Cave Canem

asking alexandria - alone in a room linkin park - lost fleurie - hurts like hell

На нижних этажах Министерства Чуя никогда не был, тем более — в темницах. Даже с матерью, которая иногда брала сына на работу, доступные места для Чуи были сильно ограничены. Максимум — коридор, в котором Фуку работала, и сам кабинет. Наверху было гораздо светлее, чем здесь; даже в Атриуме. И Отдел тайн, и залы суда, и самый нижний уровень с тюрьмами и местами временного пребывания преступников, все стены и полы этажей были выложены чёрно-зелёной плиткой, глянцевой, отливающей в свете факелов мрачными бликами. Вокруг на каждом шагу гнетущая атмосфера, тяжелым воздухом оседающая на плечах подростков. Чуя ощущает себя в плохом сне, но никак не может поймать в этом месте связь с реальностью. Здесь тихо. Очень тихо, словно на ночном кладбище — там Чуя тоже никогда не был, но ни с чем другим, кроме могильной тишины и вопиющего ощущения опасности, рвущейся со всех сторон, он не может сравнить окружающую обстановку. Министерство молчит. После трансгрессии через камин, чего Чуя не делал достаточно давно, чтобы отвыкнуть, он ощущал себя так, словно прокатился на магловском аттракционе. Или совершил тройное сальто назад на метле, будучи под градусом. Его слегка мутило, из-за чего Чуе пришлось зажмуриться и опереться ладонью на край камина, пережидая неприятные ощущения. За ним следом в Атриум переместились его друзья. Тачи выглядел достаточно здоровым для человека, который сутки назад спал под сильным зельем, и перемещение через камин его никак не потрепало. Как, впрочем, и остальных его попутчиков. — Порядок? — интересуется Тачихара, похлопывая Чую по плечу. — Да, — он выпрямляется, с глубоким выдохом пытаясь привести взбушевавшийся организм в норму. Задаваясь в голове вопросом — почему только его так хуевит? Обычное дело для волшебника, казалось бы, переместиться из одной точки в другую. — Меня сейчас стошнит, — тихо ноет откуда-то сзади Ацуши, прижимая ладонь ко рту. — Тц, ещё один, — вздыхает Акутагава, хватая Ацуши под руку и таща за собой. — Трансгрессия всегда так ощущается?.. Чуя бегло оглядывается по сторонам, не замечая охраны. Подозрительно тихо. Элис, откинув за спину золотистые локоны и держа наготове палочку, уверенно проходит вперед. Она бывала здесь гораздо чаще, чем Чуя; отец постоянно таскал маленькую Элис с собой на все встречи, и во всех основных коридорах она хорошо разбиралась. — Ты знаешь, куда нам идти? — с другой стороны от Чуи идёт Йосано. Она оглядывается на бледного Ацуши, которого сзади ведет Рюноске, и тот виновато улыбается, показывая палец вверх. Чуя не успевает открыть и рта, как Элис замирает на месте, резко шагая назад. — Тихо. Спрячьтесь. Шестеро учеников тут же растекаются по стенке, замирая за высокими стенами каминов. В тени их почти и не видно, если не вглядываться — никто и не будет. Кто сунется ночью в Министерство? Мимо фонтана в центре зала стремительно пробегают трое министерских работников с палочками наготове. Двое мужчин и женщина, все с темными волосами. Лиц Чуя не видит, будучи занятым тем, чтобы не дышать слишком шумно и не привлекать внимание взрослых. — Мерлин, как же долго ты копаешься! Без этих чаш никакого ритуала не состоится, можно и побыстрее! — ворчит женщина, цокая по мраморному полу каблуками. Один мужчина держит её под локоть, а второй, насколько удалось разглядеть Чуе, тащит в руках два золотых кубка, инкрустированых рубинами. — И без тебя знаю, Райден, помолчи! Был бы толк от твоей болтовни. Лучше напомни, в какой темнице мальчик. — Триста девяносто четыре, я уже три раза сказала! Стареешь, что ли? Голоса их эхом отражаются от каменных стен пустого зала, и слова превращаются в неразборчивый шум, когда троица удаляется к лифтам — дальше Чуя и не вслушивается. Важную информацию он уже выцепил. Темницы. В одной из них — Дазай. Кем были эти люди, Чуя не знал, но мог предположить их связь с Сорой Цудзимурой. Двое из них, по видимому, являлись родителями участника Теней — фамилия Райден принадлежала только одному роду в магическом мире. «Предатель» — вертится на языке. Как только фигуры министерских работников исчезают за дверцами лифта, Чуя бросается вперед. Его не волнуют больше никакие преграды, никакие трудности, которые могут ждать их на пути. Его цель — добраться до нижних этажей, до темниц, в которых держат преступников до их отправки в Азкабан. Где-то там, среди сотен одинаковых камер, в триста девяносто четвертой — это число теперь вбито на подкорку, на изнанку век, набатом стуча и моргая сигналом о помощи — там сейчас Дазай. Минуя широкий бассейн фонтана с фигурами волшебников и фантастических существ, на рассматривание которого нет времени, ученики бегут к лифтам. Бегут, потому что им стоит поторопиться, потому что Чуя подгоняет их своей решимостью и рвением. Кажется, будто сама Смерть в чёрном плаще с косой наперевес дышит ему в спину — и совсем не затем, чтобы одарить за хитрость, как в сказках. Затем, чтобы забрать из его рук то самое дорогое, которое он так крепко, изо всех сил сейчас пытается удержать. Страх, морозный и колючий, змеями вьется по телу. Оплетает крепкими нитями паутины, как бы Чуя ни пытался держаться — не отпускает. — И куда мы теперь? — спрашивает Тачи, оглядываясь на всё ещё пустой Атриум, и заходит в лифт последним. Створки шумно захлопываются за его спиной. Чуя не отвечает, нажимая на кнопку самого нижнего этажа. Действия говорят сами за себя. — Элис, ты была когда-нибудь на нижнем уровне? Лифт приходит в движение, медленно спускаясь. — В тюрьмах? Один раз, правда, это было очень давно. Там точно ничего не поменялось — эти консервные банки любят держаться за привычное и старое, — пожимает плечами девушка. — Они, похоже, собираются устроить какой-то ритуал. — Сектанты, — фыркает Акутагава. В целом, Чуя согласен с ним. Знать бы ещё, что за ритуал и нахрена они убивают. — Вам не кажется, что это как-то очень подозрительно? Похоже на ловушку, — говорит Тачихара, а Йосано и Ацуши согласно мычат. — Неужели нам настолько повезло, что в Атриуме не было охраны, камины открыты, а рандомные участники этой компашки ещё и самолично выдали информацию, в какой темнице искать Дазая?.. Не нравится мне это всё. Двери лифта медленно распахиваются, послушно доставив учеников в самую глубь Министерства. Чуя едва успевает подумать о том, какими вещими оказываются слова Тачихары, когда слышит свист летящего прямо на него заклинания. — Осторожно! Он реагирует мгновенно — выхватывает палочку и отскакивает вбок, а вместе с ним пригибаются остальные ребята. Чуя кричит «Экспеллиармус!», но в цель не попадает. Их ждали. Он щурится, пытаясь в полумраке темниц рассмотреть противника. Факелы здесь слабо освещают круглый холл, от которого в разные стороны, словно лучи, идут отростки — бесконечно длинные коридоры с камерами. Из одного такого выходят двое высоких мужчин в мантиях. На их головы наброшены капюшоны, а на груди вышит знакомый логотип Министерства. Этот маленький знак отличия носили некоторые работники, несмотря на то, что это было необязательно. У мамы Чуи тоже была такая мантия, но она предпочитала одеваться в свои деловые костюмы и очень редко носила эти безвкусные, как она считала, мешковатые куски ткани. Две палочки направлены на учеников, и главной целью они избирают Чую. Он решает, что им стоит разбрестись врассыпную, потому что их больше количеством — и предупреждает друзей: — Бегите парами в разные стороны! — Схватить рыжего мальчишку! — рявкает один из магов в мантии Министерства. — Нет, Чуя, мы отвлечем их! Ищи Дазая! — кричит Элис, защищаясь Протего от очередного нападения. С ней бок о бок сражается Акутагава, бросая из-за щита атакующие заклятия. К чёрту. Чуя срывается с места и бежит в сторону одного из коридоров. Проходы выглядят как высокие арки, и над каждой из них золотыми буквами выбиты цифры. — Сто девяносто девять… не то, не то. Чёрт. Чуя быстро осматривается в поисках нужного прохода, выглядывая из-за арки. Заметили ли его те двое — не знает, зато видит, как Йосано пропускает защиту слева, и в неё алой вспышкой врезается заклинание. Она с вскриком отлетает назад, ударяясь спиной, а замершие в испуге парни включаются обратно в битву. Тачихара закрывает её спиной, защищая от последующей сразу новой вспышки. — Блять, — закусывает губу Чуя, чувствуя неимоверно сильную волну вины. За то, что не остановил друзей. Лучше бы он пошел один. Он должен был отправиться один, а не подставлять всех своих друзей. Они, хоть и сильные маги, но всё ещё школьники, неопытные и совсем молодые. Они могут пострадать или даже погибнуть. — Ацуши, не спи, тупица! — орет Акутагава, атакуя вместе с Элис. Бомбарда взрывает пол под ногами мужчин, и в этот момент Чуя срывается с места. Он беспрепятственно оббегает противников, которые не ожидали от детей чего-то умного — в облаке взлетевшей в воздух пыли и каменной крошки видимость теряется на несколько мгновений, и Чуя мышью ныряет в нужный коридор. Он не останавливается, бежит так быстро, как может, оглядываясь мельком на темницы вокруг себя. Триста десять, триста двенадцать… Ему придётся бежать до самого конца коридора. Зачем здесь так много камер, если всех этих преступников всё равно потом переводят в Азкабан? Или здесь тоже кто-то отбывает наказание, находясь не на одиноком острове, кишащем дементорами? Скорее всего, большинство этих темниц сейчас пусты. Чуя перестает слышать доносящиеся сзади него звуки битвы, не видит больше вспышки заклинаний, освещающие мглу коридора. Он бежит вперед. В мыслях — хаос, беспорядочное звёздное скопление, и каждая ниточка красным обматывается вокруг одного лишь человека. Все пути его дорог ведут к нему одному. Дазай. Чёртов ты безрассудный придурок. Перед глазами — шоколад его мягких волос. Его шелковая кожа, которую Дазай так ръяно скрывает от всех вокруг, а больше — от самого себя, прячась за бинтами, как за броней. Чуя вспоминает его тупую излюбленную улыбку, которая всегда его бесила. Однажды Чуе пришлось спасать Дазая из лап разозлённого и напуганного гиппогрифа, которого тот попытался приручить. Конечно, добром это не закончилось; если бы не Чуя и подоспевший профессор по уходу за магическими существами, Дазай бы одной царапиной не отделался. Тогда он пошутил, что Чуя спас его, как принцессу, из лап страшного чудовища. — А где поцелуй от принца? Разве так спасают даму в беде, Чиби? Тогда вместо поцелуя «дама в беде» получила ещё один синяк и разозленного Чую. Он, убедившись, что гиппогрифа увел преподаватель, пошел обратно в школу. И ни разу не обернулся — подумаешь, царапина. Правда, потом всё равно заглянул в лазарет и довольно ухмыльнулся, увидев там бинтованного идиота. Как же ты меня бесишь — думает Чуя, что тогда, что сейчас. Эта константа держит его на плаву. — И какая принцесса на этот раз? Рапунцель? Белоснежка? Ему очень хочется выплюнуть этот вопрос в лицо Дазаю, злорадно усмехнуться, а потом — закинуть его тощую тушку на спину и вернуться в школу. Может, по пути сломать пару ребер, чтобы не втыкал, или искусать до крови его губы — по настроению. Коридор не прямой, он петляет, и Чуя точно путался бы, если бы не следил за номерами камер. Иногда появляются ответвления, разделяющие какие-то зоны, а потолок поддерживают широкие каменные опоры. Одинаковые столбы, покрытые той же плиткой, что пол и стены во всём Министерстве. Если заключенный каким-то образом выберется из запертой камеры, в этих бесконечных коридорах под землей он, скорее всего, потеряется и будет долго плутать в поисках выхода. Чуя здесь находится впервые в жизни, и ему совсем не нравится. По крайней мере, он идёт в верном направлении. — Триста пятьдесят один… Шорох. Рука с крепко зажатой палочкой выставлена перед собой. Чуя замирает на месте, оглядываясь и прислушиваясь. Вокруг только столбы, слабый свет и одинаковые железные двери камер, подписанные одними лишь цифрами. Безмолвные коридоры, тяжестью своей гнетущей обстановки давящие на него. Воздух густой, тягучий, тянет вниз — казалось бы, куда ещё ниже, он и так глубоко под землей; и Чуе труднее делать каждый новый вздох, то ли от непрекращающегося напряжения и тревоги, то ли из-за простого бега. Он ничего не слышит и никого не видит, однако точно знает — он здесь не один. Долгую минуту ничего не происходит. Ни звука, только собственное шумное дыхание Чуи. Он решает не терять времени и списывает случайный шорох на игру воображения. Один неуверенный шаг — тишина. Чуя хмурится. Если здесь кто-то есть, он бы заметил тень на полу, даже если враг спрячется за широкими колоннами. Он выдыхает и успевает сделать два широких шага дальше — и в момент получает заклинание в спину. А дальше — боль. Его тело сталкивается с ледяным полом, и от неожиданной атаки Чуя не успевает ничего сделать. Палочка вылетает из рук, а горло начинает саднить. Он кричит. Это больно — это снова Круцио, только Чуя не слышал произнесенного вслух заклинания. Удар о пол ощущался в разы легче, чем то, как сильно его сейчас разрывает изнутри. Его трясет, выворачивает, и Чуя не знает, куда деть себя от невыносимой боли, а атака не прекращается. Чуя даже глаз раскрыть не может, жмурясь до ярких вспышек, и только хрипит, пытаясь хоть как-то отползти. Ничего не получается — он не знает даже, где его палочка и кто так измывается над ним. Этот Круциатус ощущается гораздо сильнее, чем тот, которым его пытала Цудзимура; в заклинании чувствуется не просто ненависть, не просто злость, а садизм. Этот кто-то упивается от боли, которую получает Чуя. В нём желание замучить до смерти. Он задыхается, пытается не кричать, а что-то сказать, но не получается даже поднять голову. По шее стекает горячая струйка — наверное, лопнули сосуды в ушах; кровь чувствуется и на губах, металлический привкус и скручивающие от боли органы вызывают только приступ тошноты. Это невыносимо. Это невозможно терпеть. Ему больно — дико, страшно больно. Так, что хочется молить о смерти, но он не может. Не сейчас, Чуя не смеет сдаться на конце пути. Он ещё не увидел Дазая, он ведь обещал вытащить его живым, а значит, любой ценой доберется до него. Все, о чём думает его воспалённый мозг, не о поступающих от нервных окончаний сигналах разрывающегося изнутри тела, а о нём — о Дазае. Ещё немного, Чуя. Ты почти дошёл до него, ты же вытерпишь, да? Ради него, да? В один момент пытка прекращается, так же резко, как и началась, и Чуя наконец может глотнуть воздуха, расслабляя скрученное болью тело. Тогда он слышит медленный стук каблуков по плитке, эхом раздающийся в тишине коридора. — Ну и ну. Зря ты сюда пришел, — женский голос растекается медом, бархатный и величественный. Она говорит с расстановкой, с хрипотцой, будто иногда позволяет себе курить, как взрослые мужчины. Туфли женщины останавливаются в полуметре от его лица, и тогда Чуя поворачивает голову, поднимая на свою мучительницу взгляд. Она выглядит аристократично красиво, сказал бы Чуя в любое другое время. Изумрудное платье прикрывает её обувь и волочится шлейфом тяжелой дорогой ткани по черному мрамору. Одежда сидит по фигуре, красиво подчеркивая изгибы, а корсет платья держит полную грудь. Декольте открыто, а на плечах покоится уже знакомая министерская мантия, будто небрежно наброшена, чтобы не портить такой богатый образ — хоть и не вписывается, всё равно идёт ей. Словно так и должно быть. Чуя поднимает глаза выше, и видит острые черты лица и сумрачный злой взгляд, полные алые губы, искривленные в безумной улыбке. У неё короткие блондинистые волосы с ровным срезом, гладким полотном перекинутые на одну сторону, а с другой — выбритый висок. В ушах длинные серьги такого же тёмно-зелёного цвета, под платье. И волшебная палочка, лежащая между тонких музыкальных пальцев, так, будто это не оружие совсем, которым она только что пытала со всей жестокостью Чую, а лишь украшение, дополняющее образ. Чуя никогда не видел эту женщину. Она выглядит великолепно, величественно, держится ровно и улыбается совсем недобро. Наверняка принадлежит какому-то древнему чистокровному роду и явно знает, как себя преподнести. Однако, Чуя не ощущает того восхищения её внешним видом, уже зная, как тепло она его встретила и какому человеку верна. — Так вот как ты выглядишь. Накахара Чуя, верно? В точности, как твоя мать. Такой же отвратительный, — она кривит губы, но быстро возвращает улыбку. Она не пытается выглядеть милой — знает, что внушает страх и замешательство. — Ненавижу рыжих. Чуя понятия не имеет, чего от неё ожидать. — Ах, где мои манеры, — хихикает кокетливо, словно случайно вспомнила о правилах приличия после прямо высказанных оскорблений. Её смех звучит фальшиво. — Позволь представиться — Ханафуда Бенетт. Ты наверняка знаком с моим сыном. Паззл в голове щелкает, сопоставляя безумную улыбку, аристократичный внешний вид и чистый блонд волос. Это мать Эйса. Семейка уродцев — думает Чуя, слизывая кровь с губ. — Итак, милый юноша, зачем ты здесь? Неужели соскучился по мамочке? Чуя кривится в раздражении. Наигранная любезность его бесит, только пока в её руках палочка, а он обезоружен и ослаблен, шансы добраться до нужной камеры утекают, как песок сквозь пальцы. Где чертова деревяшка, когда так нужна?! Под этим внимательным взглядом, под которым он ощущает себя препарируемой лягушкой, Чуя не может даже нащупать свою палочку. На её риторический вопрос он, ожидаемо, не отвечает. — Мне стоит кое-что прояснить, — с улыбкой продолжает Ханафуда. — На вопросы следует отвечать, Накахара Чуя, а я не люблю, когда меня игнорируют. Его имя она выплевывает с пренебрежением, словно он — грязь под ногтями, словно ничтожная мошка, не имеющая и права на существование. Будто Чуя не достоин даже взгляда этой жестокой женщины, и она делает ему одолжение, тратя свое время на пыль под ногами. — Или ты пришёл за ним? — звонко усмехается, а потом её настрой вмиг меняется, и Чуя не успевает даже проследить этот момент — Ханафуда замахивается и пинает его мыском туфли в живот. — Отвечай мне, дрянной мальчишка! Чуя скручивается в позу эмбриона, закашливаясь от вспышки боли. — Пошла ты к чёрту, — низко хрипит он и сплевывает сгусток крови на пол. Этот ответ злит безумную мать Эйса ещё сильнее, и она вдруг начинает хохотать, запрокидывая голову вверх. Потом, видимо, вспоминая, что в приличном обществе женщина не должна так ярко показывать эмоции, она прикрывает губы ладонью. Палочка в изящной руке проворачивается, и Чую снова скручивает в приступе разрывающей боли. Насколько же сильна её магия — Ханафуда не сказала ни слова, используя заклинание на нем так просто, словно это была Алохомора. На этот раз пытка прекращается быстрее, чем думал Чуя. — Ты такой целеустремленный, рвешься до конца, не жалея себя. Только уже поздно. Ты правда думал, что мы так глупы, чтобы оставить Министерство без охраны? Правда думал, что у тебя, глупец, что-то получится? Ты лишь ничтожный ребенок, позарившийся на то, что тебе не по зубам. — Что значит «поздно»? Ханафуда довольно урчит, явно радуясь тому, что Чуя выцепил верное предложение. — О, ты ведь и сам уже понял, если мозгов хватило. Наивно было полагать, что такое ничтожество, как ты, сможет — ха, что ты там хотел? — спасти Дазая. Он уже мертвец. В отличие от тебя, его жертва послужила благородному делу, а вот ты умрёшь, как грязная крыса. — Ты блефуешь, — рычит Чуя, пытаясь подняться на локтях. Не может такого быть. Дазай точно ещё жив, он это знает. Чувствует. Не может эта живучая скумбрия умереть так просто. С конца палочки срывается алая вспышка очередного заклинания, и Чуя валится с ног снова, ударяясь о стену спиной. — Ты смеешь думать, что такая благородная дама, как я, будет заниматься таким низким делом?! — Благородная? — усмехается Чуя. — Где было ваше хваленое благородство, когда вы убивали себе подобных чистокровок? Ханафуда бросает ещё одно заклинание, от которого Чуя успевает уклониться вбок, но оно всё равно жалит, задевает плечо, рассекая, словно лезвием меча. Школьная рубашка моментально пропитывается горячей кровью, и он со стоном прижимает руку к ране. На этом она не останавливается. — Ты даже понятия не имеешь, о чём говоришь. Мир жесток, мальчик, и всем приходится чем-то жертвовать. Думаешь, ты особенный? Ты, ничтожество, не стоишь даже моего мизинца. Все эти люди отдали свою жизнь за будущее. За мир, свободный от проклятий. — Какой бред, — хрипит голос Чуи, когда он нервно усмехается. — Так эти смерти оправдывал Цудзимура? Будущее? Вы идиоты. Новое заклинание летит в его голову, и Чуя падает на здоровую руку за секунду до того, как оно врезается в стену позади него. А потом Ханафуду сбивает с ног чья-то атака из тьмы коридора. — Чуя! — кричит голос Тачихары, когда обезоруженная женщина неуклюже падает с высоты своих каблуков. — Живой? Друг подбегает к нему, опускаясь на корточки и помогая подняться. — Акцио палочка, — выдыхает Чуя с кивком. Древко послушно влетает в раненую руку, раздаваясь теплом родной магии, и он жмурится от неприятных ощущений. — Спасибо, Тачи. — Да без проблем, чувак. Нам стоит поторопиться, пока эта маразматичка не очухалась. Тачихара поддерживает Чую за здоровое плечо, помогая переставлять ноги и шагать вперед. Шаг. Ещё шаг. Каждый отдаёт болью в размазанные изнутри органы, сжатые легкие и рёбра — наверное, одно точно треснуло, иначе почему он вообще не может разогнуться и ступить без боли? С плеча стекает кровь, уже привычная, но всё равно противно греет замерзшие руки. Тачи виновато закусывает губу, говоря, что не силен в лечебных заклинаниях. — Как остальные? — В порядке. Не бойся за них, Чуя. Те двое амбалов оказались настолько тупыми, что Ацуши в одиночку связал их, представь? — улыбается Мичизу. — Они точно справятся. Чуя верит в них, правда. Ему дико повезло, что Тачи бросился за ним — может, услышал крик, слышимость тут очень хорошая — и помог. Триста шестьдесят девять… триста семьдесят… триста семьдесят один… Почему так медленно? Чуя сглатывает кровь, набирающуюся во рту. Тошнит. В животе противная режущая боль. Из головы не выходят слова Ханафуды о жертве, и Чуя погружается в собственные воспоминания. Его навязчивые мысли никак не дают думать и рассуждать трезво, и шагает он сейчас на одном адреналине. Каким бы выносливым и сильным Чуя не был, он всего лишь человек, такой же уязвимый и смертный, как все остальные. Всё, что он может сейчас — это идти вперед, пусть и с помощью Тачихары. Чуя помнит тот день, когда всё началось. Когда он увидел Дазая в лазарете, когда он подарил ему оберег, когда предложил свою помощь, по излюбленному превращая поиски виноватых в очередное приключение. И к чему это приключение привело, чёрт возьми? Если бы Чуя тогда знал, что так будет, он бы всё равно не отступился. Он такой человек — верный и всегда рвущийся до конца, а ещё очень переживающий за друзей. Он всегда боролся за их защиту, а особенно сейчас; ему становится стыдно за то, что он ранен. Его магия всё ещё сильна, только тело, уставшее и искалеченное, теряет ту же быструю реакцию, с которой Чуя ловко побеждал в Квиддиче, хватая снитч на огромной скорости. Дазай поцеловал его на той вечеринке в честь победы — Чуя с теплотой вспоминает тот момент, за который ему так долго было стыдно. Он хотел его забыть, но теперь ни за какую цену не отдаст эти воспоминания. Дазай не стал относиться к нему хуже после этого, хоть и испугался поначалу; нет, он поймал его и поцеловал снова. Дазай поймал его, рухнувшего с метлы. Дазай подарил ему сережку его матери, самую ценную вещь, которая у него была. Дазай сбежал с бала вместе с ним. Дазай слушал и успокаивал его, когда Чуя переживал за свою маму и чувствовал вину перед друзьями. Дазай заключил чертов Непреложный обет, чтобы Чуя был в безопасности. Он не говорил ни слова, доказывая из раза в раз лишь своими поступками, как Чуя для него важен. Как вызывает в нем теплые и яркие чувства, расцветающие фейерверками, взрывами невероятных далеких сверхновых. Чувства, что звездами рассыпаются по всему телу. Он и сам чувствует то же самое. Никогда бы не подумал, что другой человек способен вызвать в нём такие эмоции, такое горящее желание жить, вопреки всему пройти через трудности, непонимание, непринятие, чтобы обрести наконец гармонию. Он не отступился, когда Дазай чувствовал себя не таким, лишним, ненужным, когда сомневался в том, что всё это вокруг — реально, и что Чуя правда рядом. Когда сомневался в том, что заслуживает быть с Чуей. Он не отступился, когда Дазай переживал за дядю и младшую сестрёнку — которая сейчас где-то там, сзади, борется с противниками и верит, что Чуя спасет её брата. Вызволит, покажет снова яркий солнечный свет своей улыбкой, покажет ему, что такое жизнь. Что такое любовь. И никогда не даст забыть. Чуя не отступится и сейчас. Дазай его всегда бесил. Раздражал своими тупыми шуточками и комментариями, раздражал своим умением наигранно улыбаться и строить из себя ребенка, а в другой момент переключаться на мрачный, глубокий взгляд и ледяное пугающее выражение лица. Раздражал тем, что его действия и слова невозможно предугадать, только у Чуи, знающего его с первого курса и выучившего со временем все его повадки, потом стало получаться. Но он никогда не чувствовал к нему безразличия. Ненависть, злость, ярость, иногда — Дазай его смешил, если это не была шутка над его ростом. Потом — перерастало, как казалось Чуе, в привязанность. Постоянное соперничество, постоянное нахождение недалеко друг от друга и совместные приключения стали для Чуи чем-то очень привычным и родным. Он мог бы назвать Дазая своим другом — только очень осторожно и тихо, записывая карандашом — потому что он всё ещё оставался диким придурком, ненавидящим Чую. Момент, в который всё изменилось настолько, что первого сентября амортенция для Чуи стала пахнуть Дазаем — он не мог отследить. Наверное, то, что Дазай всегда оставался рядом, как своеобразная константа, послужило первым шагом. Сколько бы они не ссорились, сколько бы не дрались, какими бы только словами и заклинаниями друг друга не жалили — он всегда был рядом. Как тень. Друзья предавали Чую и уходили, девушки проводили с ним время и тоже уходили, а самый главный враг его жизни и самый ненавистный человек в мире оставался. И, если быть совсем честным, врагом Дазай не был для Чуи уже очень давно. Он чувствовал к нему ту же привязанность, которую люди чувствуют к лучшим друзьям, к возлюбленным, и Чуя боялся представлять будущее, в котором они закончат школу и разойдутся, как в море корабли. Он жил моментом, предпочитая не думать о том, что будет потом, и гасил, прятал в себе ту правду, которая потом могла бы его сильно ранить. Предпочитал думать, что настолько сильно ненавидит Дазая, что ему даже будет скучно без его дебильных идей и привычных шуточек. Но эта «ненависть» превратилась в окрыляющее нечто, мягко и тихо уложившееся в его сердце, поселившееся там, как домашний кот. Словно так и должно быть. Словно так и задумывалось. Чуя ненавидит его за то, что так сильно любит. — Протего! Тачи отражает внезапную атаку, и Чуя тут же включается в бой. Перед ними — седой мужчина, в гордом одиночестве стоящий в метре от нужной камеры. Золотые цифры «триста девяносто четыре» подсвечиваются вспышками заклинаний, а железная дверь оказывается открыта. — Тц, сколько вас тут, — выплевывает Чуя. — Флиппендо! — Долго копаетесь. Его здесь нет, — с ухмылкой басит мужчина, лениво отмахиваясь от атак парней. — Но если вам так интересно, вы можете посмотреть за ритуалом — там, в малом зале суда. Мужчина кивает им за спины. Малый зал суда находится этажом выше, и чтобы дойти до него, ребятам придется возвращаться по коридору обратно, хотя бы до развилки, потому что единственные лифты на этаже находятся именно там. — Только если сможете добраться живыми. — Чёрт! Нам придётся возвращаться обратно?! — шипит Тачи, слегка наклоняясь, чтобы противник не разобрал слов. — Нет. Только до той женщины, которую ты вырубил. В неравном бою с ней Чуя успел заметить за колоннами в той развилке лестницу, которая вела наверх — именно по ней Ханафуда незаметно спустилась, чтобы атаковать Чую и остановить. Именно по ней и можно подняться наверх, помимо лифтов, до которых раненый Чуя добирался бы целую вечность. Но сначала — ему нужно убедиться, что камера и правда пуста, а ещё обезвредить седого мага. — Чуя, — зовет Тачи, кидаясь экспеллиармусами, что натыкаются на сильный щит. — Помнишь наш любимый маневр в Квиддиче? О, да. Чуя помнит. Обманный маневр, позволяющий заставить противника поверить, что они ловят мяч, чтобы его кинули в другую сторону. Заставить поверить в свою победу, приманив противника на наживку. А настоящий ловец как раз будет ожидать неподалеку, вынырнув в нужный момент. Всё, что им нужно сейчас — отвлечь, чтобы противник атаковал одного из них и поверил в свою победу, когда второй неожиданно нападет в этот короткий момент слабости. Тачи решает сыграть роль приманки, будто бы защищая своего раненого друга и пытаясь отвлечь врага. Он и правда пытается, во что седой мужчина охотно верит. — Слишком самонадеянно, — низкий голос звучит насмешливо и уверенно. Ох, конечно, он верит, что обхитрил слабых школьников. Только Чуя заходит с тыла. — Петрификус Тоталус! В момент, когда мужчина использует заклинание на Тачихаре, он не успевает среагировать на ещё одну неожиданную атаку. Его тело грузным мешком валится на пол и замирает в той же позе, с вытянутой в руке палочкой и расширенными глазами. — Это ненадолго, бежим! — Тачи почти срывается с места в обратную сторону. — Стой, — Чуя перешагивает через тело и заглядывает за распахнутую дверь нужной камеры. В маленькой комнате два на два метра стоит одна железная кровать с голым матрасом, унитаз и железная раковина, и полностью пустые стены. Ни белья, ни следов пребывания, нет даже грязи и крови. Как и ожидалось — пусто.

***

В самом центре малого зала суда обычно находился обвиняемый, а на поднимающихся ввысь трибунах вокруг него заседали советники, защитники подсудимого, свидетели, а также остальные участники — судебные органы, прокурор, потерпевший, и, соответственно, сам судья. Сейчас в круглом зале все трибуны пустовали. По краям в своеобразном полукруге стояли мужчины и женщины в министерских мантиях — все они здесь работали. Это были родители некоторых чистокровных учеников Хогвартса, которые являлись членами Теней. Сами дети в полном составе тоже находились в этом зале; те, чьи родители присутствовали здесь, стояли рядом с ними. Остальные, словно молчаливые наблюдатели, свидетели, занимали места на самой нижней трибуне. Сирота Ширасе держал за руку жмущуюся к нему Юан — маглорожденную, что ловила постоянно пренебрежительные взгляды от каждого чистокровного взрослого в этом зале; рядом сидели Сакура и Каджи, чьи родители мертвы. Они до сих пор не понимали, что их убийца находится с ними в одном помещении. Отец Широ, широкоплечий высокий мужчина, стоял в центре рядом со статной фигурой Соры Цудзимуры и его дочерью. Это был очень строгий и консервативный человек, который считал, что порядок нужно наводить жесткой рукой. Он не признавал современных ценностей, придерживался традиций и ненавидел маглокровок. В его крепких руках была зажата тяжелая цепь, которая сковала запястья ещё одного человека в зале — Дазая Осаму. Он, всего лишь школьник, был избран жертвой в эту холодную зимнюю ночь. Дазай сидел на коленях на полу. Помещение никак не обогревалось, здесь было очень холодно, зимой под землей на каменном полу — особенно. На всех участниках этого собрания были мантии и, возможно, согревающие чары, один Дазай не удостоен лишнего внимания, как бы он не пытался привлечь к себе его. Он, очевидно, мёрз в одной рубашке и брюках, а крепко скованные цепями руки затекли и совсем стали ледяными. Перед Цудзимурой-старшим на небольшом столе из чёрного дерева стояли две золотые чаши, канделябры с зажжёнными свечами, рыжее пламя которых слегка дрожало от сквозняка и отражалось в рубиновых камнях на чашах, а также толстый старинный фолиант. Книга раскрыта на развороте почти в самом конце — на пожелтевших от времени страницах витиеватым почерком написаны заклинания и инструкции. Скорее всего, это был дневник какого-то древнего тёмного мага, потому что названия у книги не было, и такую обложку Дазай никогда раньше не видел. Зато понимал язык, на котором она была написана — определенно латынь. — Эй, а у вас не найдется водички? Очень пить хочется, понимаете, когда долго кричишь на холоде, начинает болеть горло… Сора не удостаивает его даже взглядом, завершая свои приготовления. Некоторые взрослые негромко разговаривают между собой, однако слышат приказы Соры и исполняют их, если тому что-то нужно. Дети настороженно жмутся к своим родителям или друг к другу — никто из них вживую не видел, как их однокурсника будут пытать на их глазах, ранить и после — убивать. Никто не мог представить, что им придётся находиться здесь. Быть свидетелями. Они не могли уйти. Они не могли отвести взгляд. Иначе — смерть. Сора Цудзимура доходчиво объяснил это, пока Дазай умело играл отключку; конечно, он слышал всё с самого начала. Тени и правда ничего не знали и никак не были связаны с убийствами, в этом Анго не соврал. Однако их родители, которые работали в Министерстве, являлись исполнителями и приспешниками Цудзимуры, соответственно, именно они и совершали все те страшные убийства во главе с Сорой. Детям же он объяснил свой интерес к Дазаю и Мори очень просто. — Настоящий убийца чистокровных — это Мори Огай. Дазай помогал ему во всех делах, а он очень умён, потому так долго и умело скрывался. Вы молодцы, что схватили преступника и привели его в Министерство — только закон смеет судить его по всей строгости за его ужасные поступки. Он оказался очень хорошим манипулятором, заставив Теней поверить в свою исключительность. Он также сказал, что Мори сам придет к ним, купившись на наживку — схваченного Дазая, якобы соучастника убийств. А уже там Сора и его подчиненные легко арестуют профессора зельеварения. Дазай мысленно усмехнулся, прекрасно зная, что один Мори сюда не сунется. Более того, если за Тенями не было слежки, он и не узнает, что племянника нет в школе. Только оставался ещё Чуя. Чуя, которому Дазай ничего не сказал, который ждал его на вечерний обход замка и хотел поделиться всей ситуацией с директором. Профессор Фукудзава не отпустил бы Чую из замка, к тому же, он не знает сам, где сейчас слизеринец. Дазаю хочется верить, что Чуя просто разозлился на то, что тот не пришёл, и остался в своей комнате. Лучше пусть правда злится и обижается, только вдалеке от этого всего. Так у Дазая ещё есть огромные шансы выбраться отсюда без проблем. Мизуки достает из кармана своей мантии серебряный клинок, идеально гладкое лезвие которого отсвечивает пламя свечей. Она осторожно и почти любовно проводит кончиками пальцев по лезвию, а затем кладет нож на тот же стол, перед книгой. На лице её — каменная маска, но Дазай легко распознаёт среди спрятанных эмоций неуверенность и отвращение. Она никогда не любила этот момент, и клинок этот ненавидела всей душой. Хотелось уйти, но Дазай выжидал. Ещё рано. — Какой милый ножик! Подождите, вы что, меня сожрать собрались?! Я невкусный! — с наигранным испугом восклицает Дазай. — Можно какую-нибудь более безболезненную смерть, спасибо! Сора почти рычит, бросая уничижительный взгляд на Дазая. — Заткни пасть, раздражаешь! А он сидит, как милое дитя, на коленках. И улыбается. Ни капли страха, совсем не похоже на поведение всех предыдущих жертв. Смысла пытать его они больше не видели — он стойко переносил каждый Круциатус, ещё и начиная безумно смеяться после криков. Держался стойко, несмотря на то, что его, если честно, сильно мутило. Так даже веселее. Дазай и не думает останавливаться — а что ему ещё делать, кроме как отвлекать себя от боли, которую он так ненавидит, шутками и наблюдениями за реакцией грозных взрослых? — Зря вы так грубо, господин заместитель министра. Я, между прочим, очень послушная жертва — ни слова против не сказал, ещё и варианты предлагаю! Ну? Чем не идеал! Вам повезло, что это именно я, а не какой-нибудь слизняк. Он бы уже давно вопил и проклинал каждого в этом зале. О каком «слизняке» идет речь — Сора понятия не имел и знать не хотел. В зал заходит высокая женщина с короткой стрижкой, которая около часа назад покинула их веселую компанию по приказу Цудзимуры. Тогда он сказал встретить их маленьких гостей, и Дазай напрягся — кто приперся ночью в министерство? Не могли ли это быть его друзья? — Как обстановка, Ханафуда? — женщина останавливается в двух метрах от Соры и раздраженно смахивает прядь волос с глаз — кто-то заметно её потрепал, разворошив идеальную прическу. Дазай знал, что это мать Эйса, видел её каждый год на перроне у Хогвартс-экспресса. Сейчас всегда идеальная и уверенная в себе женщина выглядела очень разозлённой. Интересно. Дазай поднимает уголок губ и наблюдает за ней. — Эти дети!.. — она почти взрывается, но быстро берет себя в руки, делая глубокий вдох и медленный выдох. Морщины на лбу разглаживаются, когда она перестает хмуриться и надевает маску спокойствия. — Двое мальчишек из Хогвартса внизу. Они направлялись к его камере — уж не знаю, откуда узнали. Их встретит советник Айко. Сора вскидывает чёрную бровь. — Как занимательно. Скажи, Ханафуда, насколько ты оценила бы свою бесполезность? — Что? Он подходит к ней ближе и слегка склоняет голову — шелковые пряди его волос стекают по острым краям челюсти, едва касаясь фигуры Ханафуды. А потом рука с тяжелым перстнем на пальце сталкивается с щекой женщины. Её голова отлетает вбок от неожиданно сильной пощечины, и Ханафуда успевает только ахнуть, как тонкие пальцы Соры поворачивают её лицо за подбородок к себе. — Совсем не понимаешь? Проиграла двум мелким идиотам, соплякам, что учатся в школе, и мало того, что посмела отпустить их живыми, так ещё возвращаешься сюда с этой новостью. Дура! — Я… Послушайте… — Нет. Это твои проблемы, с которыми ты не разобралась. Последствия разгребать будешь тоже ты, — Сора откидывает её от себя с пренебрежением, и Ханафуда едва удерживает равновесие на своих каблуках. Сзади её ловит муж, хмуро посмотрев на провинившуюся супругу, но ничего не говорит. Эйс стыдливо прикрывает глаза. Значит, как минимум двое учеников из Хогвартса сейчас в Министерстве, этажом ниже борются с тем седым советником. Дазай всем богам молится, чтобы среди них не было Чуи. Но боги, чему Осаму не удивлён, на его зов не откликаются. Он проводит взглядом по остальным людям в помещении. Возле Джиона, спрятавшегося за пушистыми кудрями, стоят его родители, грозными взглядами стреляя на каждого, даже на Сору. Эти двое, женщина с темными кудрями и высокий мужчина, работают в Министерстве очень давно. Они знают Мори лично и когда-то даже просили у него помощи во врачебных делах. Им, как кажется Дазаю, сложно поверить в то, что милый племянник Мори избран, чтобы быть убитым. Ведь все взрослые в этой комнате знали другую правду, нежели дети. Добровольно помогали Цудзимуре-старшему, покрывали каждое убийство чистокровного. Каждого они знали в лицо и не раздумывая шли на убийство. Сам Джион вовсе выглядел разочарованным в своих родителях. Если бы не железная хватка его отца на плечах Джиона, он бы давно попытался сбежать. Дазай ни разу за все часы не смог поймать его взгляд, в отличие от всех остальных присутствующих. Стыдно. Джиона покрывал стыд и вина, он правда не хотел, чтобы так получилось. Членство в Тенях никак не подразумевало то, что теперь ему придется стать свидетелем и соучастником убийства человека, который был парнем его друга. Уже бывшего друга — и Чуя, и Тачихара его и видеть не хотят. Джион правда не хотел. Если бы он только мог отказаться; но его родители держали сына под прицелом. Стоило ему начать своевольничать, как он лишился бы своей мечты, своего положения в обществе и на Квиддиче, и никогда бы не стал комментатором за пределами Хогвартса. Так как его родители занимали далеко не самое низкое положение в Министерстве, они легко позволяли себе манипулировать сыном и шантажировать его желаниями. Не сделаешь, как велено — останешься ни с чем, останешься никем, без имени, без состояния и без исполнения мечты. Они могли легко вычеркнуть Джиона из семейного древа, и тогда он, изгнанный из семьи, никому не будет нужен. Не сможет построить себя заново, начать всё с нуля, имея вокруг себя толпы ненавистников, в числе которых главными являлись его родители. Джион мог поступить иначе — но очень и очень боялся. И сейчас его мысли разрывали варианты, как помочь Дазаю и как смягчить ситуацию, каждый из которых красным мигал — никак. Ты ничего не можешь исправить. Было ли уже поздно? — Пора начинать, — объявляет Сора, и все в зале подбираются, выпрямляются. Отец Широ, который держал цепи, опускает их и отходит на два шага назад. Через мгновение Дазай чувствует, как его окутывает какое-то заклинание, похожее на парализующее — теперь его конечности не могут пошевелиться. — Мизуки, моя единственная дочь, — неожиданно мягко говорит мужчина, беря ладони Цудзимуры в свои, сжимая. — Я обещал тебе, что исцелю твоё проклятие, и я сделаю это. Я прошёл весь этот путь только ради тебя, моя милая Мизуки. Жизнь за жизнь, ты ведь знаешь? Убив своими руками возлюбленного, ты наконец обретешь свободную и долгую жизнь. Так не будем же тратить драгоценное время! Вот в чем дело. Мизуки влюбилась в него и решила, что смерть Дазая дарует ей освобождение от проклятия рода. Значит, все смерти от рук Соры Цудзимуры до этого были лишь попыткой продлить жизнь дочери. Желанное исцеление никак не наступало, скольких бы он не убивал — а после оказалось, что они делали всё неправильно. — Как мило, — едко ухмыляется Дазай. Его слова остаются проигнорированы. Сора берет одну чашу и клинок, протягивая холодное оружие дочери. Цудзимура устало вздыхает — в который раз они повторяют ритуал? — и уверенно проводит лезвием по своей ладони. Зажимает руку в кулак и заносит над кубком, в который мерно стекает её кровь. В её глазах нет ни малейшего интереса. Она даже не поморщилась от боли. — Умница, — её отец одобрительно кивает. Он обещал, что это последний раз. Этот ритуал последний, и если сейчас у них ничего не получится, Мизуки проживет не больше полугода. Сора упрямо верит в лучший, идеальный исход. После Цудзимура отдает чашу в руки дочери, а сам опускается и хватает Дазая за запястье. Лезвие одним отточенным взмахом распарывает и рубашку, и бинты, которыми обмотана его рука, а следующим движением полосит по бледной холодной коже. Рана мгновенно наливается кровью, и Мизуки подставляет под запястье Дазая чашу. Алая жидкость смешивается в золотом кубке. Ни одна капля, что стекает с разрезанной руки, не падает мимо — их руки не дрожат, а Дазай не сопротивляется. Не может. Он своих рук не чувствует даже. Дазай молчит, с интересом наблюдая за действиями отца Цудзимуры. Сора что-то шепчет под нос после каждого шага; наверное, старинные заклинания на латыни, слова из которых он не может разобрать, как бы не вслушивался. Что-то про смерть, судьбу, любовь и жертву… Странный набор. Порез щиплет, но Дазая больше волнует морозный холод, чем какая-то ранка — глубокая, к слову, кровь не перестает течь, даже когда кубок заполняется полностью. Сора откидывает его руку и берется за другую, пока Мизуки меняет кубки. Полный она ставит на стол под аккомпанемент шептания отца и звона цепей. Когда вторую руку Дазая постигает та же участь, из коридора слышится топот ног и вспышки заклинаний. А потом на пороге появляется Чуя. — Дазай, — выдыхает он, и все в этом зале поворачивают свои головы к неожиданному гостю. Чёрт возьми. Как знал. Что здесь делает Чуя? Его не должно быть здесь. Дазай едва заметно качает головой, жадно вглядываясь в его тело. Он весь в крови. С ушей, с уголка губ стекает алая жидкость, белая рубашка на плече пропиталась ею, капающей на пол. Он весь выглядит побито и устало, часто дышит, окровавленной рукой опираясь на косяк. Чуе больно — что с ним вообще делали? Только на лице Чуи, на его прекрасном лице проступает облегчение, быстро сменяющееся яростью. Дазай жив, Дазай прямо здесь, сидит на полу в цепях. А вокруг куча людей, все подчиненные Соры Цудзимуры, сама Мизуки и её Тени, не ожидавшие здесь появления Чуи. Джион впервые поднимает голову, пытается поймать взгляд друга. В его глазах — мольба: уходи, пока ещё можешь. Дазай взглядом просит то же самое. Долгое мгновение Чуя смотрит только на него, а потом Сора Цудзимура поднимается, ставя второй кубок на стол. — Ты вовремя, Чуя Накахара, — тонкие губы Соры расплываются в улыбке. Чуя поднимает руку с палочкой, но его ослабевшая реакция даёт о себе знать — Сора обезоруживает его экспеллиармусом. Чуя делает шаг вперед, раздраженно сжимая кулаки. Больше он не успевает, как и не может ничего сказать — кто-то сзади хватает его за волосы, приставляя к беззащитной шее палочку. Вдавливает древко в горло, пока Чуя недовольно хрипит. — Хорошо над тобой поиздевались, да? — дергает бровью Сора. Чуе хочется плюнуть ему в лицо. Во рту опять собирается противный сгусток крови. Металлический вкус уже настолько стал привычен, что Чуя сглатывает его в очередной раз, не морщась. — Ты, ублюдок… — рычит Чуя и кривит губы. Его за волосы тянут назад, а ему больно даже разогнуться — будто все его внутренности пропустили через мясорубку и положили обратно. Он закашливается от очередного дергания. — Просто интересно: чего ты ожидал? Ты правда думал, что сможешь справиться с двумя десятками сильных магов в одиночку? О, или ты пришел поддержать своего милого друга? Может, хочешь составить ему компанию на том свете? Сора самодовольно улыбается, поглаживая палочку в своих руках. — Чуя… — зовет Дазай, не сводит с него взгляда, безумно, безумно жалея, что не уберег. — Тебе слова никто не давал, — взмах палочки, и в грудь Дазая врезается Круциатус. Который по счету за день? Он перестал считать после пятого. Его подкидывает, и он, содрогаясь в судорогах, сжимается в комок на полу. Не издает ни единого звука, только распахивает рот и жмурится от боли. Сора быстро отстает от жертвы, удовлетворенно наблюдая за испуганным и разозлённым Чуей. Не стоит тратить на него время, утекающее сквозь пальцы, поэтому Сора просто возвращается к столу и берет в руки книгу. Дазай хрипит, тихо смеясь, но не разгибается. Сквозь прикрытые глаза он смотрит на единственное прекрасное существо в этом зале. — И что с ним делать? — хмыкает отец Джиона, крепко держа в руках пытающегося вырваться Чую. Сора закатывает глаза. Глупый вопрос. Никто не помешает ему сегодня исполнить финальный ритуал и спасти дочь, особенно — какой-то школьник. — Мне плевать, можете убить. — Нет! Стойте, — встревает Дазай, вскинувшись. Цепи, которыми скованы его руки, со звоном проезжаются по мраморному полу. Все время до этого Дазай шутил о собственной смерти, о жертве, в которую его принесут, и совсем не сопротивлялся. Но не сейчас — и это даже удивляет Сору. Зал суда погружается в тишину. — Слушайте, он же вам не нужен, — продолжает хрипло Дазай, пока все взоры обращены к нему. — Этот тощий Чиби всего лишь полукровка, его тут вообще быть не должно. А вдруг вы собьете ритуал? — Дазай, не смей, — с нажимом шипит Чуя, уже зная, чего он хочет. — Отпустите его. Пусть уходит. Я же не сопротивляюсь, я давно готов принять эти сладкие объятия смерти, — с улыбкой на лице говорит Дазай, — только пусть Чуя уйдёт. — Я не уйду без тебя, тупица! — кричит Чуя, вырываясь из рук, но его хватают снова, заламывая конечности за спину. Дазай улыбается. Нет, он не хочет, чтобы Чуя оставался здесь. Его родной, любимый Чуя не должен это видеть. Мизуки поджимает губы, но Дазай на неё не смотрит. Тени молчат под строгими взглядами своих родителей и Соры, а тот, размышляя над тем, какое решение ему принять, в нетерпении вздыхает. — Чёрт с вами, у нас мало времени. Райден, выведи мальчишку. — Нет! — Или так, или смерть. Не испытывай моё терпение, — зло рявкает Сора. — Чуя. Уходи. Дазай смотрит ему прямо в глаза, не отводя взгляда, не моргая даже. Он просит, нет, умоляет. Пожалуйста, Чуя. Ради меня. Останься жив хотя бы ты. Я готов отдать за тебя жизнь. Разве ты не понимаешь? Ты должен жить, Чуя. Оставаться лучиком солнца в этом тёмном мире, пронести вслед за собой хвостом кометы наши короткие дни любви, наши воспоминания об общем детстве, все те моменты, когда мы были счастливы. И когда несчастливы тоже, потому что это жизнь, такая невероятная жизнь со своими взлетами и падениями. Я так счастлив был наконец ощутить, что такое счастье. Только с тобой, Чуя. Спасибо, что подарил мне свое время. Спасибо, что навсегда останешься светом моей жизни. Дазай улыбается, но в этих искривленных губах тоска, гремучая и горькая, тоска по упущенным моментам. Он давно смирился со своей гибелью, ему не жалко отдать жизнь, лишь бы Чуя ушел из подземелий Министерства живым. Чуя вздыхает и сдаётся. Никто ждать не собирается, и он опускает голову, разрывая зрительный контакт с карими глубокими глазами. Любимыми. — Ладно. Сора кивает в сторону выхода и велит отцу Джиона вывести парня. Он успевает сделать один лишь шаг, и Дазай мгновенно понимает, что что-то не так. Не так. Чуя резко выкручивает руку из захвата, одновременно с этим пиная по колену мужчину позади себя, и бросается к Дазаю — но не успевает. В следующий момент Сора вскидывает палочку. — Авада Кедавра! — Нет! Чуя! — кричит Дазай, едва услышав первый слог заклинания. Всё к черту. Всё пошло не по плану, всё не так. Дазай не контролирует вспышку стихийной магии, и пол вокруг него трескается в этот момент, молниями рассекая мрамор. Цепи слетают с окровавленных запястий — он давно взломал замок и мог выбраться в любой момент, только Чуя, появившийся в зале, сорвал всё театральное представление. А теперь уже плевать. Он бросается к Чуе, но не может достать, не успевает помешать летящему заклинанию и встать перед ним. А после его ловят чьи-то сильные руки, тут же связывая Инкарцеро. Дазай словно в замедленной съемке видит, как глаза Чуи распахиваются от шока, пока яркая зелёная вспышка с неимоверной скоростью несётся прямо на него. Прямо на него — и ударяет в грудь, растворяясь дымом. Сердце пропускает удар. Нет, оно, чёрт возьми, перестает биться вообще — но не у него совсем — и Дазай не может сделать вдох. Чуя теряет равновесие, и от волны заклинания по инерции падает назад, неловко взмахнув руками. Его тело рушится на пол, а голова с глухим стуком ударяется о плитку. Он падает и больше не шевелится, а последнее, что видит Дазай на его лице — испуг в синих глазах. Все вокруг затихает. Замирает, как Чуя, который не шевелится, и, кажется, даже не дышит. — Нет… — срывается сиплым выдохом с дрожащих губ. В груди трещит дурацкий орган, разлетаясь осколками, и бешено стучит, только усиливая боль. — Нет-нет-нет. Чуя. Вставай, слизняк, ну же. Ты должен был уйти… Ты… Что-то горячее течёт по щекам, неприятная и непривычная влага, прозрачными каплями стекая на плитку, смешиваясь с его собственной кровью. Он не замечает даже, как начинает плакать. Дазай не помнил своих слез — настолько горькими они были только в день смерти родителей. — Открой глаза, Чуя. Пожалуйста… Он не замечает, что когда Чуя падал, Юан закричала, а кто-то ещё в зале громко ахнул от неожиданности. Не замечает, как недовольно, с отвращением на Чую смотрел Сора Цудзимура. Как Джион резко сделал шаг к нему, но был тут же остановлен рукой своей матери. Как Ширасе едва сдержал приступ тошноты и крепко зажмурился. Как он, испугавшись, попытался сбежать и искать помощи, но его самого едва не задевает вторая вспышка Авады — уже от Ханафуды. Как чей-то знакомый голос неистово, отчаянно закричал из коридора, а потом был заткнут кем-то из приспешников Соры. Его сердце разрывается на части, на миллиарды острых лезвий, впивающихся в органы и горло изнутри. Это больно. Это очень, очень больно. Этого не может быть. Чуя просто упал и потерял сознание от удара, но никак не мог… Не мог. Только его тело замирает в странной позе, а кровь, стекающая с ран, расползается по тёмной плитке, почти незаметная. Будто чернила — видно лишь блики от огненных факелов на стенах, от пламени свечей в канделябрах. Волосы, взлохмаченные от бега и битвы, от неаккуратной хватки Райдена налезают ему на лицо, а одна из самых длинных прядей прикрывает нос и губы. Дазай всматривается в эту прядь, как в благословение божье. Всматривается, но никак не может заметить даже легкого шевеления волос от дыхания. Его нет. Ему ведь кажется, да? Ему просто кажется? Мерещится? Это ведь сон, никак не реальность. Ему это снится. Только он никак не может проснуться. Что-то врезается под рёбра и мешает дышать — наверное, нож; отрывать взгляд от лежащего Чуи он не смеет. Лезвие так легко проходит сквозь кожу, Дазай даже не вздрагивает. Он не чувствует боли. Он больше ничего не чувствует. «Я не сказал ему, что люблю» Вспоминает его клубничную рубашку, которая Чуе очень идёт. Ещё — ту отвратительную шляпу, скрывающую красивые мягкие волосы. Дазай любит их лохматить и зарываться в них пальцами. «Пожалуйста, открой глаза, Чуя» Как до этого дошло? Они только вчера были так счастливы, обнимали друг друга и целовались. Чуя пахнет вишней, а его губы на вкус как самый сладкий сок. Он скучает по ним каждую минуту. «Я сделаю всё, что угодно, лишь бы ты был жив» Чуя ненавидит травологию, а Дазаю не сложно дать списать домашнее задание. Но иногда он тянул до последнего, чтобы посмотреть, как Чуя будет злиться и проклинать того, кто придумал этот предмет. Ему так нравится наблюдать за его эмоциями. Впитывать их. Чувствовать. А потом — ощущать благодарность поцелуями в шею. «Я отдал бы свою жизнь за тебя» Чуя очень хорош в Квиддиче. Дазай каждый раз с восхищением смотрел за его игрой. Как легко он летает на метле, словно сама гравитация ему подвластна, растекается под телом, направляя и поддерживая. Чуя быстрый; перед глазами Дазая до сих пор та сумасшедшая картина, когда он в последний раз поймал снитч, остановившись в полуметре от него. Это всегда горячо. Чуя всегда горяч, когда играет, и Дазай ничего не может с собой сделать — ему так сильно нравится. «Мне нет места в этом мире без тебя. Я не смогу и минуты прожить без тебя» Клинок с противным чавком выходит из груди, и Сора подносит лезвие к золотой чаше. Кровь снова стекает в неё — капли эхом раздаются в молчаливом зале. На них смотрят все Тени, и ни один не смеет вставить лишнего слова. Никто из них не смеет даже подойти к Чуе — его тело замирает в одной позе, словно поломанная кукла. Дазай слышит слова, и никак не может разобрать их — не потому что они звучат на латыни, а из-за шума в голове и собственного истошного крика в глубине души. — Vae gnari sunt suimet quis in oculis, — с шепота, постепенно повышая голос, начинает Сора. — Папа, — зовет ошарашенная Мизуки. Нужно остановить это. Нужно прекратить все прямо сейчас — она не хочет на это смотреть. Она не хочет в этом больше участвовать. — Lugis solum ipsius nihil debet. Letum non omnia finit. Цудзимура прижимает ладони ко рту, не в силах отвести взгляда от разбитого, опустошенного Дазая. Она никогда не видела такого отчаяния. Никогда не видела такой сильной любви. В этот момент она понимает, какой ошибкой было влюбляться в Дазая и выбирать его своей последней жертвой. Своей — потому что Сора делает всё только для неё. Весь мир готов отдать в ноги Цудзимуре, убить любого только ради её долгой и счастливой жизни. Но она не заслуживает этого. Дазай не заслуживает этого. Она никогда не любила его так, как он любит Чую, не была достойна даже толики такой любви, как у них двоих. Дазай не любит её, и Цудзимура не любит его — она лишь песчинка в море, которая собственными руками разрушила чужое счастье. Влезла когтями и разорвала сердце Дазая наживую, без всякого ритуала. Пророчество сработало, увы, безотказно — Мизуки не способна познать любовь. Ни один человек в мире не мог быть счастлив с ней, ни один человек не готов умереть за неё. — Папа, остановись, прошу! — Дай мне закончить! — рявкает, впихивает ей в руки нож с блестящей в алой крови надписью memento mori. Её тошнит. — Давай же, детка, осталось совсем чуть-чуть. Твоя очередь. Она мотает головой, пытаясь выкинуть клинок. — Мизуки. Мизуки! Послушай, малышка. Я сделал всё это для тебя. Ради тебя. Мы должны завершить начатое, я прошу тебя, и ты будешь жить. Так долго, как сможешь. Я буду защищать тебя всегда. Можешь обижаться на меня, сколько хочешь, но мы закончим ритуал. А потом, когда придет время, ты ещё скажешь мне спасибо. — Папа, это не сработает, — её фиалковые глаза наполняются слезами. — Он отдаёт свою жизнь не за меня. Это не сработает, это не моя жертвенная любовь! — Вздор! — Сора крепко сжимает поверх её кулака свою ладонь и сам направляет нож к груди Дазая. Снова. Сквозь мутный взгляд Осаму не различает их фигуры — ему плевать совершенно. Лезвие дрожит в сантиметре от его сердца, пока Мизуки продолжает сопротивляться отцу. — Я не хочу! Пожалуйста, папа! — Хочешь! — Сора сильнее. Сора толкает её запястье второй рукой, и серебряный нож врезается в грудную клетку. Она начинает рыдать, и Дазай краем сознания отмечает капающие на его изрезанные запястья горячие слезы. Чувствует её руки на своих, потом — на щеках. Они поднимают его голову вверх, и Цудзи вглядывается в бледное, как бумага, лицо Дазая. Он не видит её. У него перед глазами мигающая разноцветными искрами муть, мушки, кружащиеся в танце, а ещё — заевшая пластинка падения Чуи от зелёной вспышки авады. — Прости меня, Дазай, — шелестит голос Цудзимуры. Её руки горячие, обжигающие — совсем не такие уютные и теплые, как у Чуи. Ему не нравится. Он не хочет ей отвечать, да и не может — Дазаю даже дышать трудно. И в момент, когда Сора заканчивает свое неизведанное заклинание, Дазай выскальзывает из рук Мизуки и падает. Голова и тело медленно опускаются на пол, а ему кажется, что он тонет в ледяной воде Марианской впадины. Мне не нужно твое прощение. Ты ничего не понимаешь, Цудзимура. Ты никогда не поймешь. Никогда. — Fatum. Dominatus. Lux in tenebris in perpetuum. У него нет сил. Ему незачем больше жить. — Дазай! Последнее, что он слышит перед тем, как отключиться — его собственное имя, выкрикнутое испуганным знакомым голосом. Только не тем.