Cave Canem

she wants revenge — out of control lmyk — 0 (zero) english version

«Уважаемый Накахара Чуя, Министерство Магии Лондона радо проинформировать вас об окончании запрета на выезд из Великобритании в связи с решением Суда. Начиная с первого февраля текущего года вы вправе свободно перемещаться и не ограничены в своих действиях. С уважением, Министр Магии, Сантока Танеда» Белоснежная бумага письма в таком же белом конверте, заклеенном сургучной печатью Министерства, откладывается на колени. Здесь, наверху, дует довольно сильный ветер, поэтому лист приходится прижать книгой, которую он тоже взял с собой; не столько чтобы взаправду читать — он перечитывал эти страницы уже раз десять, сколько чтобы было какое-то оправдание его встревоженному состоянию. Он держит книгу в руках, а между страниц заложены остальные письма, которые он хранит именно в этом томе — подаренная мамой ещё четыре назад книга о Фантастических тварях. Чуя берет в руки следующее письмо, которое пришло около месяца назад. Старое — давно нужно было выбросить. «Дорогой Чуя, Кое-что случилось. Я подумала, что должна сообщить тебе эту новость первой, извини меня за эту вольность. В любом случае, уже завтра газеты заполонятся различными желтушными статьями, в которых журналисты обязательно станут искажать факты и додумывать свои причины. Я хочу, чтобы ты, Чуя, не принимал это близко к сердцу и ни в коем случае не брал на себя вину. И Дазай тоже — вы оба абсолютно невиновны. Пожалуйста, будьте осторожны, не реагируйте на слухи; злые языки породят столько грязи, и мне бы очень хотелось защитить тебя от этого, но я могу только предупредить. Мизуки Цудзимура мертва. Ты знаешь, что никакие ритуалы не сработали тогда. Проклятие забрало её быстрее, чем мы думали — после её дня рождения прошел едва ли месяц. Министерство обязано похоронить её по всем правилам. Если хочешь, можешь прийти, только предупреди меня. Наверное, ты подумаешь, что это слишком легкое наказание для Цудзимуры, но она была обречена на это с самого начала. После того, как её отца посадили в Азкабан, Цудзимура словно усыхала на глазах. Думаю, какие-то из этих ужасных ритуалов Соры всё же поддерживали в ней жизнь. Оказывается, ей уже было семнадцать, и она прожила целый год с лишним после совершеннолетия, а о возрасте врала и сама, и её отец. Мне не жаль их обоих, они получили то, что можно было ожидать от их действий. Они убивали людей, пусть Мизуки и не своей рукой делала это. В любом случае, милый Чуя, будь осторожен. Прости, что загрузила. Ты можешь поговорить со мной, когда захочешь. И передавай привет Дазаю! С любовью, Мама» Обычный желтый пергамент и наклоненный вправо аккуратный почерк Фуку. Она старалась теперь писать ему обо всех новостях, которые были так или иначе важны и касались декабрьского дела о «призраке». Даже сейчас, спустя четыре месяца после случившегося — Чуя со странным выражением лица смотрит на последнее в стопке письмо. Дело было закрыто тридцатого января. Сору Цудзимуру суд отправил на пожизненное заключение в Азкабан, а вместе с ним и ещё некоторых его приспешников-последователей, чья вина и участие в убийствах были доказаны. Среди этих людей оказался отец Джиона, отец Широ и родители Эйса. Остальным выписали штрафы, заключение в темницах в глубинах Министерства на несколько лет, а кому-то только исправительные работы, как самой Мизуки. Широ, оказывается, совершал те ещё ублюдские поступки, и среди всех учеников Хогвартса именно он оказался едва ли не самым большим злом — суд Визенгамота постановил, что Широ, только-только став совершеннолетним, также получает в наказание исправительные работы — только уже в Азкабане. Рядом с темными молчаливыми фигурами дементоров и отчаянными воплями пленников. Этому решению, не скрываясь, очень радовался Дазай. Легко отделался, ублюдок, — думал он. — Что ж, на этот раз ты сам в опасности стать жертвой насильного поцелуя от дементора. Чуя даже выдохнул с облегчением — по крайней мере, ему не придется видеть Широ оставшиеся полгода и знать, что он безнаказанно живет с ним в одном замке. Теперь он спокойнее и безопаснее ощущал себя в школе — а Дазай совсем не тихо ликовал от получивших по заслугам обидчиков. На самом деле, Сора яростно сопротивлялся решению суда. Прежде чем прошло первое слушание после рождественских каникул, он попытался покончить с собой — конечно, авроры и охранники успели его остановить и спасти. Он не собирался объяснять это ни единому человеку, кроме его собственной дочери. И только Мизуки Цудзимуре он посмотрел в глаза, по-доброму прищурив отливающие тьмой и покрытой пленкой льда радужки. — Я обещал тебе, помнишь, милая Мизуки? Я обещал подарить тебе жизнь и завершить ритуал. Она говорила с отцом не дольше десяти минут и выбежала из камеры в слезах. Сора, черт возьми, был готов даже отдать собственную жизнь, лишь бы спасти дочь. Он желал провести ритуал над самим собой, пожертвовать чистой кровью и своей магией, только бы спасти-спасти-спасти. Тьма поглощала Цудзимуру быстрее, чем она могла ожидать, и она точно не хотела, чтобы единственный близкий для неё человек отдавал жизнь за неё. Она всегда была довольно цинична — плевать ей было и на друзей, и на однокурсников, и на Чую с Дазаем тоже, пока она не стала свидетельницей почти-убийства. Пока она не увидела безумное отчаяние и силу любви, о которой она даже думать никогда не смела. Не была достойна. Это поменяло её взгляды, и выходка отца поставила перед Мизуки сложную дилемму. Она обрекает отца на долгие годы заточения в Азкабане — а именно это решение и собирается вынести суд — или же она помогает ему любым способом отдать эту жертву. Убить своими руками собственного папу, чтобы жить самой. Помнить каждую минуту своей жизни, что бьющееся сердце в груди ей не принадлежит. Цудзимура не вынесет этого. Она была сильной, правда. Она научилась притворяться нормальной, когда тени в её голове обращались страшными монстрами, обращались обскурами, пугая. Показывали-обещали — ты обратишься в дым, в пепел, в черную пыль, и таков твой конец. В чем твое спасение? Мизуки ненавидела выбирать. Она была скована по рукам и ногам, и хоть её ум позволял придумать что-то и решить проблему, проснувшаяся совесть не позволяла. Она чувствовала, что конец близок, и молчала. Пусть её отец будет в тюрьме, но он будет жив. Наверное, это было жестоко, очень жестоко, но больше Цудзимура не могла себе позволить ошибаться. Не могла допустить даже одну смерть из-за неё. Снова. Ей хотелось поговорить с Дазаем в последний раз, но она не могла подобрать слов. Он и не позволял, ни разу после слушаний не оставаясь поблизости. Дазай всегда уходил первым вместе с Чуей и Мори. Письмо? Глупости. Она лишь использовала последнее желание в свой день рождения и попросила Фуку Накахару передать мальчикам свои извинения. Больше ей нечего сказать. Она знала, что ни Чуе, ни Дазаю это не нужно, но так Мизуки отпустила грех с души. Последняя петля на её шее расплелась, прежде чем она сделала свой последний вздох. Анго и его родителей признали невиновными, как и тех слизеринцев, чьих родителей убила чета Цудзимура. Почему Анго вышел сухим из воды, будучи буквально правой рукой Мизуки — Чуя долго не мог понять, а Дазай не мог поделиться этой информацией, пока действовал Непреложный обет. Судья свое решение тогда никак не объяснил. Пока в один момент эту завесу тайны не приоткрыла его мать. Фуку сказала, что Сакагучи и его родители были своеобразными агентами под прикрытием, которые должны были втереться в доверие и следить за подозреваемыми. Анго, очевидно, не сразу узнал всю правду, а ещё у него не было доказательств, оттого ему поверили не сразу. Он также не знал долгое время, кто именно являлся убийцей — умная Мизуки ни разу не назвала имя отца в контексте страшных событий. А теперь Цудзимура мертва. А значит, Дазай свободен от обета. В целом, это ничего не поменяло, потому что все решения уже были приняты, и сам Дазай также был признан невиновным, как и Чуя, как и некоторые другие ученики Хогвартса, участники Теней. Вся их подпольная группа была распущена, а директор школы, профессор Фукудзава, наложил запрет на создание тайных сообществ. Все группы, имеющие название и какую-то цель, должны были пройти проверку и получить разрешение от директора. Фукудзава принял такое решение в целях безопасности — всё же, под его ответственностью был целый замок несовершеннолетних учеников. Многие обеспокоенные родители писали письма и директору, и Министру Магии, кто-то даже пожелал забрать своего ребенка на домашнее обучение, но взрослых удалось успокоить. Параллельно с этим своим ходом шло судебное разбирательство, постоянные слушания, интервью с журналистами газеты «Ежедневный пророк», а всех участников событий постоянно поджидали новые и новые вопросы от людей вокруг. В школе — каждый считал своим долгом хоть что-то спросить и узнать у бывших Теней, у Чуи и его друзей, у Дазая и его сестрёнки, кто-то очень смелый даже напрямую спрашивал у Огая Мори на уроке зелий. Чуе это казалось таким диким, что он злился на каждого лезущего не в своё дело человека. Дазай же умело избегал неудобных вопросов и легко уходил от ответа, посылая свои милые улыбочки и расплывчато давая скудные комментарии — иногда даже и их нельзя было услышать, потому что он отшучивался. Возле здания Министерства и до, и после каждого заседания Визенгамота ожидали толпами журналисты, требующие дать им информацию из первых уст — какое наказание предстоит убийце и его сообщникам? Что будет с детьми, учениками Хогвартса? Как вы относитесь к Соре Цудзимуре? — и прочее. Всё это доставляло кучу лишней головной боли. Вспоминая весь этот процесс, длящийся едва ли две недели, но по ощущениям — словно вечность, Чуя содрогается в отвращении. А потом магический мир узнаёт о смерти Мизуки, едва утихнув после решения суда, и всё начинается сначала. Чуя так отвратительно себя не чувствовал даже в декабре. Его заземлял Дазай, проводящий с Чуей так много времени, как мог. Он не ожидал, что это будет так… приятно — когда о тебе и твоём состоянии заботятся. Странно лично для самого Чуи было так реагировать на тяжелые и стрессовые времена, потому что именно Дазай был тем, кто попался под прицел убийцы чистокровок ещё тогда, однако, его это не волновало от слова совсем. Это же он показывал всем вокруг, потому от него быстро отстали. Сплетни, слухи, бесконечные обсуждения одного и того же, вся эта муть и высасывание из пальца, все безумные теории проходили мимо Дазая — он старался не реагировать и так же оберегал Чую от этого. Он говорил — «доверься мне» и уводил его куда-нибудь в Хогсмид выпить сливочного пива, уводил погулять ночью по набережной Темзы, когда они были в Лондоне после слушаний, и даже в Хогвартсе они находили укромные уголки, чтобы просто побыть вдвоем. Дрались подушками в Выручай-комнате, хохоча в полный голос, потому что знали, что их здесь никто не найдет и не услышит. Стащили у эльфов на кухне вкусные пирожки с яблоками и даже нашли тарелку с черешней, а потом устроили мини-пикник в теплицах профессора Рембо. Там было тепло, а ещё Дазай наколдовал каких-то светлячков — они кружили вокруг, словно звезды, и создавали невероятно уютную атмосферу. Будто они и правда были где-то на краю мира, на летней поляне посреди зелени. А однажды он даже предложил устроить розыгрыш над Куникидой и Рампо, поменяв их очки местами, а потом наблюдать за бедными рейвенкловцами. Они, к слову, не сразу поняли, в чём проблема, особенно невероятный в своей гениальности Рампо, который надевал очки только на уроках и обязательно перед профессором Фукудзавой. А Дазай и Чуя, хихикая над абсолютно глупейшей выходкой, так и остались безнаказанными, зато это точно подняло настроение обоим. На могилу Цудзимуры Чуя не ходил ни разу, и не хотел даже слышать о ней. Ему достаточно было знать, что ни её руки, раскаянные, но погрязшие в темной магии, ни руки её заключенного в Азкабан отца больше не посмеют сделать ничего ужасного. Фуку только передала слова извинения от Мизуки, на что её сын просто пожал плечами, а Дазай сказал — «Это последнее, что мы от неё слышали, ведь мертвые не говорят» Чуе вспоминаются зимние каникулы. Тогда они ещё не знали, чего ждать от суда, и выжимали из свободных от школы дней всё. Они оказались порознь впервые на такое долгое время, зато в полном спокойствии и тишине, в отличие от постоянного шума и общения с людьми в школе. А перед Рождеством Чуе пришло письмо от Дазая: он звал его погостить в их доме до конца каникул. Чуя согласился сразу же. Дома он отпраздновал с мамой её повышение. Разговор, несмотря на это, состоялся тяжелый — Фуку правда очень испугалась за сына. Злилась, переживала, проклинала Сору Цудзимуру, ругалась на Чую за то, что он влез во всё это, ругалась на Дазая, который тоже втянул их в самовольное расследование. А потом, когда выдохлась, устало вздохнула и крепко-крепко обняла Чую. — Не смей больше пугать меня так. Что бы ни случилось, говори мне. Я всегда буду на твоей стороне, слышишь, Чуя? Всегда. Она неохотно отпустила его в дом Дазая, благо, переместился он всего-лишь по каминной сети, в одно мгновение. Наказала Огаю Мори следить за детьми и писать ей в случае чего. Чую в новом месте встретили теплые объятия Дазая — он налетел на него тут же, не дав даже вдохнуть после трансгрессии. Налетел и крепко обнял, зарываясь широкими ладонями в его рыжие волосы. Элис хихикнула, крикнув что-то вроде «Ты его задушишь, Дазай!», и только миленько помахала Чуе в знак приветствия. Дазай был теплым. Дазай был родным. В теплом мягком свитере и с заправленной за ухо прядью челки он выглядел таким уютным и домашним, что Чуя никак не мог перестать улыбаться. Наблюдая за ними, Мори не понимал — что с ними случилось? Где те двое шебутных и безбашенных подростков, которых он знал? Где те двое детей с шилом в пятой точке, которые на уши ставили всю школу? Неужели — с удивлением думал он — так их поменял один лишь день, когда оба считали, что потеряли всё, потеряли друг друга? Вглядывался упорно в счастливую улыбку Дазая, в ярко-ярко мерцающие глаза Чуи, в их тоску друг по другу, выражающуюся в теплых касаниях. Они общались будто одними взглядами. Телепатически, считывая по одним лишь морщинкам вокруг глаз, по одним лишь мельчайшим поднятиям уголков губ, по растекающимся оттенкам радужки. Им не нужны были слова, чтобы понимать друг друга. Пока Дазай не сказал с хитрой ухмылкой: — Эй, Чиби, ты стал ещё меньше, чем в нашу последнюю встречу! Растешь в обратную сторону. — Ты охренел, скумбрия сушеная?! — и Чуя налетел с тычками в бока, а Дазай, драматично охая, попятился в сторону кухни. Тогда Мори покачал головой, переглядываясь с дочерью — нет, всё те же. Только теперь в этих подколах он заметил наконец отблеск заботы. Просто по-другому они, наверное, не умеют, да и зачем, если считывают друг друга с полуслова. Ужин был волшебным. Запеченая с сухофруктами утка, золотистая жареная картошка, свежие овощи на столе и даже чизкейк на десерт, который готовила Элис. Она, вся та же веселая и жизнерадостная, никак не переставала шутить над Дазаем. Чуя смеялся тоже, поддакивая и продолжая её глупые безобидные шуточки. Дазай даже обиженно буркнул в какой-то момент, уткнувшись в тарелку и переставая отвечать на их подколы. Тогда Чуя вышел из-за стола, отлучившись, вроде как, в туалет. Он остановился за углом в коридоре, и не прошло даже двух минут, как Дазай собственной персоной появился перед ним. Чуя положил ему руки на шею, притягивая к себе, и ухмыльнулся почти в губы. — Ну, перестань строить из себя обиженную барышню, — шептал Чуя. Дазай крепко схватил его за талию и не давал приблизиться, держа на расстоянии. — Чуя меня не любит. — Правда? — улыбнулся, пока Дазай угрюмо кивал. — О, тогда позволь Чуе убедить тебя в обратном. Вскинутая в заинтересованности бровь дала ему однозначный ответ. За стол они в тот вечер так и не вернулись, заперевшись в комнате Осаму. В другой день Чуя просыпается раньше Дазая. Он предложил ему поселиться в его же комнате, жадно не отпуская в гостевую — и как ему, такому тоскливо смотрящему, отказать? Кровать у него была широкая, двуспальная, большая для одного Дазая. С огромным мягким одеялом и тремя подушками, кровать занимала треть комнаты. Окно зашторено плотными занавесками, спадающими волнами до пола, и сквозь них почти не просачивался яркий свет. На улице сугробами лежал снег, отражая лучи солнца — выглянуло, радостное, посреди зимы. Рядом с кроватью умостилась небольшая тумбочка, забитая разным барахлом, благо, не Чуиным; он бы такого бардака не потерпел. Моток бинтов, неаккуратно свернутых ночью, бутылка с водой, какая-то книга с красной обложкой, которая лежала, бедная, разворотом вниз. Кощунство! Чуя каждый раз закатывал глаза от того, как лениво Дазай бросал свои вещи. Совсем барахольщиком он не был, и Чуе это никак не мешало. Особенно ему нравилось жить в одной комнате — хотя иногда от приставучего Осаму хотелось отдохнуть. Проводные большие наушники и магловский плеер — практически единственная вещь Чуи, которая была здесь, на тумбочке. Помимо них лежат две волшебные палочки — одна чуть длиннее и темнее другой, с бордовыми прожилками на дереве, принадлежащая Чуе. Палочка Дазая была наоборот, идеально гладкой. Ещё кружка с недопитой водой, резинка для волос и несколько серебряных колец. Пол устелен мягким серым ковром, на котором валялись тапочки. Напротив кровати у стены стоял стол для учебы, точно так же заваленный — учебниками и разными бумагами. Возле него на спинке стула висела коричневая кофта. Она принадлежала Дазаю, но медленно и верно перекочевала в гардероб Чуи. Сам владелец вещи, кажется, даже не возражал. Стены голые, пустые, никаких плакатов и фотографий на них не висело. Одна единственная колдография стояла в рамке на том же столе рядом с кактусом. Никаких растений здесь больше не имелось, ухаживать за ними хозяин комнаты не умел и не хотел. Кактус — прекрасное создание. Неприхотливое. На этой самой колдографии был запечатлен момент первого поцелуя Дазая и Чуи с той самой вечеринки у гриффиндорцев. Бутылочка, уютная атмосфера гостиной и искрящаяся страсть между ними — ещё тогда. Точно такую же фотографию Дазай подарил Чуе на Рождество вместе с красивым бархатным чокером — новым, вместо потрепанного временем старого. Конечно, он не удержался от шутки, что Чуя теперь по-настоящему его собачка, а хорошие собаки носят ошейники. За что получил подзатыльник. Но от подарка Чуя не отказался — чокер ему понравился, как и колдография, о существовании которой он даже не догадывался. Это была смущающая история, о которой Дазай со смехом ему поведал. Ревнивый придурок — подумал Чуя. Запугал бедного ученика. В ответ он подарил Дазаю плюшевого краба, красного и большого, чтобы удобно было обнимать — а для полного счастья ещё и обмотал его клешни бинтами. Дазай радовался, как ребенок, и каждую ночь теперь не только Чуя делил с ним кровать, но ещё и это ракообразное. Впрочем, никто не был против. После этого он даже забрал подарок Чуи с собой в Хогвартс, хвастаясь перед Йосано своей плюшевой радостью. Вставать не хотелось. Одеяло такое воздушное и пушистое, а рядом, под боком, развалился теплый Дазай, уютно сопящий в подушку — нет, невозможно, правда. Его рука лежит на талии Чуи, придавливая к постели своим весом, а спутанные каштановые кудряшки растекаются по светлым простыням. Он выглядит так беззащитно и умиротворенно, что Чуя позволяет себе эти тихие мгновения, наблюдая за ним. Часы показывают полдень — сначала это даже ошарашило Чую, который обычно просыпался довольно рано. В конце концов, он был старостой, ответственным учеником, который старался делать все дела вовремя, не опаздывать на уроки и следить за своим режимом. А сейчас у него каникулы. Имел право понежиться в кровати подольше — особенно, когда рядом такой сонный Осаму. Он протягивает руку к нему, осторожно поглаживая по мягкой щеке. Взгляд солнечным лучиком скользит по умиротворенному лицу, по длинным ресницам, тень от которых спускалась на гладкую кожу, по ровным губам, по мерно вздымающейся груди. Хотелось наблюдать за ним так долго, как Чуя сможет. Ещё пару месяцев назад он и представить не мог, к чему приведет странная и запутанная история в школе. Страшные убийства, Тени с тайной темной магией, Британский Призрак и сама Цудзимура. Пропуская через себя эти воспоминания спустя время, пусть и недолгое, Чуя понимал: всё было не зря. Если его награда за эти испытания — спокойный Дазай, улыбка на лице которого появляется каждый раз, когда он видит Чую — тогда он совсем не против пройти через все сложности ещё раз. И ещё, лишь бы никогда этот внутренний свет в их единственной на двоих душе не прекращал мерцать. Дазай, эта заспанная скумбрия, продолжает умиротворенно спать, пока вокруг его тела обвиваются лозами руки Чуи. Словно не замечает, как мягко и нежно он ласкает его, как притирается кошкой, как медленно будит — но Чуя, хитрец, точно знает, что тот притворяется. У него есть оружие против каждой уловки Дазая. — Чу-у-я, — хрипло стонет он, когда проворные пальцы Чуи залезают под ткань футболки и проходятся по груди. Касаются поджавшихся сосков, отчего тот вздрагивает и открывает слипающиеся глаза. — Доброе утро, — мурлычет Чуя и клюет его поцелуем в кончик носа. Дазай как-то неловко тянется, а потом сгребает Чую в охапку, притягивая ещё ближе. — Мм… Давай ещё полежим. Чуя хихикает, но просто лежать ему уже скучно. Не давая Дазаю уснуть, он продолжает блуждать рукой по его горячему после сна телу, оглаживает пресс и горошины сосков, потом — перетекает ладонями на спину. Больше ему спать не хотелось. Осаму приоткрывает один глаз, словно сонный кот наблюдая за Чуей и его дальнейшими действиями. Чуя, конечно, прекрасно знал, что тот больше не спит. Что ж. Он утыкается ему в шею и начинает осыпать мягкими сладкими поцелуями. Спал Дазай без бинтов, и этот факт так теплил сердце Чуи, потому что — чёрт возьми, он ему доверяет. Он чувствует себя рядом с Чуей как дома, как бы странно это ни звучало в контексте. Говорят, не место определяется домом, а человек. Этим человеком для Дазая навсегда останется солнечный чиби-Чуя. Дазай обнимает в ответ одной рукой, зарываясь в рыжие распущенные волосы. Ему всегда нравились его мягкие кудри, не скрытые никакими уродливыми шляпами. Одного взгляда на Чую хватало, чтобы Дазаю хотелось упасть перед ним на колени, весь мир отдать ему, словно божеству, сошедшему с небес. Он всегда считал его привлекательным, даже когда впервые встретил его на первом курсе. Дазай всегда удивлялся тому, как много жизненной энергии хранится и теплится в этом маленьком чиби. Он был таким ярким со своими рыжими волосами и безбашенным диковатым характером, легко поддавался на манипуляции и всегда отвечал на шутки и подколы Дазая. Ему обязательно нужно было оставить за собой последнее слово и отстоять свою честь, особенно — касаемо роста. Я ещё расту! — кричал возмущенно Чуя, пока Дазай, будучи всего на пару сантиметров выше, отмахивался от него, как от надоедливой мухи. Дазая в детстве сторонились. Боялись. Другие дети считали его странным, с подозрением косились на его забинтованное тело, на марлевую повязку, закрывающую один глаз. В его зрачках зияла мгла, чёрная дыра, засасывающая весь свет, что попадал внутрь. Только свет Чуи был сильнее — ему вообще плевать было, какого умного и обособленного из себя строил Дазай, которому, казалось, вообще прекрасно живется в одиночестве. Который мило улыбался, но улыбка эта была не настоящей — она была оскалом. Чуя видел на дне черных глаз отражение его души, но она не пугала его никогда. Потому Чуя относился к нему совсем не так, как остальные. Не со страхом и пренебрежением из-за его странностей. А как к такому же ребенку, к тому же, ещё и придурковатому и с отвратительным характером. Они часто дрались, но так же часто встревали во всякие приключения, опасные и не очень. И когда у Чуи, дружелюбного и открытого, быстро появились друзья и знакомые со всех факультетов, Дазай впервые почувствовал жгучее нежелание делиться. Он стал ненавидеть всех, кто имел дела с Чуей, он стал даже настраивать их против него, пока Чуя не понял, кто за этим всем стоит. Так неясное чувство ревности превратилось в ненависть друг к другу — но быть первым и единственным врагом Чуи для Дазая было даже лучше. Это ведь тоже чувство, и Чуя не был равнодушен к нему и его словам, всё ещё ярко и яростно реагируя на каждую шутку Дазая. Каждый раз спорил с ним. И этого было достаточно, пока Дазай не вырос. Пока они оба не выросли, и их игры во врагов не привели к расцветающим, как весенние цветы, чувствам. Пока Дазай не понял — до него дошло раньше Чуи, только он спрятал это в себе, отрицал и не мог поверить в это невозможное. Называл эти сладостные-отвратительные чувства и эмоции такой сильной ненавистью. Пока Амортенция не растаяла в воздухе запахом самого любимого на свете человека. А сейчас этот самый человек мягко ловит его губы своими, наваливаясь сверху, обнимает ладонями и прижимается к теплой груди. Дарит утренние ленивые поцелуи, медленно перетекающие из тягучих и нежных в сладкие-страстные. Теплые руки Дазай кладет на талию Чуи, забираясь под футболку, а после поднимается к шее. Прижимает его к себе в жадном желании никогда не отпускать. Никому не отдавать — а по кончиками пальцев пробегает искрами электричество, словно магия их тел соединяется между собой, скрепляя, словно самой судьбой. В судьбу Чуя всё ещё не верит, но точно верит в то, что с Дазаем они повязаны одной нитью. Алой, цвета ликориса, лентой опоясывающей их сердца. Чуя со стоном выдыхает, когда ладони Дазая скользят по его спине. Он спускается к шее снова, покусывая ключицы, оттягивая тонкую кожу и впиваясь в неё зубами снова, а потом зализывает языком. Пятнает засосами, оставляя их наливаться, а сам оттягивает ворот дазаевской кофты, чтобы добраться до темных сосков. Это его любимый момент — обхватить горошину влажными губами и провести по ней языком, слыша, как Дазай задыхается от этой ласки и вздрагивает мелко всем телом. — Чуя… — произносит его имя ещё хриплым после сна голосом, растягивая гласные на полустоне-полувыдохе. А сам тянется ладонями к пижамным штанам Чуи, залезая под резинку. Губы Чуи растягиваются в улыбке — так нетерпеливо Дазай начинает его раздевать, с упрямым стоном пытаясь вытащить Чую из его широкой футболки. А потом приподнимается на локтях сам и опрокидывает его на спину, нависая всем телом над ним. Чуя даже замирает на мгновение от неожиданности. У Дазая шало горят глаза, а на щеках появляется легкий-легкий румянец. Он стягивает с себя кофту, и руки Чуи тут же скользят по голому горячему торсу, оглаживая поджавшиеся мышцы. Дазай замирает тоже, вглядываясь в лежащее под ним божественное изваяние. Синюю радужку его глаз почти полностью перекрывают зрачки, впитывающие в ответ фигуру Дазая над ним. — Знаешь, тебе так идёт лежать в моей постели, Чуя, — с улыбкой на лице тихо говорит Дазай. Вкрадчиво и с придыханием — такой его голос Чуя неимоверно сильно любит и каждый раз покрывается мурашками предвкушения. — И будет ещё лучше, когда ты уткнешься в подушку и будешь стонать от удовольствия. — Эй, с чего ты взял, что я буду снизу? — С того, что это ты мне все нервы уничтожил своими выходками. Лежи и наслаждайся. Чуя усмехается, ничего не отвечая на это. Он, в общем-то, и не против, но отказать себе в дерзости не мог. Ему нравится, как Дазай любуется им, словно произведением искусства — и это больше не смущает его совсем. Чуя знает, что смотрит на Дазая тем же взглядом. — У нас дверь не закрыта. Дазай нащупывает на тумбочке палочку и кидает в сторону двери запирающее заклинание, а потом ещё и накладывает заглушающее на всякий случай. Потому что, пусть они и могли быть тихими, Мори и Элис лучше не знать, чем они здесь занимаются этим выходным утром-днём. — Теперь чиби доволен? — Дазай наклоняется и целует его, не дожидаясь ответа. Он прерывается только чтобы стянуть с него остатки одежды, а потом припадает к горячей коже губами. Проводит дорожку по животу, спускается ниже и устраивается между ног. Чуя возбужден, и с кончика его красивого члена стекает медленно капля естественной смазки, но Дазай не прикасается к нему. Напротив, он оглаживает его бедра, целует и прикусывает мягкую кожу, кончиками пальцев гладит его везде, только не там, где так горит от жажды прикосновений. — Дазай, — зовет Чуя, терпеть уже не может, но тот лишь усмехается, продолжая свою игру. Продолжая дразнить и медленно-медленно целовать каждый сантиметр его тела. — М? Чего ты хочешь? Его пальцы гладят кожу в опасной близости от члена, но всё ещё упрямо не касаются. Чуя как-то отчаянно вздыхает и стонет, когда Дазай дарит ему один единственный поцелуй в горячую головку, но не отвечает на вопрос — как будто это не понятно совсем, но как же Осаму любит его дразнить. В следующий раз, обещает себе Чуя, он отомстит, доведет его до слез от оттягивания оргазма и скручивающегося внизу живота удовольствия. Дазай достает из ящика той самой злосчастной тумбочки с кучей хлама на ней бутылек смазки, и на вопросительно выгнутую бровь Чуи он только пожимает плечами. — Давай, попроси нормально, Чуя, — он растягивает в шальной улыбке губы, медленно смазывая свои пальцы. Чуя закатывает глаза, нетерпеливо подрагивая ногой, и даже пинает его пяткой в бок. — Да как ты меня бесишь, придурок Дазай. Я хочу тебя. В себе. Твои длинные пальцы, твой член, как угодно, только трахни меня уже. У Дазая даже дыхание перехватывает от того, каким горячим приказным тоном это говорит Чуя. Как он чаще дышит от возбуждения, как его румянец стекает даже на плечи, припорошенные веснушками. Как его руки тянутся прикоснуться к себе, но их тут же останавливает ладонь Осаму, откидывая вбок. Он не может больше заставлять его, Чую, такого нуждающегося и разгоряченного, ждать. Поэтому мягко обхватывает его член одной рукой одновременно со скользящим внутрь пальцем. Чуя тут же вздрагивает, поджимая пальцы на ногах, и на выдохе стонет, скулит требовательно. Ему так нравится, ему кажется, что Дазай сразу везде, а тот быстро добавляет второй палец, выбивая из Чуи ещё один сладкий вздох. Он даже не сразу начинает растягивать, просто погружает пальцы внутрь и медленно вытаскивает, смотрит, наблюдает, как Чуя подрагивает только из-за них. Как его тонкие пальцы цепляются за простыни, как он сдерживается, чтобы не прикоснуться к себе, и вместо этого хватается за спутанные волосы Дазая. Тянет к себе в требовательном поцелуе — и получает его, жадно впиваясь в сладкие губы. Дазай убирает руку с его члена, вместо этого ускоряя движения пальцами, касаясь с каждым толчком простаты. Ноги сами собой сжимаются, и Дазай раздвигает их вновь, отрываясь от губ Чуи. Он знает, что ему хорошо. Что ему нравится. Чуя срывается на мольбы, закусывает губу и прикрывает в наслаждении глаза. Но Дазай — о, этот чертёнок хочет довести его до исступления. Он хочет, чтобы Чуя умолял, чтобы его бедра дрожали от возбуждения и желания, чтобы он кончил от одних только его пальцев. — Даз… Дазай, стой, пожалуйста, — выдыхает Чуя, скулит и пытается удержаться от оргазма. Он не хочет кончать так рано, он хочет почувствовать член Дазая в себе. Дазай его не слушает. Дазай скользит пальцами внутри, вытаскивая их с хлюпом и толкаясь снова, а второй рукой гладит мягко по бедрам, потом снова обхватывает мягкую покрасневшую головку и сжимает в ладони. Его губы целуют коленки Чуи с белыми, почти незаметными шрамами на них, целуют нежную кожу, пока её обладатель сладко стонет и дрожит, пытаясь не сорваться в оргазм, но Дазай не останавливается, не прекращает эту пытку. Он наблюдает за ним горящими глазами, и ему хорошо даже от того лишь, как выглядит Чуя. Как прекрасен он в своем удовольствии. — Дазай!.. По его тонким пальцам стекает белесая вязкая жидкость, когда Чуя с задушенным вздохом кончает, вздрагивает всем телом и дергается назад, пытается уйти, но Дазай даже не думает вытаскивать пальцы. Он склоняется ниже и проводит языком по головке, собирая жемчужные капли, и исподлобья наблюдает за Чуей. Его глаза закрыты, зажмурены, губы влажные и опухшие от поцелуев, и рот раскрыт в немом стоне, а грудь часто вздымается от сбитого дыхания. Прелесть. Каждая родинка, каждая веснушка на его теле. Каждый шрам. Разлет ключиц, поджатые пальцы на ногах, мягкая кожа, темно-рыжие брови, нахмуренные сейчас. Кольцо на пальце, которое он не спрашивая присвоил себе, и косточки на руках, сжимающих простыни. Крепкие мышцы и худой живот с ровными линиями пресса. Дазай любит в нём всё. Каждую мелочь он видит прекрасной, совершенной, уместной. Он даже о собственном каменном возбуждении почти забывает, наслаждаясь видом Чуи. — Боже, ты… Я же просил, — мычит Чуя, когда из него достают пальцы и нависают, склоняясь ближе. Осаму ловит его губы в поцелуй, прикусывая его губы и лениво скользящий в рот язык. Целует линию челюсти, спускается к шее, а потом к уху, и томно шепчет, медленно оглаживая по талии: — Повернись. Чуя этого не ожидает и распахивает ясные глаза, поворачивая слегка голову к Дазаю. — Что ты придумал? — Давай, Чуя. Просто доверься мне. Я не причиню тебе боль. Он это знает и верит, но на подкорке сознания всё равно закручивается червячок сомнения. Они никогда не занимались сексом в этой позе, если Чуя снизу. А Дазай продолжает его гладить и зацеловывать, то ли успокаивая, то ли распаляя снова — и он чувствует, Чуя, что начинает возбуждаться снова. Медленно, но верно. И поворачивается на живот, опираясь на локти. Губы Дазая тут же переключаются на заднюю сторону шеи и плечи. Пока Чуя расслаблен, Дазай тут же входит внутрь, медленно продвигаясь членом, и Чуя ощущает, какой он твердый — Мерлин, он ведь ещё даже не кончил ни разу, а так долго терпит. — Я не смогу ещё раз, — Чуя закусывает губу на выдохе, пока Дазай покачивается вперед и назад. — Сможешь. И в его голосе столько уверенности, а горячие ладони блуждают по всему телу, что Чуя не может не довериться — он знает точно, он уверен, что ему не будет больно и неприятно. И каждое прикосновение распаляет только сильнее. Дазай выпрямляется, подтягивая бедра Чуи выше, раздвигает его ягодицы — Чуя совсем ложится грудью на постель, расслабляясь окончательно. Движения ускоряются, и каждое — точное попадание по простате, отчего и голова кружится, и снова затягивается этот горячий ком удовольствия внизу живота, и Чуя совсем отпускает все мысли и все воспоминания. Помнит, знает, уверен, что с ним Дазай и только Дазай — всегда. Всё, что он чувствует сейчас, это сладкое удовольствие. И Чуя стонет снова, скулит в подушку, потому что — черт, это так приятно, это гораздо приятнее, чем до этого. И оттого, что это уже второй подступающий оргазм, ему хочется рыдать. О, конечно, его игры не прекратились. — Чертов Дазай, — вздыхает Чуя, и больше ничего внятного он не может сказать, кроме его имени. Осаму спускается одной рукой к его члену, пережимая у основания, и сам толкается медленнее, оттягивает его — и свой — оргазм, просто чтобы растянуть удовольствие. А Чуя больше не может. А Чуя почти умоляет, почти задыхается от стонов, от того, как его со всех сторон будто окружает Дазай, втрахивает в кровать, доводит до безумия, до беспамятства. Чуя хнычет — пожалуйста, Осаму, пожалуйста! — и Дазай сам уже не в силах терпеть. Это так прекрасно, что он бы остался в этом моменте навечно, слушая стоны Чуи, видя, как его руки сжимают подушку, как он весь, раскрасневшийся, выглядит таким нуждающимся и совершенным. Он стонет и сам, задыхаясь, вжимаясь всем телом в Чую, ложится почти на него, и кончает внутрь — снова, чертов придурок-фетишист — а Чуя вздрагивает в оргазме во второй раз. Сумасшедший. Чуя даже не замечает, что волна удовольствия накрывает его с головой, растекаясь перед глазами чернилами с яркими вспышками, фейерверками, и он даже отключается на мгновение от всего мира, вздыхая глубоко в подушку. — Чуя? Это его любимый голос. Этот голос звучит почему-то обеспокоенно, и Чуя открывает медленно слипающиеся глаза, тут же сталкиваясь со взглядом карих. — Все нормально? Дазаю кажется, что он перестарался, потому что он видит абсолютно разнеженного и уставшего от секса Чую, видит влажные глаза, и пугается. Пугается сам себя и своих действий, даже начинает жалеть, что почти принудил Чую к этому, к тому, к чему он был не готов. — Чуя, прос- — Это было охуенно, — говорит Чуя, и видит изумленно вскинутые брови на лице напротив. Осаму хмыкает неверяще. — Да? — Да, — Чуя поворачивается на бок и кладет руку на его затылок, притягивая к себе ближе. — Мне понравилось. — Тогда почему ты плачешь? — Я не плачу! — возмущается он. — Знаешь, в следующий раз я сделаю точно так же с тобой. А Дазай откидывает голову назад и смеется. Бархатисто и искренне, и этот смех-перезвон колокольчиков до жути любит Чуя. Все сомнения исчезают, развеенные будто бы Ревелио. — Обещаешь? — и в ответ ему согласно угукают. Теперь только в душ и никакого завтрака — уже обеда — в таком виде. После Рождества они побывали даже на игре Кенмарских Коршунов — кубок Европы они в прошлый раз так и не выиграли, зато провели пару матчей с местными командами по квиддичу. Вместе с Дазаем и Чуей на игру ходила и Элис — за компанию, и Тачихара, и даже Джион. Они весело провели время, а после игры, победителями в которой вышли, наконец, Коршуны, ребята отправились в какую-то магловскую кафешку в центре Лондона. Дазай все время воровал у Чуи из тарелки картошку, пусть у него и была своя — но ведь у Чуи вкуснее! — а тот забрал его молочный коктейль с двумя трубочками, пока Тачихара кривился от слащавости этих двоих. Элис неожиданно сдружилась с Джионом, и весь вечер они обсуждали свои будущие экзамены. Оба выбрали защиту от темных искусств, и теперь, учитывая всю произошедшую ситуацию, устроили целую дискуссию о том, что ученикам в Хогвартсе не хватает реальной практики. Тачихара запихнул в себя целых два бургера и целый час восхвалял еду маглов, как самую вкусную на свете. Прежде чем вернуться домой, они гуляют по заснеженным улочкам Лондона, и в одном из закутков Дазай замечает худого и черного от грязи котенка, пугливо жмущегося у шины магловского автомобиля. Он замерз и голоден, а Дазай почему-то совсем не может пройти мимо и оставить бедное животное мерзнуть на улице. Чуе тоже его жалко, поэтому вдвоем они забирают кота с собой — ночью все магазины и кафе закрыты, даже некому оставить котенка на время. На время, в конце концов, кот остается у Дазая дома. Мори совсем не против, но называет кота «вонючим комком шерсти», который, к слову, оказывается очень ласковым и постоянно лезет к Дазаю на колени. После ванных процедур с вырывающимся от страха животным обнаруживается, что шерсть его — белоснежная, как волосы Ацуши. Они долго не могут придумать кличку, даже устраивая споры на этот счет, пока не приходят к идеальному общему решению. Котенок, девочка, белоснежная с голубыми, как у Чуи, глазами, получает имя Айми, символизирующее любовь. Её, малышку, Дазай забирает с собой в Хогвартс тоже — она так привязывается к своим новым хозяевам, что начинает плаксиво мяукать, когда их долго нет рядом. К тому же, в Лондоне её оставить не с кем. У Дазая никогда не было домашних животных; он боялся брать на себя такую ответственность, когда даже за собой толком уследить не всегда может. Теперь Айми, белая, как снег, в котором её нашли холодной ночью, хвостиком носилась за Дазаем, разматывала его бинты на запястьях, любила играть с волосами Чуи и грызть его шляпы, а ещё обязательно утаскивать один из носков, чтобы улечься на него спать. Неимоверно нежное и любвеобильное создание, отчего Чуя сравнивает её с самим Осаму. — Это твоя потерянная сестра, — со смехом замечает он, потому что Айми только и делает, что ластится, жадная до заботы и любви, играет и бегает, как сумасшедшая, а ещё так же сильно любит спать, как Дазай, до обеда. Однажды Чуя пришел зачем-то в его спальню в школе, и увидел невероятно умилительную картину — сладко посапывающие Осаму и пушистая Айми, уткнувшаяся мордочкой ему в грудь. И будить даже не хотелось, и Чуя тогда просто ушел, оставляя их, погруженных в царство Морфея. Каникулы пролетают так быстро и насыщенно, и не хочется даже возвращаться в школу после таких наполненных событиями выходных. Чуя чувствует себя слишком хорошо, но прекрасно помнит, что их впереди ждет ещё не одно заседание суда Визенгамота, и их история с убийцей ещё не закончена — оттого и не хочется возвращаться в жестокую реальность. Но реальность холодна, как лед, тверда, как камень, и без трудностей, которые Дазай и Чуя поклялись пройти вместе, не наступит их спокойное будущее. Сорвать бы этот пластырь с раны побыстрее и оставить в прошлом все невзгоды — это всё, о чём думает Чуя, когда едет на Хогвартс-экспрессе обратно в родную школу. Теперь отдохнувший и более спокойный, а ещё — счастливый, в кругу близких друзей, с которыми на каникулах встретился всего пару раз. Рядом с Астрономической башней пролетает ворона, крикнув в пустоту неба, словно банши. Чуя встряхивает головой — неожиданный звук отвлекает от рефлексии. Как далеко завели его собственные воспоминания — интересно, сколько минут-часов он здесь уже сидит? Чуя переводит взгляд с последнего письма в руках на небо. Нежное, цвета растворенного в глубине облаков зеленого чая. Весеннее солнце прячется где-то там, за размазанными кучкующимися облаками, а внизу, под ногами Чуи, сидящем на краю башни, как на вершине мира, растирается позеленевший Запретный лес и темные глубины вод озера. Ночью шел дождь, и в воздухе до сих пор витает сырость и свежесть, а облака никак не рассеиваются, оттого солнечные лучи и не сушат мокрую землю. Чуе нравится такая погода. Она по-своему уютная и спокойная, и обязательно навевает собой атмосферу одиночества. Не такого терпкого и тяжелого, от которого на груди будто камень и грусть собирается в уголках глаз — а другого, приятного, умиротворенного. Это одиночество словно старый друг сворачивается клубком вокруг разворошенного тревогой сердца и успокаивает, обнимает широкими теплыми ладонями. В этом одиночестве иногда очень нужно побыть, просто прожить, прочувствовать его. Расставить мысли по полочкам и подумать о чём-то отдаленном. О себе, наверное, тоже. Ещё в такие дни Чуя любил читать, и погружался в книги с головой, не замечая ничего вокруг. А если совсем за окном бушевала стихия — он хватал друзей за руки и все вместе они играли в игры, уютно расположившись в гостиной. Так всегда веселее, и не думается ни о чем меланхоличном, и не рефлексируются воспоминания и мысли, которые хотелось бы откинуть ещё на немного подальше. Последнее письмо мама написала вчера. «Милый Чуя, Как у тебя дела? Ты знаешь, уже через месяц начнется первый этап выборов. Ты как раз заканчиваешь Хогвартс, и в связи с этим Министр предлагает тебе должность в моем бывшем отделе. Он даже согласен сразу взять тебя главой авроров — я не поддерживаю это решение Танеды, если хочешь знать моё мнение. Я не сомневаюсь в тебе, ты у меня умный мальчик и очень сильный маг, я лишь беспокоюсь, не будет ли это всё для тебя слишком… Слишком. Но за тебя решать не буду. В любом случае. Подумай над этим — не каждый день сам Министр Магии предлагает такую высокую должность. Люблю тебя, Мама. P.S. Напиши мне обязательно, что ты хочешь получить в подарок на день рождения!» От нервов и неожиданности Чуя уже измял весь край пергамента, а конверт, в котором министерская сова доставила письмо, был скорее похож на пожеванную коровой траву. Он до сих пор не ответил матери. Это предложение свалилось ему как снег на голову, и Чуя никак не мог принять решение. Услышать такое было очень неожиданно. А что, если он не справится с такой ответственностью? А что, если он недостаточно силён? А что, если его не признают и за ним не пойдут люди — какой из него лидер, в конце концов? Перед ним стоял сложный выбор, а Чуя совсем не знал, какое решение будет правильным. Мама была права, посчитав, что это для него будет слишком. Чуя думает, что недостоин должности главы — вот так, сразу после окончания Хогвартса получить место матери. Как дар с небес. Чуя не хотел получать его просто так, он ведь ничего ещё сам не добился, он даже не сдал ЖАБА, а его уже ждут в Министерстве. Уверенные в нём так, как Чуя сам никогда не был. С ума сойти. Честно, даже не столь важно, что о нём подумают люди и что будут говорить — а они точно будут, Чуя уже представляет эти газетные статьи со глупыми словами «взяли по связям», «продался Министерству» и «без мамочки ничего не добился». Что его волнует гораздо больше в собственном будущем — справится ли он с этой работой и есть ли у него ещё варианты. Конечно есть, и возможности тоже, правда лишь в том, что Чуя и сам думал о работе в Министерстве. Правда, самому ему пришлось бы начинать с низов, и он даже совсем не против, а теперь подвернулся шанс показать себя на более достойной позиции. Ведь, если бы он совсем не был готов к такому, ему бы никто и не предлагал, правда? К тому же, Фуку сама сказала, что это было не её решение. Чуя устало вздыхает, ежась в тонкой школьной мантии. — Так и знал, что найду тебя здесь. Мягкий голос вкрадчиво мажет по ушам, а его обладатель кладет широкие ладони на плечи Чуи. Он даже не заметил, как сюда кто-то поднялся. Чуя сжимает в руках стопку писем и убирает обратно меж страниц любимой книги. Дазай замечает, но понимающе не комментирует, только садится рядом. Их бедра соприкасаются, а ноги свешиваются с края Астрономической башни — под ними далеко внизу гуляют радостные от теплой погоды первокурсники, что-то кричат и носятся, как сумасшедшие. Играют, наверное, в какие-нибудь догонялки. Чуя отрешенно наблюдает за ними, подмечая, как дети ярко и живо хохочут, а потом перекрикиваются. — Эй, Дазай, — зовет Чуя, роняя голову на его плечо. Он тут же обнимает его рукой за талию, прижимая ближе к себе — тепло. — Куда ты пойдешь после школы? У него очень хорошо получалось варить зелья, а ещё Дазай мастерски управлялся с палочкой и знал довольно много защитных и атакующих заклинаний — мог использовать их невербально, чего не получалось у большинства учеников. Чуя правда видел в нем талант ко всему, за что бы Дазай ни брался. Он был умным и начитанным, и его любимые книги варьировались от магловских приключений и сказок до сложных философских трактатов. Он любил «Маленького принца» Экзюпери, любил и антиутопии, которые Чуе казались обреченными, но интересными, любил и книги о политике. А среди магической литературы читал как Сказки Барда Бидля, так и Историю магии от разных волшебников-авторов. Чуя видел в нём так много различных увлечений и знаний, которые позволяли Дазаю поддержать буквально любой диалог с любым человеком, и этому умению Чуя восхищался неимоверно. Он мог быть и искусным зельеваром, и сильным аврором, и преподавателем в Хогвартсе, стоит ему только захотеть. Только Чуя хотел, чтобы их пути шли рядом, переплетаясь, он хотел, чтобы их будущее было общим и теплым, хотел бы жить с Дазаем вместе — как показал опыт на зимних каникулах, они вполне себе уживались. Не без споров привычных, не без разногласий, конечно, но никто и не говорил, что должно быть легко и просто с первого раза. Это работа двух людей — работа над отношениями и всё такое. Чуя хмурится, пытается отмахнуться от сложных дум. Им ведь всего семнадцать — впереди целая жизнь. Они вольны строить её так, как хотят, рваться к новым вершинам и покорять их, выкладывать кирпичиками своё будущее. И Чуе хочется, чтобы оно было крепким. Счастливым. — Ну, знаешь, я думал выучиться на судебное дело. Мори подкинул идею, у него даже есть местечко для меня. Чуя вскидывает голову, едва не ударяя не ожидавшего резких движений Дазая по подбородку. — Да ну, правда? Суд Визенгамота? — Ага, — пожимает плечами Дазай. — Почему нет. Чуя обратно укладывает голову на его плечо. Он откладывает книгу, и берет руку Дазая в свою, сплетая пальцы между собой. — Думаю, из тебя выйдет отличный судья. — А ты? Хотя нет, стой, я угадаю, — Дазай воодушевленно вскидывается и начинает перечислять, загибая пальцы свободной руки. — М-м, ты создашь свою команду в квиддиче? Будешь учить маленьких гриффиндорцев защитной магии? О, или главным гоблином в банке? Примут за своего! Он шутит, конечно, пытается отвлечь Чую, но тот только тычет его локтем в бок за сравнение с гоблинами, и ничего не отвечает. Дазай терпеливо ждёт, крепче сжимая прохладную ладонь Чуи — замерз уже сидеть столько времени на крыше башни. Пусть на улице теплело с каждым днём апреля, но здесь, наверху, всегда гулял ветер. Чуя закрывает глаза, погружаясь в ощущение тепла от близкого человека под боком, и чувствует через мгновение пробегающую по телу волну согревающего заклинания. Уголки губ изгибаются в улыбке сами собой, потому что Дазай такой Дазай — где бы они ни были, он всегда заботится о его комфорте. Пусть молча, пусть часто не так заметно и не всегда словами, но это внимание к деталям его согревает даже без заклинаний. Успокаивает его своим присутствием, ровно настолько, насколько же и раздражает. Насколько же и заставляет влюбляться по новой каждый раз. — Мне предложили бывшую должность мамы, — выпаливает наконец Чуя, выпуская с этими словами свою тревогу. И он решает рассказать всё — от последнего письма мамы до переживаний насчет того, что ему может быть не по силам такая ответственность и такая власть. Он говорит до сухости в горле, до слегка охрипшего на холоде голоса, но Дазай всё равно слушает, внимает каждому слову, пусть и не видит сейчас его лица и его глаз. Он знает, уверен, что Чуя достоин всего мира. И достоин находиться на руководящей должности. Он верит в Чую так, как никогда не верил в себя самого, как никогда не верил ни в кого, но теперь, когда он стал светом его жизни — пожалуй, всегда им был, даже — Дазай уверен, в нем самом, в Чуе, теплится невероятный потенциал. Стремление к солнцу, силу воли и духа, и очень крепкий стержень характера. Знает. — И что ты решил? — спрашивает, когда Чуя заканчивает с рассказом. Чуя зачем-то хмыкает, но не так уже отчаянно, а наоборот, уверенно, будто бы смеется с того, как он мог так тревожно размышлять о принятии решения. — А то ты не знаешь. — Я, может, и знаю, но я спросил, чего хочешь ты, Чуя. Мои желания и слова здесь не имеют веса. Я поддержу тебя в любом случае — негласно добавляет, и эта поддержка не просто висит в воздухе полупрозрачным намеком, не просто подразумевается, а окутывает коконом. И Чуя верит, правда верит, что справится, что всё ему по силам. — Раз уж я смог пережить Аваду, работу в Министерстве точно переживу, — вот, что значит его смешок, и Дазай понимает с одного взгляда на уверенное лицо Чуи — справится. Хочет. Никогда Дазай не перестанет в него верить. Он вглядывается в зелень верхушек деревьев у подножья Хогвартса. Дети, наигравшись, уже убежали в замок, и двор опустевает так же резко, как и был наполнен счастливыми воскликами. Апрельская прохлада забирается под мантии, слегка совсем морозя кожу, но им здесь вдвоём всё равно тепло. В беде познаются друзья, а враги и того ближе — друг друга в счастье не знают, но Дазай и Чуя с уверенностью могли сказать, что счастье, вот оно, птичкой певчей, сидит у них на плечах, сплетая их судьбы своей песней. Напевает, путь прокладывает соловьиными мотивами, и знают они оба точно и наверняка — вот теперь за руку и вместе, вперед и до конца. — Пойдем пить чай? Чуя счастливо улыбается. — С печеньками? — С печеньками, — отвечает Дазай, вторит улыбкой, а в глазах напротив видит настоящее звездное небо — пусть днём, пусть небо укрыто облаками, но звезды там точно есть. Дазай знает: видел много раз. И здесь ступают они вперед, держась крепко за руки, ни на минуту не сомневаясь в том, что будет правда лучше. И свет зальет яркими лучами их путь. И здесь начинается их шаг, уверенный и крепкий, в ту дальнюю дорогу, освещенную солнцем, луной и любовью — под названием жизнь.