Когда отзвенит зима

Дым вновь седым одеялом накрыл Пепелище ушедшего дня Снова рыщущий среди руин Что-то ищущий я

За ужином его похвалили за то, что не пал духом. Енджун не понял, что это значит. Мама искрилась теплом, то и дело оставляя его поцелуи то на макушке, то на щеках. Было похоже на маленькую ложь ранним утром — воодушевление плясало с язычками пламени мигающей лампы в небольшой необжитой кухне; ловило всякий раз в свои объятия и кружило в вальсе, удерживая до последнего, пока свет не уволочется во тьму; затем поджидало и вновь утягивало в страстный танец. Только тепло теперь не было таким сквозящим — словно просочилось вовнутрь. Пахло сгоревшим тестом: мама пыталась приготовить печенье. Енджуну нравилось. Комната контрастно сверкнула пустотой в потемках. Под махровыми носками все еще карабкался сквозняк — уже едва дышал, из последней вредности кусал за пятки. Идея разобрать коробки, сумки, чемоданы и пакеты неожиданно показалась заманчивой. Енджун легонько пнул ногой одну из коробок, ближайшую к нему. Там что-то грохнулось, стукнулось о выкрашенный картон и задрожало. Коробка легонько отлетела, заскользив по половицам. Зверек. Тоже перевертыш. Носки бесшумно затоптали до ванной. Похвала за то, что не падал духом, все еще не давала ему покоя и ютилась теплом под свитером. Щелкнул выключатель, свет, туго соображая, разлился ржавчиной по комнате, облив Енджуна кривыми тенями. Те неаккуратно улеглись на лице, закрались в фиалки под глазами и терпеливо выжидали чего-то. Зеркало нарисовало ему.. нечто странное. Похвала за ужином вдруг завертелась в заляпанном отражении и дымкой легла на сжатую улыбку. Енджун проверил. Потрогал обветренными пальцами складки на щеках, в которых мигом притаилась улыбка, коснулся губ, поеденных ветром. Щеки внезапно разлились свинцом и болью. Вспомнилась похвала, пляшущее по кухне тепло. Сыщиком он осознал. Преступник — сбежавшая улыбка. Место преступления было осмотрено тщательно: от складок в уголках губ до саднящих скул. Мотив — вор солнца из галеты. Что-то внутри него перевернулось. Хлопушки взрывались, витало конфетти. Пахло выпечкой; не сгоревшей — наверное, галетой. С бананом? Или яблоком? Енджуну виделся терракотовый нос, и он решился, что все-таки краснющие переспелые яблоки. Улыбка пугливо выскочила из крохотных морщинок на щеках и была тотчас же поймана с поличным. Енджун смыл ее с себя прохладной водой. Та закралась обратно в ссадины на пухлых губах, не решившись бежать далече. Капли посыпались на зазеркалье, чтобы Енджун по ту сторону — откуда бы он ни явился, слышал ли похвалу или знал ли о предчувствии — тоже не думал давать поблажки улыбке. Нарушил, впрочем, уговор с самим собой сразу же, стоило щелкнуть выключателем и выйти в комнату, в которой тусклым пятном разливалась луна. Вспомнил, что солнце пленником сидит в галете. С яблоком. Интересно, оно ерошит колосьями пушистость облачной шапки? Енджун пожевал язык. Понял, что остатки колосков запил крепким красным чаем. Енджун подошел к окну, перепрыгивая через сумки, пакеты, чемоданы, коробки, старый свернутый ковер, ютивший в себе историю и пыль. Темное полотнище мерцало самоцветами. Лилось по улице мыльной водой. Пузырилось. Где-то вдалеке, в начале улицы одиноким маяком плакал бронзой фонарь. Покинутый своими собратьями, единственный выживший. Енджун скользнул взглядом влево и вправо: фонари усыпленными стражниками стояли по обе стороны от его дома. Наверное, если бы они были исправны, солнце не сумело бы проскочить. Теперь оно в плену. Окно, за которым огоньки и клетчатые снежинки, а под батареей ютилась сбежавшая небесная сфера, горело всеми цветами мира. Мерцание, переливания, блестяшки дотягивались даже до него. Енджун коснулся щеки. На мгновенье ему померещилось, что цветной дождь брызнул на него. На подушечке пальца влагой собралась жемчужная капля и вмиг растаяла. Он просидел на подоконнике еще с вечность. После неохотно слез, промерз до никти, укутался в кофту поверх свитера, и уселся на полу рядом с коробкой-перевертышем. Подобрал к груди костлявые колени в синюю клетку, подтянул махровые линялые носки. Взглянул на картонного зверька и пододвинул к себе. Коробка заскрипела. Что-то вновь упало. Вскрывать пришлось обгрызенными ногтями. Любопытство притаилось в груди, все еще окрыленное жемчужной каплей и похвалой за ужином. Скотч шумно рвался, хрустели костяшки пальцев. Енджун спешно выпотрошил перевертыша. Поверх был сложен абрикосовый свитер из кашемира. Потрепанный слегка. Пах порошком и бережностью. Енджун расправил его. Такого у себя он не припоминал. Вслушался. Нероли, эвкалипт — детский крем, душистый, родной — и немного автомобильного масла. Так пах отец. Он погас. Тепло под полом витало под приглушенную музыку. В открытую дверь — она билась о кофейную стену — скользил запах сгоревшего теста. Енджун подскочил вместе с пульсом. Скрипнул дверью, оглядел комнату — сплошная лунная лужа. Вздрогнул, когда ветви постучались в морозное окно. Пришлось прошлепать махровыми носками прямо по жемчужному озеру растаявшей луны. Подобрался ближе к окну, стащил коробку с небрежно — впопыхах — сложенным обратно свитером. Затаился, прислушался к музыке под полом. Вдохнул горевшего теста и эвкалипта. Дрожащими руками полез обратно в сердце картонному перевертышу. Тот теперь казался настоящим зверьком — пугливо юркнул с ними в машину и намотал сотни километров прочь от столицы. Посланный звеневшей в оставленной комнате жизнью. И отцом. В недрах картона нашлись журналы и книги, записки, подвески. Свернутый свиток с липкими от остатков скотча плаката. Того самого, который Енджун оставил следом после себя, чтобы не казаться грезами и сном. Чтобы напоминать, что он был где-то там, в крохотной комнате, в сердцевине бурлящего цветного города, сидел когда-то в объятиях эвкалипта и нероли, автомобильного масла, стягивал в ладонях абрикосовый свитер из кашемира. Он медленно осматривал свои следы, метлой опрокинутые с пылью и крошками в коробку за ненадобностью. Свиток зацепился за край рукава, зашелестел, распутался и трещинками на глянце глядел на Енджуна. Тускло освещенный, он украл у него похвалу, тепло шелестевшей кухни. Вернул звон декабря. Впустил ветер в черепную коробку. Крафтовый сверток на дне коробки блеснул под лунным любопытством серебром, уложенным в небрежный почерк. Отцовский. Енджун накидал журналы и книги, записки, подвески обратно в коробку, запихнул абрикосовый свитер и без жалости склеил плакат. Забросил под кровать. Уселся поверх, пружиня на старом матрасе. В окне напротив блестели цвета; может, даже сохранился аквамарин. В его окне не осталось места ничему, кроме кричащей тишины. Уснул как-то внезапно. Не то в слезах, не то в жемчужинах. Укрытый одеялом с головой и руками мамы. Музыка все еще плескалась под полом. В груди — ветер. Мама проснулась раньше, чем он успел пошевелиться. —Извини, никак не привыкну, —засмеялась она, аккуратно пощекотала лоб мягкой кожей, стряхнула челку с его лба, —ты уснул прямо в одежде. Енджун вникал в полусонный хрип смеха. Дрожь пробила кости. Он трясся под руками мамы. Мама тряслась тоже. Енджун тоже не привык. Мама всегда тайком пробиралась к нему, когда отец пропадал на работе. Ему нравилось, хоть и было тоскливо. Привык думать, что если просыпается под лаванду и тепло, значит, что-то случилось. Сейчас то был жест единения. Они пытались залатать раны. Зализать друг другу рваные порезы, точно стая. Даже если они были из нее выгнаны. Приходилось преодолевать привычки и глушить боль одиночества в объятиях. Дом был слишком велик для них двоих. Что уж говорить о целом мире, что обрушился на них так внезапно. —Утомился вчера, —отмахнулся Енджун, считая петли в вязанном рукаве мамы, притих, поделился: —музыка играет. Скрипнул смех. Голос утопился подушками, одеялами, объятиями. Она погладила сына по макушке. —Зашла тебя проведать, случайно уснула. —Там ничего не сгорело? —Расплылся в тепле и улыбке. Мама напряглась, задумалась. Вслушалась. —Не должно. —Печенья тоже не должны были. Его щелкнули по носу. Искры слепили глаза. Нос пощекотало вязанным свитером, лавандой и корицей, кое-где все еще ощущалось сгоревшее тесто. —Поднимайся. Я приготовлю завтрак. —Сказала она и удобнее устроилась в подушках. Енджун в этот самый момент чувствовал себя настоящим взрослым, а мама была самой мечтательной девочкой во всем мире. Ощущалось странно. Впервые он понял, что остался единственным мужчиной в семье. Енджун выпутался из свитера и одеял, из лавандовых рук мамы, тепла. Попружинил на старом матрасе. Взглянул на маму, разнеженную под его сердцем. Хотелось прогулять школу — страшно оставлять маленькую девочку с большими мечтами в огромном пустом доме. Он решился открыть рот. Мама тихонько на него шикнула, покачала головой и не без усилий поднялась, кутаясь в его кофту. —Завтрак! —Напомнила она себе. Енджун подыграл, мягко улыбнувшись. Она ответила безмолвными извинениями на тонких губах, оголяя ряд фарфоровых зубов. Ему подумалось, что скури она еще хотя бы одну сигарету, и те потрескаются. Но замечание никак не лезло из плотно сжатых губ: он и сам, в конце концов, выкрал у нее эту дурную привычку. Теперь он был уверен, что она знала о его маленьком секрете, который он выставлял напоказ всей планете. Вспомнился парень за прилавком, замочная симфония зазвенела в ушах. Привиделось аквамаринованое драже, скачущее меж клыков галетного мальчика. Мама скрылась под полом, утопая в музыке. Енджун вздохнул, прикрыл глаза. Ощутил призраков кашемировых свитеров, пропахших автомобильным маслом. Его вдруг обуял страх — сковал легкие, пробирался в расплавленные в тепле мозги, застревая в горле, — что мама тоже это чувствует. Слышит запахи, видит цвета. Лицезреет каждое утро его — отцовскую — улыбку на лице собственного сына. Она мгновенно перестала казаться ему маленькой. Мечтательным девочкам такое волшебство неподвластно — только опытным, сильным духом колдуньям. Вчерашняя похвала вновь закралась в тени на уголках губ, предвещая улыбку. Завтрак был щедрым: повторная партия печенья выдалась на ура. Енджун вынудил себя выпить чаю, вместо заманчиво сверкнувшего прозрачной банкой на дальней полке кофе. Мама молчаливо любовалась им, уложив осунувшееся лицо на мягкие рукава его кофты. В утренних потемках глумился тусклый свет мигающей изредка лампы, тихонько плескался Джо Дассен, разливавший по дому французские улочки, Париж и грезы. На прощание, перед школой, она неуклюже клюнула его в лоб. Енджун вновь притворился ребенком, невесомо приобняв маму, сделавшуюся на миг самой маленькой и мечтательной девочкой на всем свете. Он был выше на целую голову, уже беспокойно раздумывал о поступлении, тайком курил лазурный мевиус, коллекционировал окурки в дырявой гитаре с двумя порванными струнами и прятал прошлое под кроватью. А она сжигала печенье и спала в его объятиях, дымила паровозом и ела все меньше. Слишком маленькие для такого большущего дома. В школе что-то случилось. Енджун понял это, когда только ступил за порог логова скрежета мела по доске, снотворных речей и любопытных взглядов. Пришлось нервно елозить на стуле, растрясывая ногой настоящий катаклизм в крохотном городе. Его не трогали, но обсуждение выкипало и обжигающей пеной бурлило по полу, рождая вслед землетрясению еще и цунами. Участливость сама клеилась к нему, грела мочку уха, в котором нервно крутилось кольцо. Он раскрыл тетрадь с обратной стороны, постарался занять себя царапаньем неказистых фигур и лиц. Нога тряслась, изнемогая. —Так Гю вернулся? Чхве Бомгю? —Голоса витали не где-то там — прямо внутри черепной коробки, суетливо прогуливаясь на пару с ветром. Енджун надавил на карандаш. Любопытство легонько боднуло его; он вслушался. —Ага! Сидит там в классе собственной персоной! —Зацвел второй голос, растрясывая дремлющий покой. Енджун невольно вытянулся, перестав вжиматься в плечи. —Я думал, он.. —Неуверенно протянули в ответ. Енджун от напряжения прикрыл глаза, стараясь поймать конец юркнувшей в шум хохота, суеты и прочих голосов реплики. Тщетно — фраза огрызком осталась висеть в воздухе. Его раздражало внемлющее недоговаривание: словно все вокруг знали о чем-то, о чем не ведал он. —Кто его разберет, —неожиданно мягко, словно подбадривающе; ощущение сквозящих недомолвок собиралось горле резким желанием покурить, —пойдем лучше проведаем? Зашелестели брюки и галстуки. Енджун шумно скрипнул стулом — чересчур резко, неожиданно, сам того не ожидая. В нем шелестело волнение, гудел ветер, и голодной собакой бродил фантомный сигаретный дым. Хотелось затянуться так, чтобы вместо выдыхаемого воздуха был только табак. Чтобы никаких мыслей и скребущих надежд. Голоса, изрекающиеся на языке недомолвок и запредельно секретных знаний, плыли перед ним. Макушки ковали к себе его внимание. Енджун терпеливо медленно семенил вперед, чувствуя отчаянное желание обратиться в бегство. Не чтобы убежать — чтобы догнать. Выведать, разъяснить все-все-все. Енджун остановился за пару шагов от места, где в безмолвие обратились голоса. Взгляд его, плывя в потемках, разнеженных надеждах и потаенных желаниях, скользнул туда, где застыла молва, метаморфозами обретя глаза, вовек став — для него — немы. Там были макушки. Множество детей, хохота, историй, горящих глаз, любопытства и улыбок. Тепла. Енджуну не требовалось усилий, чтобы отыскать то, ради чего сюда пришел, — вор вновь позаимствовал у пленного друга бесконечную лучистость. Терракота с носа утекла на щеки и уши, алевших от нескончаемого смеха. Он струился светом, звучал полуденной капелью, почему-то весенней, и призрачно сверкал всеми цветами мира. Енджун сломался: ноги не двигались, налившись свинцом. Все еще хотелось курить, но — почему-то — только свернутые в самокрутки рапсовые колосья. Плут — ковал к себе кандалами, пользуясь примочками того, кого насильно затолкал под батарею. Или под свитер? Бомгю сиял. По нос укутанный в красный шарф, восседающий посреди хохота и глаз, загребущих рук, внимания. На нем был обычный песочный свитер из ангоры — настоящий протест школьным стандартам внешнего вида. Не было разве что пушистости облачной шапки и пухлой куртки — он оказался неожиданно маленьким. Снова стало не по себе — Енджун это чувство ни с чем никогда не попутает. Он прикусил щеку изнутри, неприязненно зажмурился, глотая металл прокусанной кожи. Спешно взял себя в руки, пока не угодил в чужие — у монстра множество глаз и неозвученных вопросов. Любопытство. Навязчивое. Не такое, как в лавке радужного драже и замочной трели, как у мальчика из галеты, — грубое, обволакивающее против воли, неприятное. Предчувствию он, признаться, отдался сам. Взмахнул белым флагом, пожурился чуток и выпустил из клацающих челюстей собственное имя в ответ на колосьями струящееся дружелюбие. Такое искреннее, чистейшее. Неожиданно зеркальное. Енджун почти вынудил себя сдвинуться с места. На улицу вылетел прямо так, в легком пиджаке поверх расстегнутой рубашки — дешевая ткань просвечивала кровавым кличем полупанковской группы на черном хлопке со стертыми полами. Морозный декабрьский воздух резво ударил по лицу. Костяшки на пальцах мигом заалели. Кожу защипало, обветрило. Он выудил из кармана брюк пневмонию и рак в лазурной упаковке, пошуршал с секунду поблескивающей в льдистых сумерках упаковкой и едва уложил сигарету в кованных холодом пальцах. —И впрямь длиннющие, —тихонько завыл ветер; Енджуну даже подумалось сперва, что ему послышалось, пока ветер не донес до него скрип куртки, —бежал за тобой сразу как только увидел. Енджун посмотрел через плечо. Бомгю стоял в паре шагов от него и сверкал солнечными глазами. Сумерки. Вот почему сегодня, в декабрьское утро, так рано. Солнце из-под песочной ангоры и дутой куртки навязчиво лезло наружу. Нос вновь обратился в терракоту. Без шапки Бомгю казался совсем крохотным; Енджун невольно выпрямился. Глаза мальчика из галеты бегали по Енджуну совсем смело, без излишнего смущения. Изучали, может, вспоминали. А может, боялись обознаться. —Привет! —Озарился Бомгю, потирая малиновой ладонью нос. Енджун обернулся. Как тогда, в киоске. Совсем по-глупому. Словно лучистая улыбка могла быть адресована кому-то еще. Кому угодно, только не ему. Он медленно кивнул, неспешно тряхнул зажигалкой. Мешкал. Почему-то показалось, что попадись он в таком состоянии кому-либо еще, даже если маме, столь неловко ему бы не было. Огромные глаза, поселившиеся в потемках настоящими звёздами, смотрели внимательно, наверняка, чувствуя все-все. Вплоть до беглой одномоментной стыдливости. Курить при Бомгю оказалось чем-то настолько неправильным, что Енджун еще с вечность не решался сделать первую затяжку — сигарета мечтательно тлела на ветру. Чхве тлел тоже в колосьях искрящегося из-под чужого песочного свитера тепла. —Я так и подумал, —поделился Бомгю, цепляя пальцами рукава наспех накинутой на плечи куртки; его выдох поймал мороз, обволок паутиной и трепетной дымкой вознес в небеса. Взгляд мальчика из галеты красноречиво указал на сигарету. Енджун вновь почувствовал себя учеником младших классов, пойманным учителем. Шифроваться очень не хотелось, но ему казалось, что сейчас это почему-то очень необходимо: прикинуться, что ему подкинули, что он взял подержать, что просто стоял рядом. Слегка поежился, пряча от завывающего ветра тлеющую раковую трубку, не давая тому задуть его отдушину. —Если поймают, несдобровать, —покачал головой, —так и быть, пойдем! Енджун неуклюже перехватил сигарету другой рукой, уже было поднес ту к губам, а слова протеста — к кончику языка. Руку спешно перехватили, язык остался сидеть в острогах плотно сжатых губ. Придумалась аналогия, от которой Енджуну стало и не по себе, и грустно, и тепло одновременно. —Куда? —Наконец, выдавил из себя Енджун, впопыхах нечаянно роняя сигарету. Взгляд его зацепился за мужчину средних лет. Тот стоял совсем недалеко — Енджуну было достаточно сделать пару шагов, и они бы стояли вплотную друг к другу. Мужчина, намеренно не замечая школьников, равнодушно дымил, и Чхве узнал в том учителя физики, кажется, — запомнил, потому что клевать носом под его болтовню легче простого. Енджун перевел взгляд на Бомгю. Тот лишь чудом не увидел педагога — возможно потому, что ему бы потребовалось больше шагов? Или он и не хотел видеть, и это было чуднó. И чу́дно, пожалуй тоже. Совсем немного. Только по той причине, что малиновая ладонь, едва сумевшая обхватить его собственную, оказалась ожидаемо теплой. Енджуна чуточку напугало, что он в принципе чего-то «ожидал», однако было приятно, что предположение оказалось верным. Вопрос его остался без ответа. Его тотчас же подхватил ворчливый ветер и ревностно не донес до ушей мальчика из галеты, которые окрасились красным шарфом и теперь мерцали рубинами в потемках. Бомгю старался идти быстро, но Енджун все равно то и дело наступал ему на пятки. Мальчик легонько трясся не то от пронизывающего ветра — стало страшно, вдруг заразу выпустил он сам; не уследил, и тот вылез из-под свитера и теперь докучал его чуднóму спутнику, — не то от легкого смеха. А если так, то было досадно, что и его ветер не донес до Енджуна. Они обошли небольшое школьное здание вдоль кренившейся ограды, потоптались под нагими деревьями на уже кем-то вытоптанной тропе. Енджуну приходилось нещадно выгибаться, чтобы оледенелые ветви не царапали макушку. Бомгю же пушинкой, подхваченной ветром, летел вперед. В конце концов, он просочился в небольшой лаз. Тот, вероятно, должен был быть тайным, но кто-то усиленно постарался над тем, чтобы струпья вокруг щели были выкрашены в самые разные мыслимые и немыслимые цвета, обклеены наклейками из-под жвачек и батончиков, обвешены шуршащим блестящим дождиком, который скрывал вид на то, что таил в себе этот невероятно секретный проход. Тонкие ярко-зеленые струйки украшения извивались по взлохмаченной макушке, путались в красном шарфе, шумно скользили по пухлой куртке. Одно мгновенье — и Бомгю нет. Енджун неуверенно потоптался на месте, пару раз вскидывая руку, чтобы выудить сигарету, и тройку раз — чтобы заглянуть в лаз. В один из таких моментов оттуда вылез порозовевший солнечный лик. Кивнул, как бы давая разрешение, и Енджун, кряхтя, едва сложился, чтобы пролезть. —Так и думал, —задумчиво протянул Бомгю, заинтересованно глядя на то, как из крохотной щели сперва вылезла ступня, чудом не запутавшаяся в зеленом дождике, затем длинная нога и лишь через какое-то время пред ним предстал целиком Енджун. Тот оправил пиджак; был весь красный и холодный. —Субин предлагал сделать щель больше, но тогда она уже не будет тайной, понимаешь? Бомгю наизагадочнейшим образом умудрялся делать все сразу: болтал, запальчиво жестикулируя, умело огибал поваленные деревья, не шел — струился ручьем, плескался и пузырился. Енджун обернулся на лаз, украшенный изнутри еще более броско, чем снаружи. —Понимаю. —Кивнул серьезно Енджун, чувствуя себя самым наглым лжецом. Бомгю на это расцвел — озарился, расплылся в ярчайшей улыбке, порозовел, казалось, пуще прежнего. Енджуну подумалось, что ложь ему начинает нравиться с чудовищной прогрессией. —К тому же, —продолжал между тем мальчик из галеты, продолжая вести Енджуна неведомо куда, —мне страшно жалко рушить сказочность. Наклейки-то отклеятся, а вот рисунки.. Кай всю темперу вбухал. Такой тут просто так не сыщешь, хотя он вечно достает откуда-то все-все-все. И скоро сугробы! Будете перелезать, а летом что-то придумаем. —С запалом горячился Бомгю, помолчал и добавил: — Субин придумает, он уже давно не пролезает. Просто он до тебя был единственным великаном. Видимо, правда придется что-то придумывать. Енджун слушал вполуха, почти не вникая в звон рассыпавшихся бусиных имен. Он глядел по сторонам: школа предстала ему спиной, неприветливой и скудной на ремонт — даже окон особо не было. Пара штук, и те почему-то заколочены. Зато виднелось футбольное поле, впрочем, тоже огороженное от них небольшой подсобкой. Местность оказалась неожиданно нелюдимой. —Сугробы? —Зацепился за одно-единственное услышанное слово Енджун. —Сугробы! В этом году что-то задерживаются. —Бомгю дышал часто-часто, видимо, все-таки запыхавшийся от быстрой ходьбы. —У нас и снега-то не было обычно. Бомгю резко остановился, обернулся к нему и вдумчиво вгляделся в лицо Енджуна. Тот чуть стушевался, словно сказал что-то не то. Пронзительный взгляд теплом трогал его всюду. В пальцах вдруг фантомно что-то возгорелось — то ли тлеющая не выкуренная сигарета, похороненная в хмурой ветоши, то ли призрак малиновой ладони. Сканирование далось ему нелегко. Когда Бомгю закончил, то искренне ужаснулся: состроил занятную физиономию, в раскрытом в тихом негодовании рте плескалось сочувствие, порицание, счастье и бесконечное тепло. —А я все голову ломал, почему ты всегда такой.. —Он запнулся, поджал губы, быстро заморгал и спешно поправил: —Это как же вы жили? Енджуна кольнуло. Опять недомолвки. Преследовали, наступали на графитную подошву кроссовок и отзывались лаем сжеванной злости. —Какой «такой»? —Вышло как-то чересчур раздраженно. Енджун испугался, что отпугнет. —У нас ходит поверье, —Бомгю улыбнулся, мягко, как-то слишком чувственно, что Чхве аж тряхнуло шквалом безразличия к чужому пренебрежению — непривычно, неправильно, нечестно. Бомгю между тем продолжал: —Зимой, говорят, душа обновляется. А вместе с ней и тело. Снег вымывает всю грусть. Заметает сперва, а потом, когда тает, уносит с собой глубоко в землю. А земля хранит все-все-все. Тайны и воспоминания, линялые души. —Он присел на корточки, легонько коснулся ладонью льдистой земли с особым трепетом. Задумчиво добавил: —Тела ведь тоже хранит, если понадобится. Енджун глядел завороженно, зачарованно. Очарованно. Бомгю поднялся столь же неожиданно, сколь опустился, чтобы отдать честь хранительнице всего-всего. —То есть, я грустный? —Тихо уточнил Енджун. —Я этого не говорил, —хихикнул Бомгю, одарив его загадочным взглядом через плечо, —а ты думаешь, какой ты? Енджун задумался и не заметил, как они остановились. —Мы пришли! —Знаменательно протянул мальчик из галеты. Енджун вскинул взгляд. Перед ним было небольшое кирпичное здание, поросшее голым виноградником. С потрескавшейся черепицы свисали нити, в обвитых лапах которых мокли бумажно-белые журавли. Ржавые ворота — дверью их назвать не поворачивался язык — недружелюбно глазели в ответ. Буквально — на них были нарисованы огромные раскрытые глаза. До ужаса внемлющие. Они заскрипели; шум тут же подхватил ветер и понес по пролеску, эхом разнося скрежет сразу повсюду. Бомгю пыхтел у входа, старательно проворачивая небольшой рычажок. Тоже порыжевший от старости. Енджун хотел было помочь, как тот коротко щелкнул, и выцарапанные глаза, изучающие его, медленно разъехались, обнажая чудовищные сколы клыкастой пасти, разрисованной на обратной стороне ворот. Бомгю шмыгнул внутрь и кивком пригласил за собой. —О, —он шустро понял замешательство Енджуна, —это Кантэ настоял. Мы думали, получится прикольно, но Кай перестарался. Он либо выкладывается на полную, либо не берется вообще. Енджун понятливо кивнул, но на самом деле ничего не понял. Бомгю спешно стянул с себя куртку и шарф. Неожиданно сделался совсем маленьким. Повесил верхнюю одежду на шляпки криво вбитых в фанерную обивку стен гвоздей. Помимо всего прочего, на них висело по меньшей мере пять зонтов, пара шляп, с десяток кепок, варежки на резинке, воздушный змей. Под импровизированной вешалкой морем скучивалась бесконечная обувь — от тапок до галош и теплых сапог. Грязный бетон скрывался под старым посеревшим ковром. Он почему-то блестел, точно в мелкий ворс насыпали с горку блестяшек. Енджун посмотрел на Бомгю. Подумал, что это не исключено. К ним спиной стоял потертый диван, огромный, пыльный, порванный кое-где; этот недостаток был усердно завешен зебристым пледом. Стены небольшого здания, об истинном предназначении которого Енджун не переставал гадать за его изучением, окантовывали серванты и шкафы, тумбочки, битые зеркала и забитые чем ни попадя полки. Множество рисунков, плакатов, огромная выцветшая карта с красным маркерным пунктиром то тут, то там. Напротив дивана стену застилала молочная простынь, зажатая одним концом дверцей шкафа, а вторым — привязанная к крючку, закрепленного клеем к самому потолку. На покосившемся табурете у дивана стоял старинный видеомагнитофон, под табуретом ютилась горстка дисков и кассет. Какие-то книги, тетради, море стаканов. На ковре валялись подушки, одеяла, укутанный в чьи-то носки и перчатки обогреватель. Стопкой у стены лежали пыльные коробки из-под настольных игр и конфет, акварель, стянутые канцелярской резинкой кисти. Переноска для животных, обложенная одинокой зеленью в глиняном горшке, разукрашенным в космос. С потолка свисали журавли, теперь уже разноцветные, флажки и колокольчики. Енджун был поражен. Опять очарован. Снаружи крохотное здание изнутри казалось бескрайним кладезем чудес. Поймал себя на мысли, что от Бомгю ожидать чего-то меньшего было бы глупым. —В общем, ты можешь курить здесь! —Бомгю ткнул в импровизированную пепельницу из жестяной банки, на которой были вырезаны зловещие глаза и пририсована милая улыбка из перевернутой цифры три. Енджун хотел было сказать, что даже если бы их поймали, ничего бы не сделали. Напомнить об учителе физики. Но глядя в бескрайние глаза Бомгю, исполненные солнечного коварства, он не смог. Тихо кивнул. Потер шею. Бомгю заметно волновался, как если бы пригласил в свой дом, в котором неожиданно оказалось не убрано. Енджун попытался сделать лицо попроще. Даже настроил себя на утешительную речь, в которой, несомненно, очень вежливо бы отказался от предложенной горстки щедрости. А потом кто-то чихнул. И это был не он. И не Бомгю, судя по тому, как тот пугливо дернулся. Они оба медленно перевели взгляды в сторону. Из-под завалов на спинку дивана легла сперва одна ладонь. Затем вторая. Просочилась лохматая макушка. И, наконец, сонное лицо. В потемках его едва освещали бесконечные гирлянды и ночники. Бомгю шумно выдохнул. Енджун посчитал это за хороший знак и тоже подуспокоился. —Чхве Субин! —Расцвел Бомгю; Енджун внимательно следил как испуг на чужом лице уступал лучистой улыбке. —Ночевал? Названный Субином медленно кивнул, фокусируя взгляд на новоприбывшем. Енджун не сдержался и выудил все-таки утрамбованные в лазурную упаковку рак и пневмонию. Субин тут же проснулся, подобрался, перелез через спинку и, ссутулившись от пробирающего до костей холода, засеменил к Енджуну. Тот заведомо вытащил две сигареты. Субину этот жест понравился. Бомгю взобрался на спинку дивана — казалось, вот-вот и перевернется вместе с предметом мебели. Но этого не случилось. Невесомость мальчика из галеты напомнила Енджуну о том, насколько он крохотный, неосязаемый, и даже сворованное солнце под песочным свитером не предотвращало воздушности его грабителя. Субин рядом с ним потянулся — Енджун поежился. Он оказался выше почти на целую голову. Сонным и вовсе походил на лесного зверя. И лишь лицо выдавало в нем школьника. —А тебя где подобрали? —Поинтересовался Субин буднично, благодарно кивнув за щедрость и глубоко затянувшись. «Подобрали»? Енджун перевел взгляд на Бомгю. Тот заинтересованно изучал какие-то комиксы. Уже что-то жевал. Ютился клубочком тепла и света на спинке дивана, болтая в воздухе разноцветными носками, шурша браслетами и бумагой в руках. Субин понятливо засмеялся, стряхнув пепел в жестяную банку, — хрипло, низко, снисходительно. Словно вмиг разделил его чувства. Енджуна это смутило и разозлило в равной степени. —Это вообще легально? —Уточнил Енджун, переводя тему, окинув взглядом их пристанище, задымив Субину в лицо. Тот прикрыл глаза, блаженно подставляясь едкому аромату табака. Наверняка волосы пропахнут. —Не уверен. —Он пожал плечами и кивнул на Бомгю. —Но все готовы дать себя обворовать при том лишь условии, что это будет Гю. Помешательство, не иначе. Енджун вновь взглянул на Бомгю. Тот с почти детской непосредственностью заплетал бахроме зебристого пледа косички и крайне неумело делал вид, что не подслушивает. —Вообще-то, —мальчик из галеты, запутавшись в бахроме, рассеянно расплел косу и принялся заплетать по новой, —у меня связи. —Звучало загадочно. Иначе и быть не могло. — Так что это почти законно. «Почти» не вселяло уверенности, но Бомгю хотелось исключительно верить. И впрямь помешательство. Субин в стороне смачно чертыхнулся, зажевал сигарету и метнулся к импровизированному гардеробу. Енджун лениво тушил обедневшую на рак и пневмонию трубку. —Урок начался уже как минут десять. —На всякий случай поделился Субин, звякая молнией куртки и распаляясь на красноречивые речи, когда та зажевала кожу на подбородке. Енджун удивленно вскинул брови — он и забыл, что его в наглую вырвали прямо с учебы. Бомгю безразлично перевалился через спинку и рухнул на диван, сметая пыль в воздух. Та заструилась в калейдоскопе гирлянд. —А ты не пойдешь? —Поинтересовался Енджун, заглядывая за спинку и выдыхая табачное дыхание прямо в лицо оказавшемуся неожиданно близко Бомгю. Тот лежал ногами кверху, уложив крохотные ладони в замок на оголенном от задернувшегося свитера призрачном животе. Енджун зачем-то поправил песочную ангору. Бомгю от чужого дыхания скривился, а затем заулыбался, сверкая сколами клыков. —Не люблю запах сигарет, —робко поделился он, уклончиво скосив взгляд куда-то на занавешенную огромной картой стену, —у меня нет уроков. Енджун недоуменно вскинул бровь. Вопрос выпрыгнул быстрее, чем он успел сообразить о его целесообразности: —А зачем ты тогда вообще пришел? —Прозвучало грубо. Прыснувший Субин за спиной был тому подтверждением. —Предчувствие. —Емко и просто. Лучистая улыбка, загадка плясала пламенем в огромных глазах. Из-под свитера лезло солнце. Лезло стремительно, навязчиво, кусочек его успел прыгнуть под енджуновский пиджак прежде, чем Енджун отдернулся. Не хотелось сгорать вот так глупо. Пока что. Субин откровенно хохотал, пока Енджун запахивался в пиджак — не то от холода, не то от страха растерять те кусочки сферы, какие успели приютиться под ним. Бомгю успел цепануть на него свой шарф, извиняюще бормотал, что из-за него тот гулял в одном лишь пиджаке. Енджун не смог опомниться, чтобы возразить. Или не хотел. Так и глядел на россыпь цветов на призрачном лице, выкраденные у всего мира. Наверное, прятать в комнате их было тяжело — там ведь уже ютилось солнце, — и он рассыпал их здесь, в ржавых глазницах, в пыльном ковре, в гирляндах и в шарфе. Одолжил великодушно ему целый цвет. Енджун неожиданно почувствовал себя соучастником. Это показалось ему чем-то поистине интимным. А потом Субин повел их куда-то не туда. На безмолвные вопросы Енджуна умудрялся отвечать столь четко, что у него закрадывались подозрения в том, что тот совершенно точно читал его мысли. —Дай угадаю, —он всю дорогу курил; дым хлестал Енджуна, идущего позади, по щекам, —он повел тебя длинной тропой? Енджун, должно быть, выглядел растерянным, потому что Субин без лишних сомнений с важным видом закивал. —Он всегда это проворачивает. Готовит будто, —Субин курил до тех пор, пока от сигареты не оставалось ни единого живого места, —или проверяет. Однажды Кая завел не туда. Просто потому что побоялся, что тот не готов. Искали до полуночи, ладно еще май был. —Готов к чему? —Енджуна раздражало, что все говорят загадками. Субин остановился ненадолго, похоронил бычок в спичечном коробке, пихнул его глубже в карман широких штанов. Посмотрел выжидающе на Енджуна. Тот смотрел в ответ точно таким же взглядом. —Ты поймешь, —он похлопал его по плечу, и всю дорогу до школы они промолчали: Субину было нечего добавить, Енджун — потому что молчаливо злился. До школы они добрались действительно быстрее, чем шли оттуда. Вышли тоже другим путем. Перелезать пришлось всего пару раз, и никаких тебе лазов и тайных ходов. Попрощались у крыльца. —Ну, бывай, Енджун! —Прогремел он и был таков. Енджун кивнул. Лениво и неохотно просеменил к своему классу, быстро пролепетал извинения за опоздание мало озабоченному сим событием учителю и, сев на свое место, постарался разглядеть в окнах внемлющие ржавые глазницы. Тщетно. Тепло из-под пиджака грело подбородок. И лишь под конец урока, вяло записывая за учителем, заплетая чернилами на полях косы из бахромы, осознал, что имени своего Субину точно не говорил. И не помнил, чтобы Бомгю его озвучивал при нем. Эта загадка не давала ему покоя. Множество загадок, на самом деле. За последние пару дней их было больше, чем за всю его жизнь. А он-то думал, что самая главная — их семья. А тут Бомгю, мальчик с предчувствием, из галеты и с собственной берлогой из множества таких же тайн, как и он сам. Он не заметил, как освободительная трель выдула из класса всех детей. Лениво пришлось оторвать себя от стула. Шарф заструился по пиджаку и пал на краешек парты. Енджун со смущением осознал, что весь урок просидел в ворованном красном. Хотя его смутило больше понимание того, что ему надо было вернуть его обратно хозяину. А если быть еще точнее, то сама встреча с ним смущала неимоверно. Искать долго не пришлось — воришка сверкал облачной шапкой у выхода из школы. Поджидал. Его. Енджун стянул с себя шарф и протянул Бомгю. Тот задумчиво поморгал. Повисла неловкая тишина, и Енджун подался вперед, чтобы самостоятельно обернуть шарф вокруг оголенной шеи мальчика из галеты. Тот оказался спрятанным по самые глаза. Помолчал. Они оба помолчали. Енджун спасительно отогнул шарф пальцем. Бомгю улыбнулся глазами, и того тряхнуло от предсказанной очередной нелепости. Он заскрипел обувью, и в ответ ему скрип удвоился, если не утроился. —Субину ты понравился, —вдогонку ему кинул Бомгю, выпутываясь из шарфа, —он бы не стал просить сигарету у того, кто ему не нравится. —Ты же понимаешь, что преследование меня не равно предчувствие? —Поинтересовался на всякий случай Енджун, не сбавляя скорости. Пыхтение позади участилось. —Знаю! —Запыхтели как-то слишком рьяно. Енджун на всякий случай замедлил шаг. —Я просто следую ему, вот и все тут. Ты ведь даже не знаешь, что в нем было. —Я? —Технически да, —задумчиво протянул Бомгю, —но на самом деле не совсем. Точнее там точно было все, что указывало на тебя. —Может, ты просто неправильно его понял? —Енджуна обидели собственные слова. Хотелось верить в обратное. —Нет-нет, точно нет! Я думал об этом целую вечность, ошибок быть не может. —Несколько оскорбленно ответили ему. —Вечность — это ночь? —Скептично уточнил Енджун. —Четырнадцать часов, если не считать время ужина. —И что же тогда такого ты увидел? Хруст енджуновских ботинок зазвучал одиноко. Он остановился, поняв, что Бомгю за ним уже не следует. Тот выглядел так, словно боролся с самим собой. Отчего-то чересчур очаровательно. Наконец, он выдохнул, подбежал поближе, ухватился за чужое плечо и вынудил склониться к нему. Признался: —Я увидел черные луны, суд и дым, —заговорщически зашептал он, —я долго думал, что к чему. А потом решил, что это потому что я украл луны, а потому надо мной будет свершен суд. Не понял только, почему черные и откуда дым. Зачем воровать луны, тоже не понял. Мне легко дается думать, когда есть чем себя занять. В сокровищнице особенно легко думать.. Я еще думал, может, в мазанке. Но там обычно шумно, особенно когда там Кай, а он там всегда, удивительно, как он не попался нам сегодняшним утром. Ну так вот, в сокровищнице я торчал с самого утра. Все никак не мог понять. А потом ты.. Понимаешь? Бомгю сверкнул полными надежд глазами, Енджун подавился колосьями в горле. Не понимал. —Ну ты вошел, и я увидел.. Знаешь, луны.. От твоих кед. Ты их будто уронил, как в той сказке, где дети роняли конфеты, чтобы оставить следы. Енджун вдруг вспомнил, что утопил тогда носок кроссовка в луже. Захотелось посмеяться. Отчего-то нервно. Он купился на грязь от обуви? —А потом ты купил сигареты... —Дым? —Подсказал Енджун. —Дым! —Засиял Бомгю. —Видишь! —А суд? —Думаю, я что-то сделал. Не уверен.. —Уклончиво ответили ему. «Зато я уверен», — подумалось Енджуну, пока он разглядывал порозовевшего от смущения из-за трактовки своего предчувствия Бомгю. Он ведь и правда украл солнце и цвета, ветер из головы Енджуна, излюбленное им одиночество. Они шли в тишине какое-то время. —Сокровищница? —Спросил Енджун лишь бы Бомгю не молчал — казалось, словно того расстроило его недоверие. Сработало. Бомгю тут же озарился и излился теплом и нескончаемой болтовней. —Это я так магазин называю. Вообще как-то все начали.. Ну все, в смысле, наши все. А мазанка — наш дом. Ну тот, в который я тебя утром водил. Если что, ты можешь приходить когда угодно. Только важное условие — через лаз! Субин наверняка повел тебя нечеловеческими путями, он какой-то изувер.. «Наш дом» прозвучало мило. Неожиданно тепло. Ему дали дозволение, даже если таковым оно мало ощущалось. —Кстати, откуда Субин узнал.. —Вот и пришли! —Перебил его Бомгю. Глаза, красиво очерченные, округлились, и в них заплескалось волнительное жемчужное море. Терракота лезла с носа на щеки. Наверняка, и ушей коснулась — видел бы, если бы не облачная ушанка. Он сумбурно попрощался, звякнул браслетами и зашуршал пухлой курткой, захрустел обувью. Спешно скрылся в галетном домике. Енджуна словно обвели вокруг пальца. Пообещали острова и оставили ободранным до нитки. Под пиджаком все еще теплилось чужое солнце — напоминало, что сегодняшний день не был иллюзией. Что мальчик из галеты впустил его в свой мир, исполненный тайн.