывается в недоброй улыбке. — Информация, — говорит она, считывая каждое движение глаз Дазая. По заинтересованному блеску она понимает, что ей стоит продолжить, и она выкладывает на стол свой козырь. — И неприкосновенность Чуи Накахары. Кто-то шумно выдыхает. — Что? Пальцы Дазая несдержанно дергаются, и это единственное, что выдает в нем эмоцию. Он удивлен — как, впрочем, и сами Тени. — Мизуки, что это значит? — восклицает Широ. — Я не трону его. И никто из нас не тронет. Тебе не нужно быть членом Теней, чтобы защитить его, но и одной просьбой к Мори ты не откупишься. Нам нужна поддержка, как от твоего дяди, так и от тебя, а ещё — молчание. — Ты с ума сошла? Думаешь, обещания достаточно? — теперь возмущается Эйс, но все вопросы пресекает Анго. — Непреложный обет. Вы оба дадите обет — это честная сделка. Кабинет погружается в тишину. Анго уже начинает думать, что зря сказал это, что одной фразой спугнул Дазая, и теперь они останутся ни с чем и им придётся использовать заклинание забвения. Он снова поправляет и без того идеально сидящие очки, хмурится и косит взгляд на Цудзимуру. Девушка выглядит уверенной в своих словах, и даже возможность заключить обет, наказание за невыполнение которого — смерть, не страшит её. Дазай поднимается с места. — Я согласен. Цудзи довольно улыбается, когда он неспешно обходит диваны по кругу, направляясь к ней. Осаму останавливается в двух шагах от невысокой девушки, смотрит в глаза своим пустым взглядом — он ни капли не отталкивает Цудзимуру, наоборот, в её фиалковых радужках играет радость, воодушевление, словно она наконец получила желаемое. Что-то похожее на восхищение и трепет видит Дазай, но никак не может сопоставить, на что похожи эти эмоции. Он уже видел у кого-то такой взгляд, и эти странные светлые глаза Мизуки выглядят так знакомо — но он не может понять. Анго встаёт между ними, держа наготове свою палочку. Цудзимура поднимает правую руку, и Дазай обхватывает её своей, стискивая худое запястье. Она касается пальцами его бинтов и даже легонько проводит по ним, будто бы в нежном жесте. Девичьи пальцы обнимают крепкое предплечье в ответ. Палочка касается своим кончиком сцепленных рук, и их оплетают золотистые тонкие нити. — Обещаешь ли ты, Мизуки Цудзимура, что предоставишь Дазаю любую информацию, которую выяснят Тени и которая поможет в деле с убийствами чистокровных магов? — начинает Сакагучи, обязывая обоих участников произнести клятву. Каждое их слово будет закреплено новой золотой нитью обета. — Обещаю, — уверенно говорит Мизуки. — Обещаешь ли ты, что ни при каких обстоятельствах не тронешь Чую Накахару, не причинишь ему вреда и не предпримешь попытки его убить? — Обещаю. Вокруг крепко сжатых рук оплетаются цепи заклинания, нерушимые, связывающие их магической клятвой. — Хорошо, — Анго переводит дыхание. — Осаму Дазай, обещаешь ли ты предоставить помощь и поддержку от тебя лично и от твоего опекуна Мори Огая в сторону Мизуки и её отца Соры Цудзимуры? Тени внимают каждому слову, что льются из уст фигур перед ними. Ширасе переглядывается с Юан, и в глазах обоих — неверие. Неужели Дазай и правда так легко подставился? Неужели Дазай и правда согласен на такие невыгодные условия, только бы защитить несносного Чую? И сейчас, каким бы рискованным не было это решение, уже поздно делать шаг назад. — Обещаю. — Обещаешь ли ты хранить молчание обо всём, что узнаешь из уст Цудзимуры, и не делиться полученной информацией ни с кем? — Обещаю, — повторяет Осаму, не сводя потемневших глаз с лица напротив. Анго убирает палочку, и заклинание растворяется, впитывается в их тела. Поглощается и остается терпким привкусом на корне языка, напоминая, в чём они посмели поклясться. Дазай первым отнимает свою руку. Теперь эти самые руки скованы цепями. Он не сможет рассказать об опасностях ни Чуе, ни Мори, никому. Он обязан поддержать Цудзимуру, и если не сделает этого, когда потребуется — обет убьёт его в тот же миг. Мизуки вздергивает подбородок, не сводя взгляда с беспристрастного лица Дазая. Она не отходит ни на шаг, молчит, будто ждёт чего-то, и стоит так достаточно долго, чтобы остальные Тени начали шептаться. — Раз уж мы теперь вынужденные коллеги, — Дазай поднимает уголок губ. — Рассказывай. Всё, что знаешь.***
Три месяца. Такой короткий срок для того, чтобы оказаться, в конце концов, проигравшей? Среди тонны старинных и древних книг, которыми так богата школьная библиотека, а особенно — запретная секция, ради доступа к которой Мизуки пришлось очень постараться — среди толстенных фолиантов, полных различной информации, нужной не было совсем. Ничего. Ни слова. Она искала здесь уже сотню раз, но никогда не находила того самого. Родовая библиотека в материнском доме включала в себя в пять раз больше книг, чем во всем Хогвартсе, но даже там необходимых оказалось всего две. И те обе у отца. Он хотя бы пытается что-то сделать. Он старается ради тебя. — Замолчите, — шипит едва слышно. Будто её может кто-то услышать — нет, точно не ночью в запретной секции. Зачем она здесь? Ни в одной из этих книг нет ответов на её вопросы. Она не знала матери, но сейчас ей как никогда хотелось попросить совета. Посмотреть в глаза — отец говорил, они такие же, фиалковые — и спросить. Что мне делать? Она представляет светлые волосы мамы, которые видела на картинах, и разговаривала она только с её портретом, единственной оставшейся от неё частичкой в этом мире. Представляет, что он так нежно и инфантильно промолвил бы её розовыми губами — такова наша доля, моя милая Мизуки. Смириться? Вот твой ответ, мама? Кончики пальцев пробегаются по очередным корешкам книг. Одна, мохнатая, как паучья лапка, неприятно мажет по бледной коже, но Цудзимура не боится пауков, не боится и других тварей, фантастических и не очень. Книга, увесистая и шершавая, ложится в её ладони. «Магические свойства проклятий: анималистика и темная магия». Бесполезно. Ради смеха она бы подарила такое настольное чтиво Джиону — с его отвратительными оценками по уходу за магическими существами такие труды ни капли не помогут, зато кислое выражение лица точно её обрадует. С тихим вздохом она убирает книгу обратно на полку, не пролистав ни страницы. В последнее время её ничего не радует. Никто. Каким бы хвостиком за ней не бегал Анго, он её счастливой не делает. Такую дочь ты хотел воспитать, отец? У неё было всё — деньги, власть, уважение, друзья, даже последователи, которые шли за ней, как за лидером. Любящий отец, готовый исполнить любые капризы дочери. Всё, кроме времени. Всё, кроме любви, которая ей оказалось недоступна. Цудзимура могла бы сказать, что не нуждается ни в чём, но тогда бы солгала. То, что даже властью постичь невозможно, что даже за самые огромные деньги нельзя купить — вот чего она желала. Она не боялась ничего. Ни один грех из тех, в которых она купалась уже по шею, ни один из тех, что окружает её по сей день, и среди теней в особенности, ни один не пугал Мизуки. Она боялась только смерти. Она так привыкла к теням, что встречала, как давних друзей. Они стали её инструментом, её продолжением правой руки, но даже они не решили тех проблем, ради которых Цудзимура шла по головам. Но ещё не конец — далеко не конец. Она чувствует, что грядет шторм, слышит завывания ветра, треплющего её голубые потускневшие волосы, а может, это снова тени, что обманывают, шепчутся за спиной, царапают когтистыми лапами. Может, это они снова толкают её в спину, а Мизуки может только размахивать руками, покачиваясь на краю пропасти и пытаясь удержать равновесие. А может, её обманывают и в этом, и ветер — лишь сквозняк из-за приоткрытых створок библиотечных окон. За ними — черное небо, беззвездное, пустое, как мгла в её душе, такое же черное, как силуэты за спиной. Она не видит их, но знает, что они там. Они прячутся от неё, играючи показываясь лишь иногда. Дразнятся. Ты умрешь, умрешь, умрешь, Мизуки — хохочут они в унисон. Даже твоя мать умерла ради тебя, — шелестят сухими ветками, — твоя мать послала нас защищать тебя — и как же ты благодаришь? — Заткнитесь. Заткнитесь. Замолчите. Я не хочу вас слушать. Я не хочу слышать. Ты уже знаешь исход, не так ли? Палочка в руке скрипит от хватки, с которой Цудзимура её держит. Если бы она только могла избавляться от этих непрошенных комментариев и советов, если бы только она могла пожить спокойно ещё немного. Её никогда не слушают. Книга, которую Мизуки забирала неделю назад из запретного раздела, тоже возвращается на свое законное место. Бесполезно. — Горите вы в аду, — слетает с губ усталое. Мы уже. И ты с нами. Ты тоже с нами. Она качает головой и вылетает из библиотеки, не заботясь о том, что громче обычного хлопнула дверьми. Плевать — никого здесь нет ночью. Никто из старост не дежурит. Её тошнит от этих ехидных слов. Её тошнит от самой себя. Какое заблуждение, считать, что она может найти способ. Какое заблуждение — даже любовь, на которую она не способна, которую она не может никогда получить, не имеет на неё даже права — даже это неизведанное чувство не в силах помочь. Чудесное, светлое, которое умеет только резать сердце лезвиями в клочья, напоминая, что ей не принадлежит этот человек. Все, кто говорят о любви, как о благословении, лгут. Всё это гнилая ложь. Она вылетает из замка, и тяжелая мантия развевается за её спиной, будто сами тени гонятся по пятам. Нет, те, хитрые, всегда рядом. Холодный морозный воздух ударяет в лицо, раскидывая волосы по плечам, а ноги в одних легких туфлях утопают в снегу. До совятни Цудзи добирается за считанные минуты, не замечая ни поглощающей её паники, ни отдышки от бега — с самой библиотеки не останавливалась. Руки краснеют, но холода она не чувствует. Поднимается по каменным ступеням и заходит в высокую башню, продуваемую всеми ветрами. Ты не убежишь от себя, Мизуки — снова мантрой в голове. На подкорке. Под кожей. Она знает. В совятне ночью гораздо шумнее; птицы вылетают на охоту, бодрствуют, чистят свои перышки и хлопают крыльями. Филин отца гордо восседает на своём законном месте, недовольно брыкая лапкой с привязанным пергаментом — Цудзимура сгибает руку в локте, и сова планирует вниз, цепляясь когтями за предплечье девушки. — Какой ты капризный, Форас, — негромко говорит она, почесывая обиженную ожиданием птицу. Мизуки отвязывает пергамент и раскрывает его; филин, ухнув напоследок, поднимается в воздух и вылетает из совятни на поиски пропитания. Отец прислал письмо — в нём одно лишь имя. Следующая жертва. — Инсендио, — она сжигает клочок пергамента прямо в руке, сжимая до тех пор, пока пальцам не становится горячо. Потемневшие фиолетовые глаза наблюдают за пеплом, опадающим с её ладони на чистый белый снег, пачкая его. Мизуки кажется, что это её чёрная кровь.***
Шотландию широкими шагами покрывает зима, укутывая снегом широкие поля, верхушки деревьев и острые пики башен. Дорога, ведущая в Хогсмид, припорошена снегом, а поверхность Черного озера уже покрылась тонкой коркой льда. Чуя прикрывает створки окна, поеживаясь от холода: вид напоминает ему ту историю на пятом курсе, когда они с Дазаем буквально чуть не прокляли всю школу из-за их вылазки в Запретный лес. Он усмехается себе под нос. Сейчас, когда он сам стал чуть постарше, когда все тайные ходы в замке изучены, а каждая неизведанная вещь объясняется не жуткими страшилками, которыми его пугал Дазай, а простой магией — эти детские воспоминания кажутся такими светлыми и невинными. В каждом из них всё происходящее казалось таким странным и интересным, и Чуе с его любопытством всегда хотелось добраться до правды. Эта невероятная сила и желание разгадать загадку до сих пор горела в нём — потому, наверное, Накахара не отступается от их тайного расследования. Он давно не виделся с Йосано, но знает, что какую-то часть информации Дазай ей рассказал. Наверняка сейчас он выясняет что-то ещё. Или бездельничает, хлопая глазками и выпрашивая списать у подруги домашнее эссе по истории магии — от него можно ожидать чего угодно. — Чуя, иди сюда! — зовет Тачихара. Они располагаются на его кровати, обложившись бобами из Сладкого королевства, фруктами и пирожками, которые Тачи стащил с кухни, а ещё — сливочным пивом. Свет в комнате приглушен, создавая уютную атмосферу: гриффиндорцы всегда ценили дружескую и семейную обстановку, и сейчас тоже постарались над ней. Не только ради главной новости от Чуи, из-за которой они здесь собрались, но и потому, что давно не устраивали подобных посиделок. На кровати, откинувшись на подушки, сидел Мичизу, рядом с ним Акутагава, жующий любимые инжиры. Напротив слегка смущенно улыбается Ацуши, подложив ноги под себя. Чуя сам не заметил, как он стал частым гостем в их спальне. Однажды он даже увидел, что тот рано утром крадется к кровати Акутагавы, чтобы оставить ему подношение в виде крафтового свертка. Уж что было внутри и зачем — Чуя не спрашивал, хотя очень хотелось. — Ну, садись, чего как не родной, — улыбается Мичизу, поднимая свою бутылку со сливочным пивом. — Предлагаю начать с поздравлений — мы выиграли в квиддиче! Чуя зеркалит его улыбку, и, взяв в руки напиток, ударяет его о бутылки друзей — с негромким звоном они сталкиваются, едва не расплескивая содержимое на постель. Тачихару это мало волнует, и он делает большой глоток, прежде чем продолжить. — А теперь, как говорит Джион, перейдем к новости дня! Кстати, почему мы его не позвали? Акутагава пожимает плечами. — Давайте вообще всю школу тогда позовем, — морщится Чуя. — Да ладно, он же тоже наш друг, — Тачи всё же быстро сдается. — Ну, хозяин-барин, твое право, говорить ему или нет. Так что? Кто этот человек? Девушка или парень? С Гриффиндора или нет? Он не ожидал, что Тачихара спросит так прямо. Как бы Чуя ни готовил себя, признаваться в своих нетрадиционных по меркам общества отношениях было страшно. К тому же, учитывая, как к его партнеру относятся друзья. Учитывая, как сильно сам Чуя всегда бесился на него, как дрался с ним и пререкался столько лет. Как ненавидел его — или ненавидел лишь в глазах остальных. На него смотрят три пары глаз в молчаливом ожидании. — Так, только не убивайте меня сразу, ладно? — Чуя набирает в грудь воздух и решает вымолвить на резком выдохе. — Это Дазай. Если бы у них было звуковое сопровождение, то молчаливое неверие и шок в глазах его друзей сопровождалось бы стрекотом сверчков. На лице Чуи появляется вымученная улыбка. Тачи хлопает глазами, а Ацуши и Рюноске переглядываются, будто безмолвно спрашивая друг друга, не показалось ли им то, что они услышали. — Подожди, — отмирает Мичизу, хмурясь. В его голове совершенно точно происходит диссонанс. — Ты сейчас пошутил, да? Ты шутишь? Чуя мотает головой, закусывая губу. — Да не-ет, да не может быть, чувак, — его глаза расширяются. — Охуеть, нет, стой, я точно правильно понял? Ты встречаешься с Дазаем? С Дазаем Осаму? Ему не стоило говорить так рано. Его внутреннее чутье чего-то неладного не подвело, вот сейчас Тачихара начнет его осуждать и отговаривать, посчитает его неправильным и странным, а в конце концов не захочет даже иметь такого друга. Попросит его поменять комнату или ещё что-то в этом роде, или, может, пойдет и выскажет Дазаю всё, что о нем думает. И почему остальные молчат? — Да, ты точно правильно понял, я встречаюсь с ебаным Дазаем, не заставляй меня повторять это, — вздыхает Накахара, цепляя ногтем наклейку на бутылке. Нервничает, жалеет, что поделился. — Слушай, Тачи, я понимаю, что ты шокирован, и именно поэтому я не хотел рассказывать, но это не конец света, и я надеюсь, что это никак не повлияет на нашу дружбу, и… — Вы оба должны мне по два галлеона, идиоты, — перебивает Акутагава. Чуя вскидывает голову, слыша, как Тачи раздраженно бурчит под нос, а Ацуши тяжело вздыхает — но оба суют в бледные ладони Рюноске монеты. — Чего? Они издеваются. Они точно издеваются. Тачи нервно усмехается и откидывается назад на подушки. — Я правда в шоке, честно, Чуя, этого я вообще не ожидал. Встречаться с Дазаем — это ж ещё додуматься нужно! — Вы что, спорили на меня?! — Э-это была идея Акутагавы! — оправдывается Ацуши. — Мы просто давно заметили что-то странное между вами, а ещё тот поцелуй в бутылочке… — объясняет Тачихара, хитро поигрывая бровями. — Чуя, ты что, правда думал, что мы перестанем дружить с тобой из-за этого? Вообще-то, да, именно так он и думал. У Чуи в голове не укладывается — то ли они уже давно поняли, и теперь шутят, то ли ничего не знали, но приняли его. Он начинает злиться. Потому что ощущает себя бессильным и обманутым, ему кажется, что над его чувствами сейчас посмеялись, а вдобавок — поспорили на его отношения. Тачи быстро считывает это изменение в его лице и тут же выпрямляется, подсаживаясь ближе к другу. — Эй, Чуя, всё в порядке, мы правда удивлены, но никто из нас не против. Если ты счастлив, то мы за тебя очень рады. Ты не стал плохим другом, или каким-то неправильным, или что ты там ещё себе придумал, правда, Чуя, всё хорошо. Тачи приобнимает его за плечи в знак поддержки. — Но если Дазай тебя обидит, я его прибью! Чуя негромко смеется. Тачихара будто вытягивает всю его неуверенность в себе и друзьях своим тактильным контактом, и от его слов правда становится легче. — Так что за спор ты там придумал, Рю? — Ну… Вообще, мы смотрели за вашим танцем на балу, и я сказал, что вы выглядите, как парочка, а глупый тигр был не согласен и начал доказывать мне обратное, — Ацуши недовольно толкает его локтем после этой фразы. — Я не помню, к чему мы пришли, но в итоге поспорили на два галлеона, что вы встречаетесь. Тачи воодушевленно продолжает: — Да, и тогда моя пьяная голова решила, что мне очень интересно, что так бурно обсуждают пацаны. Так я и оказался втянут в этот спор. Ну, в итоге, ты сам видишь — только Акутагава верил в ваши отношения. — Ну спасибо, придурки, — смеется Чуя. Он медленно выдыхает, запивая свое облегчение сливочным пивом. Неужели всё было так просто, неужели его никто не осудил? Чуя не заслуживает таких друзей. — Я всё равно рад за вас, — Ацуши мягко улыбается, щуря глаза. Тачи согласно мычит, а потом снова подрывается, вскидывая свою бутылку. — Точно! Ещё один тост! Выпьем за молодых, дай Мерлин вам жить в здравии и любви, никогда не ссориться и желательно не поубивать друг друга хотя бы до конца года… — Боже, замолчи уже! Они снова выпивают, и расспросы о личной жизни Чуи не прекращаются — ребятам интересно, как они вообще пришли к этому и как долго встречаются. — А кто-нибудь ещё знает? — О чём? — встревает новый голос со стороны входа, и все четверо оборачиваются в недоумении. Дазай собственной персоной заходит в спальню гриффиндорцев, прикрывая за собой дверь. Он выглядит так непривычно в светлой кофте и джинсах, совсем как обычный подросток из Лондона. Внешний вид отличается от его вечно черной одежды и строгой школьной формы, и сейчас он весь кажется таким мягким и уютным в свете горящих свечей. Та самая прядь челки с левой стороны заправлена за ухо, совсем как в первый день в поезде, и открывает вид на красивую старинную сережку. Чуе хочется его обнять. Прямо сейчас. — Какого хрена ты тут делаешь? — вопреки своему желанию, хмурится Накахара. Он не ждал его сегодня, даже если Дазай знал, о чём он будет разговаривать с друзьями. — Ах, я пришёл пригласить вас на вечерний променад, о прекрасный свет моих очей, луна моего солнца! Тачи начинает смеяться в голос, а Чуя закатывает глаза и фыркает. Щеки сами собой пунцовеют, и он не понимает, почему. — Дазай! Прекращай свой цирк. Разве не Куникида сегодня дежурит? — Да, но я ни слова про патруль не сказал, Чиби-чу, — улыбается Дазай, подходя к парням ближе. Он не выглядит смущенным и его совсем, кажется, не волнует, что Тачи ржет, хлопая бессильно ладонью по постели. Даже Ацуши веселится — в его глазах блестит смех, но он ещё держится, закусывает губу. — Ну, так каков ваш ответ, о премилый господин? О, я знаю: вы так невероятно поражены моей красотой, что не смеете вымолвить и слова! Я так польщен! — Хватит меня позорить, скумбрия безмозглая! — шипит Чуя. Дазай тянется рукой к его волосам, но тот откидывает забинтованную ладонь, насупившись. — Нет, вы продолжайте, продолжайте, — сквозь смех хрюкает Тачихара. Рюноске рядом растерянно поднимает брови. — Я не хочу это слышать. — Вы не возражаете, если я украду у вас прекрасного принца? — спрашивает Дазай, всё же подбираясь ближе к Чуе и по-джентльменски целуя тыльную сторону его руки. Чуя моментально закипает и лупит Осаму по предплечьям — какого хрена он смущает его при друзьях? Гриффиндорец не был готов даже к такому минимальному проявлению чувств при них. Это не значит, что он против, но эта излишняя артистичность всегда его бесила в Дазае — потому что, хоть это и веселило Чую, и было смешно и даже мило, но это не настоящий Дазай. А играть на публику после признания друзьям Чуя уже не мог, чего нельзя было сказать об Осаму; видимо, он настолько привык скрываться под различными масками, открываясь едва ли раз в вечность самым близким людям, что не мог отказаться от излюбленного образа. Чуя его не винит за это. И всё же, можно было обойтись без этих слащавых и отвратительных прозвищ — а Дазай точно делает это специально, Чуя уверен. — Да забирай, — ехидная улыбочка расплывается на лице Мичизу. Однако он тут же недобро щурит глаза, подаваясь вперед, к Осаму. — Но учти: я тебе не доверяю. Если из-за тебя Чуя хоть на секунду расстроится — тебе крышка. Дазай не перестает улыбаться, но ему явно не нравятся слова Тачихары. Чуя решает увести наконец своего парня из спальни, пока все эти шутки и полуугрозы не перешли во что-то более серьёзное. Он поднимается, хватая Осаму за руку и тащит на выход. — Хрен с тобой, пошли уже, горе луковое. Дазай в один момент начинает светиться ярче, и крепко перехватывает тянущую его ладонь, переплетая пальцы. — О, как я рад, моя душа поёт, а сердце пылает огнём любви! Под аккомпанемент хихикающих друзей Чуя выталкивает Осаму за порог, закрывая за собой дверь, а потом прижимает его к стене. Он хватает эту хитро улыбающуюся морду за воротник кофты и затыкает поцелуем, потому что Дазай молчать вообще не умеет, и уже продолжает петь свои баллады прекрасному гриффиндорцу. На поцелуй он отвечает сразу же, с упоением перехватывая инициативу и целуя разгоряченного и смущенного Чую. И, чувствуя улыбку Осаму губами, он понимает, что этот придурок просто снова его спровоцировал. — Ты же знаешь, что тебе не нужно меня бесить, чтобы я тебя поцеловал? Ты можешь просто попросить, — Чуя самодовольно улыбается, принимая его игру. — Ну вот, хитрый Чиби раскусил меня, — Дазай обнимает его за талию, прижимает к себе крепче и медленно-медленно проводит ладонями по спине. Мягко и аккуратно, в таком невероятно нежном жесте, что Накахара уже не хочет идти ни на какую прогулку, а желает схватить его в охапку и лежать на своей кровати, обнимаясь, переплетаясь конечностями и касаясь друг друга каждой клеточкой тела. — Я знаю, о чём ты думаешь, солнце, но это подождёт. Чуя едва заметно вздрагивает на этом обращении — ему так непривычно слышать это из уст Дазая. Его никто и никогда так не называл. Это слишком, и для Чуи гораздо привычнее перебрасываться оскорблениями, не несущими в себе никакого плохого контекста, потому что именно это их язык, а не сладкие конфетные слова. Они закутываются в теплые куртки и шарфы, и выходят на улицу. Двор Хогвартса освещается огнями, отбрасывает тени высоких башен на белоснежную землю, а фонтан в центре выглядит как никогда одиноким — сейчас, поздним вечером, здесь нет никого. Снег мягкими хлопьями падает на фигуры школьников, которые выбегают друг за другом, смеясь и подшучивая. — Я победил! Съел, скумбрия? Знаешь, не расстраивайся, тебе просто нужно быстрее передвигать ластами… Ай! Чуе в спину прилетает комок снега, попадая за шиворот. Он резко оборачивается к виновнику сего происшествия — Дазай, с растрепанными от бега волосами, припорошенными снегом, широко улыбается и уже лепит новый ком. — Ах так? — Чуя уворачивается от этого снаряда и ладонью зачерпывает горсть снега, кидаясь им в Дазая. — Не попал! Чуя уже не замечает, кто первый начал, а кто продолжил, они, смеясь и уворачиваясь, играют друг с другом в снежки. Совсем как в детстве — и от этого Чуе только радостнее. Он давно не ощущал такую легкость от простых вещей в своей жизни; сейчас он не думает вообще ни о чем, кроме холодящего руку комка снега и прячущегося за замерзшим фонтаном в центре двора Дазая. Медленно подкрадываясь, он шагает вперед, но в момент, когда Чуя оказывается так близко к тому, чтобы кинуть снег Дазаю в лицо, тот бросается прямо на него. Чуя вскрикивает от неожиданности и они вместе валятся в снег. — Дазай, придурок, слезь с меня, ты тяжелый! — дергается Чуя, легко пиная его в бедро. — Зато я не такой крошечный, как ты, — улыбается, но всё же скатывается набок. Они оба лежат на спине, разглядывая темно-серое ночное небо. Где-то там, за облаками, с которых хлопьями сыпется снег — звезды. Далекие яркие точки, на миллиарды лет замеревшие на небесном своде, они, молчаливые свидетели всей жизни, всех лет, что Чуя прожил в этом замке, наблюдают за уставшей парой подростков. Чуя медленно выдыхает морозный воздух, выпуская пар. Его замерзшая рука находит ладонь Дазая, цепляется, а он крепко сжимает в ответ. — Эй, Дазай? — М? Большой палец руки Осаму проводит по тыльной стороне чуиной. Горячий — неужели он не замерз голыми руками возиться в снегу? — Как ты думаешь, что будет дальше? После того, как мы закончим Хогвартс? Дазай поворачивает голову к нему. Он и сам не знает. Благодаря дяде, он может выучиться на зельевара и пойти работать в Мунго. Или, к примеру, стать аврором и помогать министерству с поимкой преступников — постоянный риск, какие-то интересные и запутанные дела; что-то похожее он и сам сейчас выясняет, будучи в школе. У него самого, на самом деле, куча дверей, открытых, приглашающих, Дазай мог бы научиться любой вещи, но — не хочет. Он не уверен, что сможет стать профессионалом в одной сфере, будучи тем человеком, который каждый раз находит новые увлечения, но в каждом является дилетантом — в отличие от Чуи. — А чего ты хочешь? — спрашивает Дазай, не отвечая на вопрос — может, Чуя и задал их вовсе в пустоту, боясь будущего, боясь того, что может ждать их дальше. — Я… не знаю. Единственное, в чём я уверен точно — я хочу, чтобы ты был рядом. Дазай улыбается. — Как Чуя пожелает. — Обещаешь? Он поднимается на локтях, склоняясь над Осаму. Влажные от снега кудри холодят его линию челюсти, а широкие зрачки смотрят прямо в душу. В его глазах — надежда, детская и невинная надежда на хороший конец. На то самое лучшее будущее, которого они заслуживают. Дазай не смеет его расстраивать, не в этот момент; он и не может сказать ему ничего, никаких своих страхов о том, что может и не случиться. Он уверен лишь в том, что сам Чуя не пострадает. Чуя в безопасности — Дазай подстраховал и защитил его со всех сторон. Меньшее, что он может сделать сейчас, зная, что ничего ещё не закончилось, это быть с ним рядом, так долго, как сможет. Любить его всем сердцем. — Обещаю, Чиби. Я всегда буду рядом. Слова успокаивают, расцветают самыми красивыми цветами в его душе, и никакая зима и никакой снег не мешает расти этому чувству. Чуя опускается ниже, касаясь его холодным кончиком носа, рассматривая большие карие глаза. Самые чудесные. Самые любимые. Они ничего не говорят и даже не соприкасаются ещё обветренными губами, и только благодаря одному лишь взгляду обмениваются всепоглощающей привязанностью. Они волнуются друг о друге, они заботятся друг о друге, и все их надежды и мечты, все слова любви и все желания читаются в глазах. Они дышат одним воздухом на двоих. — Ты прекрасен, — едва слышно выдыхает Осаму. Чуя усмехается и опускается мягким поцелуем к его губам. В нём — сладость любви, и ни капли того огня и страсти, с которым они могли бы накинуться друг на друга. Кончики пальцев Дазая касаются подбородка парня, холодят, но не отталкивают. Чуя отрывается сам, внезапно вспоминая о чем-то важном. — Ты ходил к Теням? Выяснил что-то? Дазай отрицательно мотает головой. — Нет. Ничего. Когтистая рука в груди царапается, потому что Дазай лжет ему в лицо, но ничего не может с этим поделать. Пока что. А Чуя верит — и Дазаю становится так плохо от этого. — И что нам делать? Мне кажется, пора рассказать директору. Чуя поникает, хмуря брови. Его напрягает то, что его мама, возможно, в опасности, а он ничего не может предпринять. — Нет. — Думаешь, мы одни справимся с этим? У них связи в министерстве, Дазай, — Чуя грустнеет на глазах, но решительность из них не пропадает. Дазай глубоко вздыхает. — Я знаю, но у нас нет доказательств. Что директор сможет сделать? Наказать их? Это ничего не изменит. Чуя согласен, но не может просто сидеть на месте и ждать непонятно чего. Давно ничего не было слышно от пресловутого Британского призрака, и это только пугает сильнее — затишье перед бурей. Его мама сама полукровка, поэтому быть убитой, чисто по логике маньяка, ей не грозит, но теперь в эту картину вписалась Цудзимура и её отец, которого Фуку терпеть не может. И это взаимно. Чуя уверен в своей маме, уверен, что она, будучи главой авроров, может постоять за себя, но липучий страх всё равно не отпускает. Сора Цудзимура способен навредить ей, несмотря ни на что. Дазаю, чьи родственники почти всегда рядом с ним, в этом плане гораздо проще. Чуя хочет написать письмо Фуку, чтобы разузнать обстановку и убедиться, что с ней всё в порядке. — Ладно, вставай, — зовет, садясь на колени. Снег уже с горкой покрыл волосы Дазая, делая их белесыми. — Если ты заболеешь, я не буду тебя лечить, пойдешь к мадам Харукаве пить зелья. — Чуя злой, — недовольно тянет Дазай, но принимает руку помощи и поднимается. — На кухню? — На кухню, — соглашается Чуя, оттряхивая с куртки и штанов снег. Руку Дазай не отпускает, и они, обсуждая министерство и их долгое молчание о маньяке, убивающем чистокровок, бредут обратно в замок. Уставшие и промокшие, они ежатся, заходя в теплое помещение, и не замечают пристального взгляда с балкона второго этажа, который долго следит за парнями. Темная фигура в мантии с капюшоном складывает руки в карманы, переводя взгляд на башню Гриффиндора вдалеке. — Ты, как всегда, оказалась права, Мизуки.***
Воскресным днем в гостиной слышится запах мандарин и омелы, камин молчит, украшенный еловыми ароматными ветками, а на диванчиках с чашечками глинтвейна уютно расположились гриффиндорцы. В компанию Чуи и Тачихары примостился Джион, одетый в вязаный свитер с оленями. Он сказал, что ему его подарила бабушка, когда была жива, но носить такие вещи не подходит ему по стилю, поэтому Джион надевает его только в своей школьной спальне. Сейчас — это единственная теплая вещь в его гардеробе, а в башне Рейвенкло зимой становилось жутко холодно. И именно поэтому он притащил друзьям горячий глинтвейн, что только сегодня прислала его мать. Алкогольный, конечно. — Пойдем вечером в Хогсмид? Я хотел купить брату что-нибудь в подарок, — предлагает Тачихара. — Точно, скоро же Рождество, — ахает Джион. — Ты домой уедешь на каникулы? — Да, давно не виделся с семьей. В нынешней мировой обстановке Тачихаре хочется провести как можно больше времени с братом и отцом. Он переводит взгляд на Чую, спрашивая у друга. — Я, наверное, тоже. Посмотрим. — Посмотрим? — ухмыляется Джион. — А что ты будешь делать в замке один? — Ага, «один», — срывается с языка Тачи, и Чуя мгновенно лупит его по плечу — парень закашливается, подавившись глинтвейном. — То есть… Да, кхм, Чуя, что ты будешь тут делать? Джион склоняет голову набок, сдувая мешающиеся кудряшки с носа. — Что вы двое скрываете? — Ничего, — хором отвечают парни. Джион щурится и наклоняется ближе — теперь в нем заиграл интерес, и просто так сдаваться он не намерен. Не в этом случае. — Ну же, расскажите! Я могила, не парьтесь. Честно, никому не скажу. Чуя. Что-то случилось? Или кто-то? — Спасибо, Тачи, ты под градусом вообще не умеешь хранить секреты, — бурчит Чуя, закатывая глаза. Тачи виновато поднимает брови и пожимает плечами, поглядывая на друга. — Но ты мог сказать, что просто уедешь домой, как все, так что с меня взятки гладки! Наверное, он может довериться Джиону. Ещё ни разу он не дал повода усомниться в себе, хоть и общался предпочтительнее с Тачихарой — а может, просто Чуя был занят своими проблемами. Но с другой стороны, пусть Дазай и не был против открыться хоть всему миру, Чуя его в этом не поддерживает. Это опасно; он мог подставить Осаму и его чистокровную семью, он уже был его рычагом давления. Те события в коридоре с пыткой круциатусом говорили сами за себя, показав Цудзимуре гораздо больше, чем нужно. Он не мог доверять никому. Даже друзьям Чуя открылся с трудом, а теперь так просто вывалить всё Джиону? — Да ничего интересного, на самом деле. Просто я хотел взять пару уроков у директора Фукудзавы по ЗОТИ, хочу работать с мамой в министерстве. — Правда? Аврором будешь? — вскидывает брови Джион. Поверил ли он ему или нет, Чуя не знает, но, вообще-то, он даже не соврал. Ему хотелось быть тем человеком, который сможет обезвреживать таких преступников, как Британский призрак, к тому же, это адреналин, всплеск эмоций и сложная магическая работа. А защита от темных искусств — его любимый предмет. — Ага, — кивает гриффиндорец. — Просто я знаю, что об этом начнут пускать слухи, все будут говорить, что я попал в министерство благодаря связям, мама устроила и всё такое. Она сама ещё ничего не знает, поэтому я попросил Тачи не говорить. Мне и потом хватит с головой всех этих сплетен, если пройду. Тачи размеренно пьёт свой глинтвейн и пытается делать вид, что не в первый раз слышит всю эту информацию — потому и прячется молча за чашкой. — Ясно, — Джион берет бутылку и снова разливает друзьям горячего напитка. Его пальцы дрожат в момент, когда он льет глинтвейн в кружку Чуи, и из-за этого пару капель проливаются мимо. — Ты молодец, это довольно смело. Тачи ставит свой пустой бокал на стол, а сам тянется за палочкой, нечаянно задевая чашки и едва не проливая весь глинтвейн ещё больше. — Блять, куда ты лезешь вечно, — вздыхает Чуя, пока Мичизу взмахом палочки очищает стол. Он не глядя берет кружку, слегка приподнимая её выше, безмолвно отдавая тост за здоровье друзей, и делает большой глоток. — Кстати, передай спасибо маме, Джион, очень вкусный глинтвейн, — улыбается Чуя. — Ха, да ну, не льсти ей. Знал бы ты, какие настойки делала моя покойная бабушка… Пустая кружка с глухим звуком падает на ковер, выскальзывая из рук Тачихары, а он сам в одну секунду валится вбок. Не сказав ни слова, словно кто-то выключил тумблер, он падает в сторону Чуи, сползая по его плечу ниже. — Эй, ты чего? Уснул? — Накахара хватает его за плечи, пытаясь поднять в приемлемое положение. Мичизу не реагирует. — Тачи? Это не смешно, вставай, идиот! Не мог же он с двух кружек глинтвейна отрубиться, напиток совсем не крепкий. Джион помогает Чуе подтянуть Тачихару выше, и его голова откидывается назад, открывая вид на бледное зеленоватое лицо. Ни следа того румянца от горячительного напитка больше нет. — Что за хрень? — глаза Джиона распахиваются в изумлении, и он переглядывается с Чуей. Тот быстро поднимает руку к шее друга, проверяя пальцами пульс — и не чувствует его. Сердце ухает вниз, а ладони моментально холодеют. Джион копирует его движение, потом склоняется к груди Тачи и слушает. — Он дышит, — быстро говорит Райден, успокаивая Чую. — Все хорошо, он живой, но его сердце очень медленно бьется. Как будто… Как будто кома, летаргический сон, анабиоз, всё, что угодно. Потому что Тачи не просыпается, как бы Чуя его не тряс, как бы не лупил по щекам, что бы не делал. — Чуя, успокойся. — Нужно позвать мадам Харукаву. Черт возьми, Тачи, какого хрена? Давай, очнись! — Чуя. — Что «Чуя»? Сделай что-нибудь! Джион нервно вздыхает, зарываясь рукой в кудри, а потом срывается с места. Бросает напоследок что-то о том, что он бежит за целительницей, но Чуя уже не слышит. Почему все его близкие люди оказываются в опасности? Он сидел рядом всё время, в какой момент что-то пошло не так? Чуя переводит взгляд на оставленные на столе чашки с недопитым глинтвейном. На упавшую кружку Тачихары. Они все пили одно и то же, так почему только он? Он вспоминает о своём амулете, тут же вытаскивая его из-под кофты. Не светится. Это странно. Чуя снимает кулон с шеи, проводя им над столом, над кружкой Джиона, над своей, даже над бутылкой — всё ещё ничего. Спускается к упавшей посуде, и даже тогда камень остается таким же блеклым. — Как это возможно… Никого в гостиной больше не было. Никто не мог этого сделать. Его сердце заполошно стучит, бьет тревогу, потому что Чуя не понимает, что только что произошло. А его лучший друг — чистокровный маг — не может проснуться.
