Cave Canem

kate bush - running up that hill david kusher - daylight catfish and the bottlemen - longshot

Место, в котором он оказывается, Чуя не узнаёт. Похоже на купе Хогвартс-экспресса, который привычно отвозит учеников в школу и обратно домой. Только вагон этот очень светлый и большой, словно из детских воспоминаний. Тех самых, когда маленький Чуя, ещё не знающий, на какой факультет поступит, гордо вышагивает по поезду со своей собственной волшебной палочкой и красивой мантией на плечах. Сейчас — вагон пуст. Чуя обнаруживает себя сидящим на пустом диванчике в своей обычной школьной одежде. Осматривает собственные руки: чистые. Ни капли крови. Он чувствует себя так легко, как никогда до этого, будто выспался в выходной день. Ничего не болит. За окном пролетает густой зеленый лес. Очень похоже на привычную дорогу по шотландским равнинам. Вокруг него никого нет, и Чуя совсем не помнит, как оказался в поезде. Неужели все последние мгновения были сном? Чем всё закончилось? Почему он здесь — и где это, здесь, реально ли? Он поднимается и выходит из купе. Чуткий слух улавливает только мерный стук колес по рельсам, и больше ничего. Никаких голосов, смеха детей, нет зазывающих купить сладости проводниц и снующих туда-сюда старост. Никого. Перед глазами всё ещё яркие вспышки заклинаний, строгие и надменные лица министерских крыс, тех, что продали свою жизнь за идею безумного Соры Цудзимуры. Она сама, пугливо жмущаяся к отцу — пытается выглядеть уверенной, но боится так же, как и все остальные дети в Малом зале суда. Карие испуганные глаза. Окровавленные бинты, сползающие змеями с запястий. Заполошно бьющееся сердце в груди, которое не согласно отдавать, отпускать родного человека, оставлять в цепких лапах смерти. По пятам она, как родная, бежала за ними, но оба — Дазай и Чуя — вместе были всегда против целого мира. Где он сейчас? В душе Чуя смятен знакомой-незнакомой обстановкой и никак не может понять, что ощущает — и страх, и тревогу, и горечь, потому что ничего ещё не закончилось. Так желает посмотреть ещё раз в лицо человека, которого так любит, ради которого готов был принять ядовитую вспышку смерти. Он уверен, что Дазай остался жив. Иначе — всё зря. Чуя решает пройти назад, к последнему вагону, хоть и не знает, в какой части поезда находится сам. Обычно в конце сидят старшекурсники со Слизерина; юркая мысль в его голове привычно напоминает об этом, откладывая на подкорку факт того, что Дазая здесь быть не может — он остался там, в Министерстве. Мысли и воспоминания смешиваются, плывут водопадами вниз и стираются. Блекнут старыми пожелтевшими страницами. Он почти забывает, зачем там был и ради кого. Коридоры упрямо молчаливы, но Чуя продолжает идти, заглядывая в соседние купе. Сквозь прозрачные окошки на дверях видит, что все они закрыты и пусты. — Странно, — заключает вслух. Его не пугает эта обстановка, просто… правда странно. Нет ни одной причины для того, чтобы он оказался в поезде в одиночестве. Последний вагон — удивительно — не радует Чую своей тишиной. Все места свободны, нет ни единого намека на присутствие хоть кого-то. Но ведь поезд как-то движется? Значит, у экспресса есть водитель. Чуя разворачивается и шагает обратно, уже к самому первому вагону. Пейзаж за окном не меняется, и сквозь густые кроны деревьев не видно даже кусочка неба. Ни солнца, ни луны — какой сегодня день? Какое время года и сколько сейчас времени? Он ведь сам был в Министерстве! Точно. Как он мог об этом забыть? — Дазай, — вспоминает Чуя. Он искал его, он хотел помочь ему. Они должны были вернуться в Хогвартс вместе. — Где эта противная скумбрия? Его мозги плавятся и туманятся как будто, и Чуе приходится делать усилия, чтобы вспомнить, что было. Что он делал в Министерстве? Он сейчас в уютном поезде, совсем пустом — он может делать всё, что угодно, и никто ему ничего не скажет. Кого он ищет? А главное — зачем ему кого-то искать, ведь можно остаться здесь. Шум колес действует, как колыбельная, и каждый следующий шаг дается труднее. Он уже прошел, кажется, то купе, в котором очнулся, но так хочется зайти и сесть в любое другое. Их так много — выбирай, какое хочешь. А хочется спать. — Нет, что-то не так, — бормочет. — Что я вообще ищу, господи? Чуя шагает, силой заставляет себя переставлять ноги. Ему нужно зачем-то дойти до самого начала. Поезд вдруг замедляет ход, останавливается, только деревья не заканчиваются. Понять причину остановки экспресса посреди леса он не может — да и зачем? Нужно ли ему выйти? Нет, он ведь не доехал. До его слуха доносится обрывками чей-то голос. Словно сквозь пузырь под водой. Кто-то кричит. — … Он не понимает. — Чуя. Это его имя? Чуя останавливается у входа в первый вагон, но прямо перед ним — дверь на улицу. Она распахивается сама, и слышится, как шипит двигатель, как внутрь проникает свежий прохладный воздух. Такой, будто после дождя, озоновый и пахнущий травой. Вот же она, зеленая, расстилается дорожкой прямо у поезда! Так хочется сойти и дотронуться до росы, провести рукой по влажной траве. — Трава… Но сейчас зима? Что-то не сходится. Ох, но ему так хочется выйти! Чьи-то голоса путаются на границе слуха, и Чуя едва ли может их разобрать. Снова этот крик — страшный, отчаянный. Кто же так кричит? Нужно помочь этому человеку. В сердце сжимается и колет, а на груди теплится какой-то предмет, сияющий ярко-ярко. Чуя опускает взгляд вниз, обнаруживая себя стоящим у края поезда. И видит — зеленый кулон. Странная вещица, совсем не подходит под его привычный образ. Он бы никогда сам себе такое не купил. А ещё ему кажется, что он что-то забыл. — Не могу вспомнить, — шепчет Чуя. — Что вспомнить? Он оборачивается и видит фигуру маленького мальчика с расстрепанными рыжими волосами. Он похож на него самого в детстве, только этот человек — вовсе не Чуя. Кто-то с тем же лицом и цветом волос, но… — Я не помню. Мальчик мягко улыбается, разглядывая Чую снизу вверх. — В таком случае, зачем же тебе это вспоминать? — говорит его детский звонкий голос. Чуя хмурится. — Но ведь это важно. Я должен был кому-то помочь. И эта вещь… — он указывает на кулон на своей шее. — Откуда она у меня? — Думаю, это подарок. Кто-то важный подарил тебе его, правда? Такой красивый амулет, жалко, разбился. — Разбился? И правда. На нем трещина, ровно посередине, расколовшая камень на две части. — Жалко. Кажется, это действительно чей-то подарок. — От кого-то важного? Чуя снова пытается вспомнить и слышит этот странный голос, зовущий его, и у него начинает болеть голова. На вопрос он не отвечает — забыл. — Тебе повезло. В твоем сердце так много добра, — говорит мальчик. Он протягивает Чуе свою крохотную руку. — Ты пойдешь со мной на улицу? Там, кажется, закончился дождь. Пойдем, пойдем! Пожалуйста. Чуя оглядывается на лес снова — там красиво, так же красиво, как в пустом вагоне, но ведь лучше быть свободным на воле, чем внутри поезда, правда? — На улицу? Я не могу. Я не сделал какую-то важную вещь, правда, никак не могу вспомнить, какую именно. Прости, малыш. Мальчик поникает, но с места не сдвигается. — Ты не обижаешься? — Я не могу обидеться. Ты и правда слишком добр, знаешь? — его бесцветные глаза наполняются такой знакомой краской. Янтарные. Карие. Шоколадные. У кого были такие глаза — такие важные? Он не мог забыть такую важную вещь, что же это? Кто же это? Чуя сжимает кулон в руке. Ветер дует в спину, напоминая об открытой двери. Мальчик хихикает и обходит его, выбегая на улицу — ничего необычного не происходит. Только теперь Чуя замечает, что этот рыжий ребенок совсем босиком. — Тебе не холодно, малой? — Ни капельки! А тебе? А тебе? Мороз пробегает по коже. Там было холодно. Там был ледяной пол, об который он ударился головой — вот почему так больно. — Как тебя зовут? — зачем-то спрашивает Чуя. Мальчик не перестает улыбаться. Он вдруг садится прямо на землю и рвёт траву, откидывая от себя. Играет так, наверное. Его волосы в полумраке деревьев кажутся темнее, превращаясь в каштановые. Что-то очень и очень знакомое. У него не было таких волос. У другого человека были. И глаза. И амулет, изумрудный, очень красивый. Кажется, это оберег. — Я подскажу тебе: ты должен сделать выбор. Неужели вы, взрослые, настолько несмышленные? — усмехается мальчик, сжимая в пальцах траву — она оставляет зеленые следы от сока, а влажная после дождя земля пачкает маленькие пальцы. — Я не выйду отсюда, — твердо отвечает Чуя. — Нет? Ты уверен? Чуя снова слышит крик. Голос, зовущий его по имени — это ведь его имя, правда? Он помнит созвучие, мелодию имени, но самих букв не разобрать. Нет, он никак не может выйти. Не сейчас. Образ мелькает перед глазами, накладываясь на маленького мальчика, сидящего на траве у поезда. Как же… Дазай. — Дазай, — говорит вслух, повторяет свою мысль, молнией вспыхнувшую в тумане его сознания. — А? Кто такой Дазай? Чуя качает головой, делая шаг назад. — Тот человек, что подарил мне кулон. Я должен был спасти его. Я должен вернуться к нему. Его зовут Дазай. Осаму Дазай. Из-за деревьев наконец выглядывает луч солнца. — Это твой выбор, большой человек? Чуя кивает, разглядывая нежно-голубое рассветное небо за высоким лесом. — Да. Думаю, да. Я не могу оставить его там. Он наконец вспоминает всё. Мальчик только машет ему напоследок испачканной ладошкой, мягко улыбаясь. На его запястьях проступают алые узоры, а фигура расплывается в ярком свете за пределами вагона. Чуя открывает глаза.

***

Снежные хлопья медленно падают с неба, расстилаясь тонкой скатертью на магловских машинах, ровных дорогах, скамейках и голых деревьях, укрывают крыши домов, а после — тут же тают. Этим ранним воскресным утром Лондон крепко спит, не подозревая, какими тяжелыми у волшебников выдались последние несколько дней. Небо начинает светлеть, серое и облачное, и кажется, будто мир весь погружен в этот серый туман — сквозь него мутно видно ещё горящие с ночи фонари. Здесь тепло. Глаза слипаются и никак не хотят открываться, как если бы он спал едва ли пару часов. Ощущение времени теряется, смазывается — по одним сбитым биологическим часам невозможно определить, какое сейчас время суток. Может быть и обед, и поздняя ночь, и раннее утро. Его друг в это тяжелое мгновение — только тишина. Лишь собственное дыхание и сердцебиение; кажется, будто ему завязали уши, чтобы ничего не слышал. Или, может, он оглох? Воспоминания медленно-медленно, лениво возвращаются в голову. Сил соображать нет никаких. Дазай точно знал, что в том зале суда в подземельях Министерства было невероятно холодно. Сейчас — ничего этого нет. Он открывает глаза, щурится сонно. Зрение нехотя фокусируется на окружающей обстановке — светлые стены, широкое окно, прикрытое занавесками, рядом тумбочка, на которой стоит стакан с водой, и больше ничего. Напротив пустая заправленная кровать. Это не Хогвартс и даже не его комната в доме Мори. Дазай никогда не был здесь. Мертвая тишина давит на уши, как и странная, непривычная обстановка, но в остальном он чувствует себя нормально. Вернее — никак. Он не чувствует ни холода, ни жара, ни боли, только глаза будто опухли немного и пересохли — хотелось умыться. Дазай приподнимается на локтях, ничего не понимая. Жив ли он вообще? Или так выглядит ад? Рай? Чистилище? Куда вообще люди попадают после смерти, разве его не должна встретить долгожданная свобода и легкость? Почему-то чувствуется только тянущее ощущение в груди и усталость. Вокруг нет ни единого человека, оттого Дазай сомневается, что не спит сейчас. Он осматривает свое тело — на нём больничная рубашка, чистые бинты на запястьях, завязанные непривычным ему образом; нижняя половина тела укрыта тонким одеялом. Дазай откидывает его и поднимается с кровати, первым делом хватая стакан с водой и выпивая её залпом. Он шагает к окну. Издалека видно только снежный туман, и Дазай всматривается в город, почти носом прислонившись к стеклу. Что ж. Это всё ещё Лондон, мрачный и холодный. Из окна тянет сквозняк — он действует на Дазая отрезвляюще, и остатки сна тут же выветриваются. А может, всему виной последнее его воспоминание из Министерства. Авада Кедавра. Чуя падает. Он мотает головой и резко выдыхает. Он видел это собственными глазами, пусть и на границе сознания от боли и ран, но точно уверен, что Авада попала в его грудь. Чёрт. Этого не могло быть. Это было. Дазай упирается ладонями в подоконник, склоняя голову. Спутанные волосы спадают на лицо, закрывают обзор, но ему и неважно — он жмурится, потом резко распахивает глаза и моргает, пытаясь прогнать картинку под веками. Не помогает. Грудь медленно сжимается, будто тисками, и Дазай старается дышать глубже; не помогает тоже. Дыхание учащается, сердце колотится, как бешеное, и как бы он не пытался — не может справиться с подступающей панической атакой. Ему кажется, что белые стены вокруг давят на него, запечатывая навечно в эту каменную коробку, чтобы потом расплющить своим весом. Взгляд бегает с собственных рук на слегка запотевшее от дыхания окно, пытается зацепиться за что-то и заземлиться, но видит вокруг только одинаковые белоснежные предметы. Собственные бинты, подоконник, оконная рама. На улице только снег, серый асфальт и серые деревья. Всё — оттенки одного, и небо точно такое же. Дазай знает отличный способ, и, что ж, ему приходится прибегнуть к нему, чтобы хоть на мгновение почувствовать себя собой, а не потерявшейся в неизвестности и тревоге амебой. Он разматывает бинт на одной руке, едва нащупав край — кто его бинтовал, черт возьми! — и тут же с силой проводит отросшими ногтями по коже. Выдох. Эта боль не сравнится с Круциатусом, даже с ранениями серебряным клинком, но ему больше и не нужно — Дазай уже замечает деталь, не сразу бросившуюся ему в глаза. — Кольца… Их нет. Его руки абсолютно чисты, и на них нет ни единого украшения. Они чисты даже от ран — его хорошо подлатали, на предплечье нет ни следа того глубокого пореза. Дазай с новой силой начинает сомневаться в реальности происходящего, что побуждает его ещё раз впиться ногтями в запястье, а потом он поднимает эту же руку со спадающими бинтами к своему уху. И сережки нет. Маминой сережки, одна из которых была у Чуи. Неужели обронил? Потерял? Кто-то из Теней забрал? Пока Дазай был в Министерстве, он и не думал о таких мелочах, забивая голову планами о том, как выбраться без потерь, но теперь анализировать ему никто и ничего не мешает. Дверь шумно распахивается, впуская внутрь две медсестры в светло-зеленых халатах. В руках обе держат волшебные палочки и маленькие бутыльки с зельями. — Ох, вы уже проснулись, мистер Дазай! Доброго утра! — щебечет одна, раскладывая на столе склянки. Возможно, он погорячился. Верните тишину, прекрасные леди! Он отвлекается на наблюдение за живыми людьми так, что вся паника пропадает, словно и не было. Одна из ведьм-медработниц, как понял Дазай, быстро ретируется. Вторая просит его присесть обратно на кровать и спрашивает его самочувствие. — Милое создание, — мягко улыбается Дазай, обращаясь к медсестре. — Скажите, где я нахожусь? — Это больница Святого Мунго, — без капли смущения отвечает волшебница. — Значит, я жив? Она смеется. — Живее всех живых. Я бы сказала, что вы родились под счастливой звездой, если бы не знала ещё одного такого — невероятно. Чудеса, да и только. Дазай вымученно вежливо поднимает уголок губ. Он понятия не имеет, о ком идёт речь, но ему совсем не кажется, что хоть капля света от этой мистической звезды попала на него. Скорее, совсем наоборот. Его поят каким-то зельем, в котором Дазай, гений зельеварения, распознает восстанавливающее и успокаивающее. После махинаций с палочкой она, наконец, оставляет его в покое. — К вам скоро придут, не ложитесь спать. Через час завтрак. Прекрасно. Здесь, конечно, очень мило, но ответов на свои вопросы Дазай не получил. Всё, что он узнал — сегодня двенадцатое декабря, шесть тридцать утра, и последние четверо суток с того ужасного дня он спал. Колдунья только хитро улыбается и говорит, что не она должна рассказывать ему всё остальное, и что нужно совсем немного потерпеть. Дазай остается в больничной палате один. Выходить куда-то он не собирается — у него нет ни палочки, ни его личных вещей. Он принимает решение дождаться своего посетителя, а после — действовать по ситуации. На Дазая совсем не похоже, но смысла рваться куда-то он больше не видит. Он уже сделал всё, что мог, и его действия привели в эту ужасную точку. Что ж, теперь его жизнь — снова лишь бессмысленное существование. Почему он не умер? Почему ещё живёт, вдыхает этот кислород, хотя совсем его не заслуживает? Чувствует горьковатость зелья и прохладу из окна, чувствует мягкость одеяла и отвратительную огромную дыру в сердце? Там теперь пустота. Его привычная, увеличенная только теперь до неимоверных размеров, такая тяжелая, как настоящая черная дыра, поглощающая весь свет. Он не считает минуты, не следит за тем, сколько просидел, вглядываясь вникуда, однако вернуться в реальность помогает поступь шагов из-за двери. Дазай оборачивается. В палату заходит Мори Огай. На его плечи наброшен белый врачебный халат, а смольные волосы небрежно собраны в хвост — наверное, спешил. — Как ты, Дазай? — в глазах проступает облегчение, когда Мори видит вполне себе целого и здорового племянника, сидящего на кровати. Дазай подгибает ноги под себя, пока Мори присаживается на стул рядом. — Нормально, — он пожимает плечами. Стоит ему увидеть дядю, как вспышкой в голове возникает ещё одно воспоминание — когда Дазай падал в бессознательную тьму, его звал Мори. Значит, Чуя успел всё рассказать и подстраховаться. Хотя бы с помощью он не прогадал — только они все опоздали. Мори прекрасно видит отрешенность на лице Дазая и абсолютное безразличие ко всему вокруг в его карих неживых глазах. Он тихо вздыхает, складывая руки перед собой на коленях. — А если честно? — Что с Чуей? — Дазай задает встречный вопрос, не надеясь на положительный ответ, но ему нужно знать. Необходимо. А Огай тоскливо улыбается. Или Дазаю так только кажется, и всё это надумывает его разбитый умирающий мозг. — Хочешь его увидеть? Хочет. Очень хочет, но ему так страшно и так больно, что даже думать о безжизненном теле невозможно. Дазай должен. Должен пересилить себя, пока у него есть этот шанс. Последний. Дазай мысленно обещает Чуе, что надолго его одного не оставит. — Да, — кивает он, и Мори повторяет его движение. — Хорошо, — уставший невыспавшийся Огай поднимается с места, направляясь к двери. — Сейчас вернусь. — И куда ты? — Ты же хочешь его увидеть. Вот и жди. Мори зачем-то подмигивает на выходе, от чего Дазай чувствует себя очень странно. Ему не по себе от того, что он ничего не понимает. Он ненавидит ничего не понимать. Бесконечные строки анализа в его голове не приходят к какому-либо однозначному выводу, зато теперь ждать становится невыносимо. Ему всё сильнее становится стыдно и отвратительно от самого себя, от того, что его план не сработал, а обхитрила его какая-то девчонка с Рейвенкло. Дазай уже успевает перевязать бинты на своих руках по новому и даже полежать, свесившись вниз головой с кровати — думалось, что так мозги встанут на место и начнут нормально работать. Наконец, дверь в палату распахивается в очередной раз. — И где ты был так долго? — тянет развалившийся звездочкой Дазай, покачивая ногой. — Исполнял твое желание, — цыкает Мори. — Хоть бы посмотрел, неблагодарное ты дитя. Дазай поднимается с усталым вздохом и поворачивается к двери. — На твои жалкие попытки- И замирает, будто увидел привидение. В общем-то, далеко от правды он не уходит. Там, рядом с Мори, в дверях стоит Чуя. Самый настоящий Чуя, в чёрной дазаевской толстовке, со своим привычным рыжим хвостом, лежащим на плече. Живой Чуя. Дазай распахивает глаза в шоке и никак не может поверить. Мозг придумывает оправдания — это кто-то под оборотным зельем? Нет же, оно на мертвецах не сработает. Чуя стал призраком? Нет, ничего он не прозрачный, стоит на двух ногах и не летает. Ему это снится? Возможно, но в таком случае Дазай совсем не против не просыпаться. — Чуя, — выдох, на который его хватает. Он жадно поглощает весь его образ, божьим благословением явившийся перед ним, впитывает и пытается запомнить. На случай, если всё-таки спит. А он улыбается — он солнечно и ярко улыбается Дазаю, хоть и выглядит сам уставшим, и волосы его слегка лишились краски, уже позже замечает Дазай. И под глазами синяки от недосыпа, и сами они, голубые-ясные, покраснели. Но он радуется, глядя в ответ, точно радуется. И говорит своим невероятным голосом, словно ангел, сошедший с небес. — Что, уже похоронить меня успел, забинтованный ты придурок? — Чуя, — всё, что может в ответ выпалить Дазай. Только его имя. Он готов вечность повторять его имя, лишь бы это было правдой. Он поднимается с кровати, не замечая, что одеяло сползает за ним на пол, и делает шаг вперед. Один, второй, и Чуя уже бросается ему навстречу. Его ловят в объятия, и только тогда, чувствуя на своей спине крепкие руки Чуи, чувствуя уткнувшееся в его грудь худое тело и обнимая его всего в ответ, тогда Дазай наконец-то верит. — Чуя, Чуя, Чуя, — повторяет, словно мантру, обнимая его. — Ты очнулся. — Ты живой, — Дазай стискивает крепче. Самое ценное, что у него есть. Чуя теплый. Чуя держит его так, словно искал всю жизнь и теперь, наконец, нашёл. Его волосы вкусно пахнут вишней и немного лекарственными зельями, а сам он ощущается, как дом. В его руках Дазай вспоминает, что такое — жить. Он начинает дрожать. — Дазай, — зовет Чуя, поднимая голову. — Ты придурок, Чуя. Как ты это сделал? Как ты выжил? — Обряд жертвы, — поясняет он. — Это была чистая случайность, шанс на миллион, но, видимо, мы оба невероятные везунчики, чёрт возьми. Он сработал в момент, когда Цудзимура использовал Аваду — и тогда я был готов безвозмездно отдать свою жизнь, согласиться с этим, лишь бы ты выжил. Лишь бы ты, Осаму, был в порядке. Видимо, твое желание в этот же момент было таким же, как моё, поэтому ритуал этих сатанистов не сработал, и ты тоже остался жив. До Дазая не сразу доходит вся абсурдность этой жертвенной магии — какой вообще шанс, что она могла сработать только на их чувствах в такой момент? В самый нужный. — Так что, кто кого ещё спас, — улыбаясь, шутит Чуя. Дазай качает головой. Это было практически невозможно. Это дикая удача. С какой силой их внутренняя магия так рвалась защитить друг друга, что сохранила обе жизни — с какой силой их любовь подарила им ещё один шанс? — Ты такой невыносимый идиот, Чуя. Это и был твой план, понадеяться на сказку? — нервно усмехается Дазай, и ругается он только потому, что очень испугался. — Кто бы говорил, мистер «я справлюсь в одиночку с толпой магов!» Дазай так его ненавидит, что не может сдержаться — ловит его улыбку своими губами. Плевать, что дядя может быть ещё в палате, Дазай не следил. Плевать, что кто-то что-то увидит. Для него не существует больше никого, кроме яркого и любимого в объятиях. Отвечающего на поцелуй так же яростно, так, словно вся жизнь прошла порознь за эти четыре дня, и, Мерлин, как же он соскучился. Он не мог и мечтать о большем. Тоска и страх, ненависть, любовь и привязанность тает на их губах, смешивается воедино, оседает лепестками цветов посреди холодной и тяжелой зимы. Всё, что угодно, лишь бы чувствовать родное тепло. Никогда он не сможет от этого отказаться. Страх за жизнь Чуи щелкает в его голове, и Дазаю даже в один момент кажется, что лучше бы он дистанциировался, лучше бы оставил Чую и ушел, потому что не вынесет такого ужаса за него. Потому что не сможет больше видеть и вытерпеть такую опасность, нависнувшую над ним. Не сможет вынести его смерть. Он сам жив сейчас только потому, что был без сознания все эти дни и ничего не мог с собой сделать, ничего не знал. Но эту мысль угрюмую душит и вырывает с корнем ощущение мягких теплых губ Чуи, язык, сплетающийся с собственным, его руки, обнимающие щеки. Тепло, исходящее из него, улыбка, живая, солнечная. Самые любимые глаза. Его огненные волосы без всяких безобразных шляп. Весь Чуя, которого он любит до луны и обратно. Дазай собственнически прикусывает его губы, не сколько потому, что злится на эту беспечную маленькую собаку с отсутствием инстинкта самосохранения, сколько потому, что соскучился. А ещё ему нравится кусаться. Он отрывается, немного успокоив свой бесконечный голод в душе и сердце, но всё равно продолжает покрывать легкими поцелуями лицо Чуи. Не может себе отказать — и кто ему запретит, правда? — Кто из нас ещё собака, — фыркает он, тут же получая обиженно поджатые губы Дазая. — Кто из нас рвётся к самоубийству, м? — Туше. Дазай чувствует, как его медленно отпускает. Тяжелый камень с груди пропадает, исчезает в той самой черной дыре, пожирающей изнутри, и даже ревущая пустота затихает. Молчит, разжимая когти, и оставляет наконец в покое. Дазай знает, она вернется, но не сейчас. Не скоро — и к чёртям её. — Чуя, — зовет, потому что хочет сказать ему очень важные слова, но они застревают на языке. Потому что — непривычно, но Дазай определенно и точно уверен, что хочет сказать. — Я… — Я знаю, — перебивает Чуя. Он мягко заправляет прядь челки Дазая за ухо — ему так нравится больше. — То, что я жив и стою сейчас перед тобой, уже доказало всё гораздо громче любых слов. И если ты, дурная бошка, до сих пор в чём-то сомневаешься, я тебя ударю. Не шучу. Дазай хихикает, зарываясь пальцами в хвост Чуи и расплетая его волосы. — Чиби такой глупый. За это я тебя и люблю. Вот же — вечно что-нибудь испортит. Не так он хотел это сказать! А Чуя радуется всё равно. А Чуя прикусывает губу, но не может сдержать широкой улыбки. И зачем? Прижимается только крепче, утыкаясь в теплую шею Дазая и вдыхая его запах. — Я тоже. Он спохватывается вдруг, что-то вспомнив, и запускает руки в карманы кофты. — Кстати, вот, — на его ладонях звенят серебряные кольца и старинная сережка — вторая всё ещё висит в левом ухе Чуи. Дазай радостно улыбается и тут же напяливает все железки на себя обратно, бормоча что-то про то, какая Чуя послушная собака — или, может, ворона, раз сохранил все его драгоценности и держал при себе. Ему задохнуться бы от приступа счастья — и так это всё невероятно, что Дазай даже тараторить всякий бред начинает, пока Чуя хихикает с его реакции. — Расскажешь, что я пропустил? Чуя кивает и погружается воспоминаниями на четыре ночи назад, в тот злополучный момент. — Цудзимура, ублюдок! Экспеллиармус! — басит голос Танеды. — Стой, именем закона, ты арестован! Чуя открыл глаза ровно в тот момент, когда к отрубившемуся Дазаю кинулся Мори, а Фукудзава из-за его спины атаковал заклинаниями. Зал полнился яркими вспышками и хлопками вхолостую — вся свита пыталась трансгрессировать с территории Министерства с помощью порт-ключей. Конечно, у них не получалось. Танеда предусмотрительно закрыл сеть, чтобы ни единая душа не сбежала из этого тюремного подземелья. С ним была Накахара Фуку и все её лучшие авроры из отдела, кого она в срочном порядке вызвала ночью в Министерство. Внутрь малого зала забежали по меньшей мере десять человек, а больше и не вмещалось, и в такой суматохе в полностью перекрытом снаружи помещении сбежать никому уже не удалось. Дети начали паниковать. Сакура и Каджи вместе укрылись за трибунами, к ним же спряталась напуганная и плачущая Юан, которую случайно задело режущим. Она не хотела, чтобы с Чуей такое произошло — она хотела лишь вернуть бывшего друга обратно в их компанию, избавившись от его занимающего всё свободное время «врага». Ширасе, трусливый придурок, поджав хвост, прятался с Эйсом за спинами их яростно отбивающихся родителей. А Джион, на удивление, оказался смелее и первым увидел очнувшегося Чую. К нему он кинулся тут же, защищая от случайно пролетающих мимо вспышек заклятий — пытался так искупить своё чувство вины или чувствовал себя перед другом обязанным — Чуя не знал и не видел. Чуя не об этом вовсе думал. А когда распахивает глаза и рывком поднимается с неудобного положения на полу, на него рушится вся суматоха вокруг. Чуя не понимает, почему он ещё дышит, почему он все еще здесь и может видеть, как дальше развиваются события. Как он заслужил такой шанс выжить после чертовой Авады Кедавры. Дазай. Где он? Это все, что сейчас волнует Чую. Он оглядывается, поднимаясь, и замечает свою маму, отбивающуюся от алых круциатусов отца Джиона. Этот полудурок работал в отделе Соры, но ей часто приходилось с ним сталкиваться по долгу работы — это был сильный маг, но не сильнее взбешенной из-за сына матери. Из-за сына, который пострадал. Который очнулся и быстро оценил ситуацию вокруг. — Мам, осторожно! — кричит Чуя, замечая несущуюся Фуку в спину вспышку. Она мгновенно реагирует и отражает заклинание, когда её противники впадают в замешательство. — Мальчишка… Он выжил? — Но как? Фуку распахивает глаза. — Что значит «выжил», вы, отбросы магического мира?! Отвечайте! Она мгновенно оборачивается к Чуе, оглядывая его с ног до головы, но всё ещё держит на прицеле родителей Джиона. Где-то поодаль Ханафуда отбивается от атак авроров, уступая им количеством. Фуку видит пропитанную кровью рубашку Чуи, но в целом он спокойно стоит на ногах и выглядит вполне живым. Фуку невероятно сильно за него волнуется, потому ещё яростнее обезвреживает противников, приказывая аврорам надеть на них наручники. — Ты в порядке? — дождавшись кивка от сына, она хмурится только сильнее. — Я разберусь с ними, будь осторожнее. Лучше спрячься. Чуя закусывает губу виновато, решая оставить маму в покое. Ненадолго. Она будет очень сильно ругаться, узнав, в какую ситуацию себя загнал сам Чуя. Он не хотел доставлять ей проблем и лишних переживаний, правда. Его мать очень сильно расстроилась бы, узнав о смерти сына. Наверное, злилась и кричала, плакала бы, а потом опустила руки совсем. Чуя вздрагивает. Он не хочет об этом думать и лишь в очередной раз благодарит неизвестно кого за шанс жить дальше. Он ведь так и подумал. Что это конец. Что это всё. Не будет больше ярких впечатлений от игры в квиддич, от развевающихся и путающихся на ветру волос. Не будет чувства сладкой победы, когда ловишь золотой мячик в свою ладонь. Сливочного пива и игры в карты с Ацуши и Рюноске. Ароматного чая Коё и теплого взгляда Йосано. Какой-то безумной игры в догонялки на метлах с Тачихарой, а после — поедания пирогов с патокой на кухне. С ним же. Теплых объятий Гин и самодовольной улыбки Элис. Ощущения серебряных колец на пальцах Дазая, и самое любимое после — когда он все их поочередно и медленно снимает. Это значит начало чего-то более… сладкого. Будоражащего кровь. В венах она кипит, алая, ещё и от того, какими безумно интимными моментами кажутся их разговоры наедине. Пусть не без шуток и глупых-идиотских прозвищ, пусть не всё честно и умело — ничего они ещё не знают, только учатся — зато так по-родному. Но не будет разговоров, как и чувств, теплящихся огоньками на хвостах мифических кицунэ. Не будет хитрых улыбок украдкой и тайных переглядываний. Не будет тихого шепота о сокровенных чувствах и громких споров о простых вещах. Мягких поцелуев, пальцев тонких по созвездиям родинок, родных и глубоких больших глаз, в которые вглядываться можно вечно. Никаких прохладных рук в своих, трепетных объятий и горячих стонов в постели. Никакого Чуи и никакого Дазая. Только вот — будет. Звезды, о великие, благоволят, растворяя в пух и прах ядовитое желание убить и даруют Чуе самое великое свое благословение. Его спасает любовь Дазая. Ему могло бы не хватать всех этих моментов и он бы дико по ним скучал, только он живой. Здесь и сейчас, он натыкается наконец тревожным взглядом на темную макушку Дазая — и всё остальное вмиг перестает его волновать. Хаос вокруг неважен. Чуя не один и справляться с врагом, мощи которого он не ожидал, в одиночку он больше не должен. И не может; оставляет на взрослых. Авроры мамы справятся, как и она сама. Мори держит осторожно голову Дазая и водит палочкой по его груди. Он использует лечебные медицинские заклинания, чтобы не дать ему истечь кровью насмерть — алые разводы медленно возвращаются в бледное тело Дазая. Чуя опускается на колени рядом. Его хватает только на тихий выдох имени. Собственные раны тоже болят, а ещё дико тянет в груди и животе. Руку, истекшую кровью, он вообще не чувствует. — Жить будет. Его нужно в Мунго, срочно, — Мори поднимает голову, осматривая Чую, а после вскидывает бровь. — Тебя это тоже касается. Будь добр придумать достойное объяснение тому, почему ты ослушался директора, ещё и втянул в это других учеников и мою дочь. Чуя тушуется. — Хорошо, если тебе стыдно, — он не успевает продолжить, потому что Цудзимура, лишенный палочки и захваченный стражами правопорядка кричит, выплевывает в их сторону проклятия. — Это всё из-за тебя, Накахара Чуя! Ты должен был умереть! Почему ты ещё жив, чертов мальчишка?! — Достаточно, Сора, — машет рукой Министр Магии. — Лучше бы тебе попридержать язык за зубами, пока суд не приговорил тебя к поцелую Дементора. — Я не о себе волнуюсь, вы, придурки! Этот рыжий ублюдок всё испортил! Я тебя… — Что? — с вызовом в глазах отвечает Чуя, не стерпев провокаций. — Вы ничего мне не сделаете. Даже Авада на мне не сработала, так что вся ваша пустая болтовня бесполезна. Его мать ошарашенно переводит взгляд с сына на бывшего коллегу. — Какого хрена?! Танеда приказывает своим подчиненным увести взрослых в камеры внизу, предварительно обыскав каждого, а детей отправить в Хогвартс. Он чувствует искры в воздухе, которые посылает женщина, едва не поседевшая от услышанного. — Фуку, только не- — Какого, мать его, хрена, Сора Цудзимура! — она подходит ближе и змеей шипит ему в лицо. — Я могла бы понять причины, могла бы помочь твоей дочери, как бы сильно ни ненавидела твое ублюдское поведение. Но ты едва не погубил моего сына. Я и представить не могла, что ты способен на такие отвратительные вещи. — Мне не нужна твоя жалость! Я дал ему возможность уйти! Сору удерживают авроры, цепляя на его запястья цепи. Ещё двое держат его под прицелами палочек и даже накладывают на него Инкарцеро, чтобы точно не освободился. — Мне плевать на твоё лживое благородство, — с отвращением морщится Фуку. — Ты больше не человек в моих глазах. Чуя вздыхает, переводя дух. Рассказывать пришлось всё, и они с Дазаем ещё на начале повествования перебираются на кровать, не в силах расцепиться. Обнимаются, как в последний раз — иронично было бы. Рука Чуи задумчиво перебирает кольца на руках Осаму — даже забирает одно из них, широкое и плоское, и надевает на свой палец. — Потом всех отправили обратно в школу. Им нельзя покидать Хогвартс до суда, потому что они все — свидетели и соучастники преступления. Наших отпустят на каникулы домой. Конечно, никто из них не может навестить нас, поэтому я даже не знаю, как они там. Я был здесь всё время. Мама первые сутки не отходила ни на минуту, а я всё рвался к тебе, но меня не пускали. Ты потерял довольно много крови и целители пичкали тебя всякими заклинаниями и крововосполняющими зельями, как мне обьяснял Мори. — Кто был с тобой? — голос Дазая звучит приглушенно — он лежит головой на его груди, вслушиваясь в ровное биение сердца. Он живой. Дазай напоминает себе об этом каждую минуту, лишь бы тревожно не погружаться в приступ дереализации. — Тачи, Акутагава, Ацуши, Йосано и Элис. Тачихара был в коридоре, стоял на шухере… О, чёрт. Он, наверное, тоже видел эту Аваду. Каштановая голова поворачивается, волосами задевая подбородок Чуи. — Да? А Чиби не подумал своим чибиковским мозгом, что я чувствовал, когда видел эту Аваду? Глаза Чуи виновато тускнеют. — Прости. — Это было очень глупо. Очень. Ты должен был уйти, и тогда я бы смог спокойно выбраться сам. Меня бы они не убили без ритуала, так что у меня был план. И твоя смерть в него не входила. Он мягко проводит рукой по границе его челюсти. — Ты чертовски меня напугал. Зачем вы вообще поперлись в министерство все вместе? — Спасать твою забинтованную жопу, блять! — Чуя обиженно толкает Дазая в плечо, и тут же прижимается к нему обратно, обхватывая рукой поперек. — О, ещё кое-что. Смотри. — У меня не забинтована жопа, глупый Чиби! Чуя нащупывает на шее тонкую цепочку и снимает с себя тот самый кулон-оберег, который Дазай подарил ему в начале года. Это, кажется, было с ума сойти как давно. Зеленый камень оказывается расколотым посередине ровно на две части зигзагообразным знаком, похожим на молнию. — Это… — Авада попала прямо в кулон, и в этот момент сработал обряд жертвы, поэтому, технически, это заклятие в меня даже не попало. Но даже если бы подмога не успела и Цудзимура добил меня ещё одной Авадой, она бы тоже не сработала. Почему? Должно быть настолько сильное и безвозмездное желание отдать жизнь за другого, пожертвовать собой, чтобы твой любимый человек жил вопреки всему, и тогда эта жертвенная любовь дарует самую сильную защиту. Чуя опускает руку с кулоном и обхватывает щеки Дазая — на его лице улыбка, немного виноватая и немного обреченная, но глаза полны света. Вот, оказывается, что такое счастье. — Я так люблю тебя, Дазай, — продолжает Чуя. Его голос такой тихий и мягкий, такой, каким его слышит только сам Осаму и лишь с ним наедине. — Я никогда не ощущал ничего подобного ни с кем, и, знаешь. Ради тебя я готов на всё. Даже умереть. — Надеюсь, ты не превратишься в одержимого, как Цудзимура, — шутит Дазай, но улыбка быстро превращается в тоскливую. — Я не знаю, что бы сделал, если бы ты правда погиб тогда. Наверное, пошел бы вслед за тобой. Руки Чуи цепляются за запястья Дазая, а глаза — бездонные моря — напряженно впиваются в лицо. — Дазай. Пообещай мне. Просто пообещай, что никогда так не сделаешь. Отголосок леденящего страха цепкими лапами сжимает его сердце. Он правда почти потерялся, почти лишился рассудка в тот момент, и Дазаю даже кажется, что он всё ещё там, на холодном полу зала суда. Что реальность так ужасна, что Дазай не может её вынести и защищает свою психику такой реалистичной галлюцинацией. Он не справится, если это окажется лишь больным воображением, пока настоящее тело Дазая пытается выжить и справиться с болью потери. Балансирует на грани реальности и сна, размывает её и никак не может очнуться. Нет. Он вздрагивает. Снова это ощущение, будто мир совсем не настоящий, картонный, а Дазай смотрит на себя со стороны. Всё позади. Всё уже в порядке. Чуя здесь, рядом, дышит и обеспокоенно смотрит на него. Возвращает сюда, в светлую больницу Мунго, заземляет и дарует чувство уверенности одним прикосновением. Его ангел-хранитель. — Я… В палату снова заходит Мори, отвлекая Дазая от ответа. Оба поворачиваются к двери, которую негромко закрывает за собой мужчина. В его руках два стаканчика с кофе — купил в буфете на верхнем этаже. — Не помешаю? — с хитрой улыбкой на лице Мори подходит к мальчикам. Чуя без толики смущения отрывается от Дазая и садится на постели. — Раз уж ты пришел в себя, Дазай, должен предупредить: скоро сюда приедут люди из Министерства, чтобы устроить допрос. Они ждали, пока ты очнешься — сам понимаешь, ты жертва и был с Тенями там с самого начала. — Всех остальных уже опросили? — спрашивает Чуя. Мори утвердительно кивает, протягивая кофе мальчикам. Боже, словно жизнь вкусил! — Чуя довольно жмурится, делая глоток. Не такой хороший, как делала его мама, скорее, обычный растворимый, но даже так вкус довольно неплох. Дазай снова поникает и задумчиво хмурится. — Не выйдет. Непреложный обет всё ещё действует, пока Мизуки жива. Я не смогу рассказать большего о Тенях, только о том, что видел своими глазами в подземельях. К тому же, обет обязывает меня встать на их сторону, ещё и приплетая к помощи врагу тебя, дядя. — Чёрт, обет… — ругается Чуя. Мори на эту вставку никак не реагирует. — Я уже сказал об этом Министру и Фуку, они в курсе твоей ситуации. Тебе будет предоставлено право говорить только то, за что обет тебя не убьет, с условием, что это чистая правда, которую может подтвердить кто-то ещё, — Мори складывает руки в карманы белого халата. — О, и ещё кое-что. Некоторые из Теней встали на вашу сторону. Это интересно. Чуя, на самом деле, даже не может предположить, кто из этих фанатиков решил поддержать и свидетельствовать в сторону жертв. Он не доверял ни одному из этих людей. Хотелось посмотреть в глаза каждому в последний раз, выплюнуть свое разочарование и как-то больно уколоть, но Чуя понимал, что это похоже на детский сад. Отомстить обидчикам тем же, что они сделали с ним — это так инфантильно. Будто он не может сделать ничего другого, кроме как злом ответить на зло — ведь тогда это уже не борьба света и тьмы. В какой момент он начал мыслить рационально, отделяя яростные эмоции от холодного ума? Чертов Дазай — вот так и перенимаешь привычки другого человека. — Дай угадаю: среди них точно есть Ширасе, наверняка Юан, которая вечно хвостиком за ним ходит. Ещё… ммм, может Джион, сыграв на чувстве вины. Я видел его в тот день, он не выглядел как тот, кто намеренно стал бы вредить человеку, которого считает другом. Думаю, он сильно контролируется родителями. Мори хмыкает. — Ты как всегда проницателен, Осаму. Не учел только одно имя — Анго Сакагучи. Кажется, вы раньше дружили? Глаза Дазая на мгновение распахиваются и странно блестят от удивления, замечает Чуя, заглядывая ему в лицо. — Не ожидал от него. — Это он меня предупредил и сказал, где тебя искать, — сипло вздыхает рядом Чуя, заправляя распущенные волосы назад. — Я не знал ничего ни о ритуале, ни о том, где ты находишься. Анго нашел меня в подземельях. — О, так ты искал меня? — Конечно, я тебя искал, дурень! — он злится, обвинительно тыкая в Дазая пальцем. — Ты ни слова мне не сказал и пропал, когда мы должны были патрулировать, когда по школе ходят приспешники убийцы, выслеживая жертв! Ты правда думал, что я забью и буду обиженно сидеть в своей комнате? Хрен там плавал. В его зрачках — огонь уверенности. Как же быстро он вспыхивает, и так же быстро, впрочем, затухает. Дазай был слишком уверен в себе. Чуя умеет удивлять. Ему никогда не удавалось на сто процентов предугадать действия Накахары, прочитать его полностью — каждый раз он делает что-то такое, от чего умные мозги Дазая удивленно плавятся, а сердце вздрагивает. — По поводу Анго… Не знаю, как к нему относиться после такого. Думаю, он точно не хотел твоей смерти. Дазай задумчиво почесывает подбородок. — Суд назначен на пятнадцатое января. Пока что это всё, что вам нужно знать, — заключает Мори, наблюдая за парнями. Он видит, как они оба изменились под влиянием друг друга. Алмаз полирует алмаз — думается Мори, и он с теплотой вспоминает молодость в компании Фукудзавы. И Дазай, и Чуя повзрослели после случившегося. Они совсем ещё дети, молодые, семнадцатилетние юнцы, но в их глазах — темными разводами плещутся пережитые трудности. Страх. Смерть. И ничто из этого их не сломило — потому что они всё ещё здесь, рядом друг с другом. До конца. Мори улыбается. Эти двое точно свернут горы вместе. — Идём. Вам нужно позавтракать.

***

Хогвартс всегда превращался в настоящую сказку на Рождество. Гостиные старосты вместе с друзьями украсили гирляндами и мишурой, возле зажженного камина высилась елка с разноцветными шарами и конфетами, среди которых можно было найти ещё и маленькие записки — желания и добрые слова-напутствия на следующий год, которые писали сами ученики. От мала до велика, каждый ребенок в школе радовался теплому и уютному празднику, внося свой вклад в атмосферу — и она поистине завораживала. Гриффиндор в этом году справлялся с украшением без Чуи, силами семикурсников и руководящей Коё. У них получилась очень домашняя обстановка: на столах стояли свечи и вазы с мандаринами, гирлянды мерцали разными цветами, а с потолка сыпался волшебный снег, что растворялся хлопьями, не успевая долететь до голов студентов. Его зачаровала Кека, уверенная, что он добавляет самую настоящую магию, без которой не обходится ни один волшебник. На камине висели красные рождественские носки и пышные банты, а на дверях — еловые венки. Над любимым уединенным местом возле окна кто-то наколдовал омелу, и каждую пару учеников, кто оказывался под ней случайно, хихикающие пятикурсницы заставляли целоваться. «Это традиция!» — звучало с их уст, пока оказавшиеся не в том месте ребята смущенно дарили поцелуи друг другу, клевали в щеки или самозабвенно таяли, если это была какая-нибудь парочка. В Большом зале масштаб праздника ощущался гораздо сильнее, хоть и уютнее всё же было в привычной родной гостиной. Там тоже была ель, большая и красивая, пушистая. Раскидывалась зелеными ветками, украшенными яркими шарами цветов всех четырёх факультетов. За столами, на которых располагались композиции из этих же веток, бантов и шишек, в свободное от учебы время сидели ученики. Некоторые из них играли в шахматы, читали книги в уютной тишине зала, дарили друг другу подарки и писали письма родителям — совсем скоро многие уедут на каникулы домой. Хогвартс и сам был их вторым домом. По школе очень быстро расползлись слухи о произошедшем в Министерстве. Этому поспособствовали и Тени, и друзья Дазая и Чуи, которые не могли не обсуждать эту тему. Вдоль и поперек. Уже к обеду того дня, когда они вернулись в Хогвартс, историю знал каждый. Она моментально обросла слухами и предположениями, большинство из которых искажали факты и приводили к совершенно непостижимым выводам. Газета поделилась некоторыми подробностями только спустя сутки, но это лишь подстегнуло взбудораженных учеников. Министерство обьявило, что убийца, Британский призрак, был найден, и им являлся уже бывший заместитель Министра Магии — Сора Цудзимура. Ни о Дазае, ни о Чуе в статье не было ни слова, только обещания, что Министерство постарается никогда больше не допустить таких ситуаций. Зато некоторые журналисты смогли-таки раскопать некоторые подробности и с упоением начали мусолить жертвы двух студентов из Хогвартса. Чего только не было в этих статьях. Тачихара каждый раз бесился, называя этих писак безмозглыми желтушниками, которым лишь бы развести побольше суматохи. А читатели этому были рады, верили в любой бред, что был написан в газетах. «Чуя Накахара стал жертвой жестокой мести со стороны Соры Цудзимуры» «Заместитель Министра хотел устранить конкурентку в Министерстве» «В чём виноваты чистокровные дети из Хогвартса?» «Фуку Накахара назначена на должность заместителя Министра Магии. Всё о политической деятельности бывшей главы авроров» «Дазай Осаму доставлен в Больницу Святого Мунго в тяжелом состоянии» «Визит Министерства в Хогвартс» «Кровавая битва: Британский призрак устроил геноцид чистокровных волшебников» «Хогвартс — школа, взращивающая убийц: комментарий директора» «Чуя Накахара — герой или безумец? Школьник, бросивший вызов Министерству» — «…сын главы авроров Фуку Накахары, Чуя Накахара бросил вызов Британскому призраку. Что же послужило причиной такого поведения? В мире появился новый борец за справедливость, или же его поступки настолько же безрассудны, как и безумны?» Суд над Цудзимурой назначен на середину января. В данный момент бывший сотрудник находится под стражей в Министерстве. Из статей Тачихара выяснил ещё несколько скудных фактов: Дазай находится в Мунго вместе с Чуей, а Фуку Накахара, кажется, получила место своего соперника и бывшего коллеги — подтверждения от Министерства ещё не было. Они вообще старались молчать и не плодить ещё больше слухов. Каждого ученика-свидетеля уже опросили, и это событие тоже успело просочиться в газеты. Никаких слов свидетелей никто не разглашал, однако журналисты, эти хитрые люди, по одним только слухам строчили статьи, как ненормальные. — Вот ублюдки, — рычит Тачи, комкая углы очередной газеты. Рядом с ним нетронутая запеченная курица и сладкий пирог — к еде он не притрагивался все утро. Как только сел за стол, первым делом схватился за новый выпуск Ежедневного пророка. — Хватит читать эту муть, Тачихара, — закатывает глаза Коё. — Ты же знаешь, что там пишут бред. Он раздраженно вздыхает. — Все эти уроды даже близко не знают правду! Я собственными глазами видел, как мой лучший друг, мать его, падал замертво от ебаной Авады, и они смеют винить его? Я молюсь всем богам за то, что подарили ему жизнь, а эти… Бесят. Они ничерта не знают. Коё делает глоток тыквенного сока и поджимает губы. Бесполезно — он не перестанет переживать, даже зная, что Чуя жив и здоров. — Пятый день пошел, чего они его там держат? — качает головой Тачи. Акутагава кладет руку ему на плечо в знак поддержки. — Ты прекрасно знаешь, почему. Он там из-за Дазая. — Агх. Да знаю я. Все равно не успокоюсь, пока не увижу его своими глазами. Он прекрасно понимает, почему ему запретили выходить из Хогвартса, как минимум до каникул — Тачихара был таким же свидетелем, как и Тени, как и Акутагава и Ацуши, только ни один из них словно не понимал, как это тяжело. Он слышал от Мори, что Дазай всё ещё без сознания, и от этого ему становилось ещё хуже. Тачи ничем не мог помочь своему другу, даже оказать банальную поддержку. Дазая ему тоже было жаль, потому что, каким бы ублюдком он ни был, даже он не заслуживает всех тех пыток. А если он не очнется? А если Чуя совсем закроется из-за этого, не подпуская к себе никого и на миллиметр? Тревога за друга едко поедала его сердце, сжимая в когтистых кулаках. Даже кусок еды в рот не лез. Тачихара ни на мгновение не забывал ту яркую вспышку и рухнувшее на пол тело. Крик Дазая. Собственный истошный, оглушающий. Всё произошло слишком быстро, и Мичизу даже подумать не мог о том, чтобы успеть как-то помешать. Он ведь говорил ему не заходить в одиночку. Он ведь говорил, что его могут убить, особенно в таком ослабленном состоянии, когда Чуя даже сопротивляться и бороться почти не мог. Страхи пожирали Тачихару даже ночью. Особенно ночью. Он не мог уснуть без снотворного зелья, и даже так просыпался от кошмаров. На вторые сутки ему пришлось идти к мадам Харукаве и просить зелье сна без снов, чтобы не чувствовать себя таким разбитым от недосыпа. Уроков сегодня не было — это и радовало, и расстраивало, потому что отвлечься на учебу он теперь не мог, а все домашние задания сделаны на неделю вперед. Удивительно для раздолбая Тачихары, который часто ленился и предпочитал списывать у своего умного друга. И снова все мысли сводятся к нему. Отвратительное ощущение бессилия поселилось в его душе, и он ничего не мог с ним сделать. Акутагава и Ацуши его поддерживали, как могли, но Тачи прекрасно знал, что парни тоже переживают за Чую. За Дазая тоже — ему досталось гораздо сильнее; правда, с Авадой это наверняка нельзя сравнить. Это настощее чудо, что заклинание не сработало. Тачихара не знал, почему, но каждый день благодарил судьбу, жизнь, бога, кого угодно, за то, что сохранили жизнь его лучшему другу. Хоть и не представлял совсем, что все эти благодарности заслуживал Дазай и его невероятно сильное желание даровать Чуе жизнь, отдав свою. Завтрак закончился, и все блюда исчезли со столов — Тачи так и не притронулся. — Не хочешь полетать? — спрашивает Акутагава, забирая из его рук изрядно потрепавшуюся и скомканную газету. — Не очень. Прости, Рю. Тот пожимает плечами. — Тебе стоило поесть. Прекрати так изводить себя, я серьёзно. Он вернётся. В Большом зале оставались ученики — все они были воодушевлены скорым отъездом и предвкушением каникул. Тачихара их радости не разделял совсем. Никакого новогоднего настроения не было и в помине, и всё, о чём он думал — что в этот раз двадцать пятого декабря он может и не подарить Чуе подарок. Может и не пойти на рождественский ужин, последний в году в Хогвартсе. Может и не покидаться снежками и извозиться с ног до головы во дворе. Думать об этом не хотелось. Хотелось верить, что он вернётся ещё в школу — иначе терпеть до каникул казалось таким тяжелым делом, а время, как назло, тянулось очень медленно. — Тачихара… — Я знаю, что ты хочешь сказать, но со мной всё в порядке. Я просто не в настроении. Сходи с Ацуши, ладно? — Да нет же, я не про… — Спасибо за поддержку и всё такое, конечно, но я бы хотел побыть один. Акутагава раздраженно вздыхает и хватает Тачи за подбородок, поднимая его голову в сторону входа в зал. Только тогда он отвлекается от своих дум и слышит. Вернее, не слышит ничего — Большой зал погружается в момент в такую тишину, и не сказать даже, что сейчас здесь находятся по меньшей мере полсотни учеников. Его глаза распахиваются шире. На пороге стоят две фигуры, чье появление в школе произвело такой фурор на каждого в этом зале. Дазай и Чуя — рядом, живые и целые. Держащиеся за руки. Тачи давится вздохом и тут же подрывается с места. Чуя усмехается, отпускает руку Дазая и бежит навстречу. — Твою мать, как я рад тебя видеть! — он ловит Чую в обьятия и сжимает так крепко, как будто не видел его целую вечность. С ума сойти. Как он соскучился. — Я тоже, — смеется Чуя. Он треплет торчащие во все стороны волосы Тачихары, наконец вглядываясь в его лицо. — Ну, ну, только не плачь, придурок. Как я тебя тут одного оставлю, не дождешься! — Иди ты, — морщится Тачи, но улыбается так широко, и наконец его лицо приобретает краски жизни. Впервые за неделю. — Ты в порядке? Он кивает. — Поборемся ещё, — синие глаза ярко блестят. — Меня не так-то просто убить, ты знал? — Ой, хватит выебываться, — беззлобно подкалывает Дазай. Только сейчас Мичизу замечает, что тот стоял за спиной Чуи всё это время. — Даже не начинал, — фыркает Чуя. Тачи кивает Дазаю и пожимает руку. — Как вы тут без нас? Акутагава хмыкает, приветственно кивая Чуе. Тот закатывает глаза и обнимает его, отчего Акутагава даже впадает в ступор. Обычно он никогда не был инициатором такого проявления дружбы и привязанности и не очень любил — читай, совсем не любил — прикосновения, но теперь смущенно и осторожно обнимает Чую в ответ. — Чего как не родной, Рю. Я рад, что вы все в порядке. Сзади к ребятам подбегают слизеринки и Коё, и Дазай не успевает даже повернуться, как с криком на него бросается Элис. — Даза-а-ай! — она едва не душит его, повиснув на шее. — Элис! Задушишь! — хрипит Дазай. Вот уж кто точно не чурается прикосновений — его гиперактивная сестрёнка. — Я так волновалась! А папа не пускал меня к тебе, я весь день как на иголках ждала твоего возвращения! Ты в порядке, братик? Дазай закатывает глаза, пока Чуя ржет в кулак. — Ужас, не называй меня так. Следующая на очереди, конечно, Йосано — и её ничто не останавливает от того, чтобы вмазать пощечину Дазаю. — Это тебе за то, что заставил нас всех переживать. — Эй! Чуя, она меня обижает, — канючит Дазай, наигранно кривясь от боли и прижимая ладонь к щеке. — Я разрешаю. Гин и Хигучи мягко интересуются их самочувствием и предлагают перебраться в гостиную, чтобы все обсудить — в Большом зале слишком много лишних глаз и ушей. Некоторые ребята из Теней всё ещё здесь, так же настороженно наблюдают за парнями. Чуя на них не смотрит. Плевать на всех. Он, наконец, дома. Вместе с друзьями и Дазаем. По пути к выходу их нагоняет ещё один человек, окликая в спину Чую. Его присутствия в зале он даже не заметил, будучи погруженным в разговор с ребятами и перепалки, кто виноватее и кто кого хотел больше защитить, безумно кидаясь в огонь битвы с непомерно сильным противником. Все они оборачиваются и видят кудрявую голову Джиона. В его глазах плещется вина и сожаление, но он не испытывает жалости, наоборот — восхищен целеустремленностью Чуи. Его жаждой жизни. — Могу я поговорить с тобой, Чуя? Пожалуйста. Я всё понимаю, но… всего пару слов. Чуя складывает руки на груди и вскидывает бровь. Ему даже интересно, что скажет Джион. Попытается ли оправдаться. — Валяй. — Прости меня. Правда, прости. Я очень сожалею о случившемся, и я не желал смерти ни одному из вас, ни Дазаю, ни Тачихаре, ни тебе тем более. Я не заслуживаю прощения и я не могу свалить всю вину на своих родителей и Цудзимуру, под чье влияние я попал — я мог отказаться, если быть совсем честным. И то, что я оставался с ними, было моей ошибкой. Я рад, что ты в порядке, — Джион переводит взгляд. — Перед тобой, Тачихара, я тоже хотел бы извиниться. Я не хотел причинять тебе вреда и, не подумай, я не стал бы убивать тебя. Я, наверное, очень трусливый человек, потому что испугался за свою жизнь, за имя и статус, а не за благополучие друзей. И я не достоин даже стоять здесь, наверное. Я… я правда всё ещё считаю вас своими друзьями. Самыми лучшими, что у меня были. Джион поджимает губы, глядя прямо в глаза Чуе. Под его глазами пролегли тени, а на щеке желтеет синяк, будто от чьего-то кулака. — Я не считаю тебя трусом. Какой смелостью нужно обладать, чтобы признать свои ошибки и извиниться — ты правда меня удивил, — говорит Чуя. — И это был твой выбор, оставаться или уходить, действовать или бороться, но… Я прощаю тебя. Он что? Он правда прощает его? Так просто? Удивленный выдох срывается с губ Джиона. Тогда Тачихара тоже вставляет свой ответ, шагая вперед. — Я согласен с Чуей. Но это не значит, что мы всё забыли, ты, кудрявая задница! Джион усмехается и — ему становится так легко, словно и не мучала вина всю неделю. Словно и не было ссоры с родителями, которые его сыном называть больше не хотели после того, как Джион встал на сторону жертв. Словно и не было этих дней разлада. Может, они смогут дружить дальше? Насколько сильно всё изменилось — насколько сильно изменились они сами? Чуя вдруг улыбается тоже и напоследок треплет смольные волосы Джиона; грубоватые, совсем не такие шелковистые, как у Дазая. — Увидимся. Может, он и правда заслужил прощение.

***

На последнем ужине директор говорит свою пламенную речь, в первую очередь затрагивая неугасаемую тему о Соре Цудзимуре. Он хвалит Чую и Дазая за невероятную смелость, а ещё призывает всех не судить других учеников — распавшихся Теней — за их ошибки. За последние три недели декабря в школе был такой хаос, что директор боялся травли в сторону чистокровных и очень хотел, чтобы эта тема наконец была закрыта. Помимо этого, Фукудзава говорит и о достижениях, поздравляя Гриффиндор с двумя победами в квиддиче — в следующем, последнем семестре, они должны будут выйти на матч с Хаффлпафом. Также добавляет баллы отличившимся в учебе факультетам, не обделяя никого, даже Рейвенкло. Ни один факультет не должен ненавидеть другой только из-за нескольких личностей, чьи действия были не совсем правильными. И, наконец, директор желает ученикам хороших праздников и счастливого Рождества, отпуская их в гостиные. Утром, уже в Хогвартс-экспрессе, пока за окном в снегопаде тает высокий замок, Чуя вспоминает его слова. «Каким бы темным ни казался ваш путь, помните — вы обязательно выйдете и на свет. Вы сами строители своей жизни, не ваши отцы и матери, не ваши друзья, а только собственное сердце приведет вас к цели. Я предпочел бы считать, что нет ярко выделенного «зла» и «добра», в каждом из нас таится и то, и другое. Однако, как сказал один умный человек — те, кто совершил зло, ожидают зла от других» Чуя опирается лбом о стекло, вглядываясь в прячущиеся за горизонтом высокие башни. Совсем скоро он будет дома, вместе с мамой. А потом, через две недели — вернется в школу доучиваться последние полгода со своими друзьями. И… со своим парнем. Какой ужас — как непривычно называть Дазая так даже в голове. Мог ли он знать первого сентября, столкнувшись с этой забинтованной шпалой, к какой запутанной истории приведут его эти месяцы? Что ж, даже если бы знал — ничего бы не поменял. Чуя уверен в том, что остался бы с Дазаем, несмотря ни на что. И останется рядом так долго, как сможет. В купе рядом с ним сидит Тачи, запихивая в рот сладкие бобы, которые он купил в Хогсмиде. Напротив — Акутагава и Ацуши снова играют в любимые карты. Ацуши выглядит таким встревоженным и задумчивым, наверняка пытается не проиграть. А на столе перед Чуей, рядом со стаканом воды и палочкой лежит книга, которую ему дал почитать Дазай. Русская классика с интригующим названием «Преступление и наказание». Ему правда понравился слог автора и сомнения главного героя, выразившиеся в теорию — тварь ли я дрожащая или право имею? И правда. Имел ли право Цудзимура убивать невинных чистокровок? Нет. Но на что только не пойдет обезумевший от любви к родному человеку. Может ли он винить отца, что так жаждал подарить своей дочери долгую жизнь? Не ему судить. И не Цудзимуре вершить чужие судьбы, если быть совсем честным. Теперь же это не дело Чуи совсем — по всем его преступлениям будут выявлены наказания в соответствии с законом. Мама вчера написала Чуе письмо, где поделилась радостной новостью. Министр Магии повысил её в должности, и Фуку к приезду сына обещала накрыть стол и отметить. Теперь у неё будет ещё больше работы, но Чуя рад и тому, что на все рождественские праздники мама выбила отпуск. Он наконец-то проведет с ней больше времени, чем пару часов с уставшей после работы Фуку. А ещё им определенно нужно было поговорить. Хоть их встречи в Мунго не были молчаливыми, тогда Чуя был встревожен за жизнь Дазая. Фуку многое поняла, просто наблюдая за сыном, но она точно не была против. Если её сын счастлив с этим человеком, то счастлива и она. Его здоровье и благополучие — самое главное. Чуя снова погружается в чтение, когда Хогвартс скрывается за верхушками заснеженных шотландских лесов. Его жизнь только начинается, и он понимает, что не жалеет ни об одном действии и слове, которые были сделаны и сказаны. Всё это привело его в ту точку, в которой он может распахнуть двери в собственное будущее и построить его на обломках старого мира. И держаться оно будет гораздо крепче. Потому что Чуя не один — и не одинок. Дверь в купе с шумом распахивается, впуская внутрь счастливое лицо Дазая. — Эй, кислые морды! Не хотите сыграть в правду или действие? Чуя улыбается. К чёрту книгу. Конечно, он в деле. В кофейных радужках сияют яркие звезды, и Чуя в этот самый момент понимает — он ни на что его не променяет. Никогда. Какими бы ни были произошедшие с ними трудности, они пронесут их сквозь года. Пронесут сквозь призму глаз, ярких и влюбленных, наполненных счастьем. Теперь — самая сильная защита, которую могли даровать друг другу Дазай и Чуя — это любовь. Они будут хранить её глубоко в себе, теплить, чтобы чувства эти расцветали и разрастались вишневыми деревьями в саду их жизни. Даровать эмоции самым сладким подарком, безвозмездно, немерено. Не скрывая от проницательных глаз друг друга. Она, любовь, течь будет по их венам, соединяя невидимой нитью два сердца. Прослеживаться в прикосновениях — аккуратных пальцами по веснушкам и шрамам на коже или нежных, незаметных и легких. Ещё — в крепкой ладони, в запутанных в волосах руках, в переплетенных под одеялом телах и в запахе, родном, любимом, которым пропахли они и пропитались уже оба. Давным-давно — и навсегда. Там же, в саду этом из маленького семечка вырастет их собственное дерево, ветвистое и высокое, разрастётся широкими ветками с зелеными листьями и белыми цветами. Оно не согнется под ветрами и грозами, не обломается и не падёт, крепко вцепившись корнями в землю — в обе их связанные жизни. Все поступки уже накрепко помирили и повязали, казалось бы, несочетаемое — и все слова, сказанные тихо-тихо и чувственно, словно печатью закрепили то доверие, счастье и верность. Теперь, — Чуе думается, — с тобой даже в пекло. Однажды абсолютно незнакомая женщина сделала мне подарок. Бесценный, — улыбается Дазай, прикрывая доверительно глаза. — И теперь я боюсь потерять его больше, чем жизнь. Теперь — никогда я тебя не покину и не оставлю.