Когда отзвенит зима

Я вплету в твои сны отражение звезд Из серебряной чаши с водой. Ты пройдешь по дорогам видений и грез, Что волшебной встают чередой.

Дом встретил его грохотом и злорадствующей суетой. Енджун так и застрял на пороге, вслушиваясь в бурлящее нечто, скрежещущее, голосистое, завывающее. Изредка скрипела его собственная куртка — он вынужденно быстро стянул ее и, дернув с излишним усилием, сорвал петельку под дутым воротником. Пришлось вешать на капюшон. Коробки все еще необжито гнездились где придется, волочились опустошенные пакеты — кусачий сквозняк щенком игрался с разноцветным полиэтиленом. Стоял беспросветный шум, вилась музыка. Он вслушался — для эффектного появления треклятого дежавю не хватало лишь запаха горелого теста. Сегодня пахло просто гарью. —Мама? —Тихо позвал Енджун, осторожно пробираясь на кухню. Он весь продрог от прохлады, которая не успела выветриться с улицы и теперь трепала колко розовые щеки и нос. —Я здесь, сынок! —Мелодично разнеслось по кухне. Енджун нырнул в комнату — плыл по пробирающему до костей сквозняку, путался в застревавшей по острым углам французской лирике и задыхался от влагой оседавшего в легких дыма. В этот раз сгорело что-то другое. Вместе с легкими мамы, восседающей посреди грязных кастрюль и чаш, горевших сковород, с огромной пепельницей из цветочной салатницы. В той уже было схоронено по меньшей мере пачки две. Енджун снисходительно улыбнулся — вышло так, словно он сморщился. Мама заплескала руками в шелковой накидке на манер кимоно. Выглядела хрупкой бабочкой — блеклое пятно посреди огромной искуренной кухни в ветвях сакуры. Она поджала сухие губы, и лицо, совсем потерянное в отсутствие привычно броского макияжа, сделалось еще более осунувшимся. Мама потушила сигарету о цветочную салатницу, потянулась было, чтобы обнять сына. Поняла, что лишнее телодвижение сломает ее, подобрала нагие ноги к груди. Стыдливо улыбнулась. —Что на этот раз химичила? —Енджун честно постарался придать голосу больше бодрости и веселья. Тот предательски дрогнул. Мама уловила крохотный звук среди прочих шумов, грохотов и завываний, поскребла отросшими ногтями грань салатницы. —Хотела приготовить бисквит, —мягко поделилась она, нервно колупая сходящую краску с ближайшей кастрюли, —подумала, было бы славно познакомиться с соседями, ходить с пустыми руками тут не принято Енджун выдохнул — это хороший знак. Ему было страшно, что мама замкнется в себе, но пока получалось так, что из них двоих закрывался ото всех именно он. Точнее на это он рассчитывал, услышав весть о переезде, оставив звенящую жизнь в пустой комнате, в которой теперь не было даже плакатов на скотче, фотокарточек и рисунков. Ему вдруг подумалось, что зато их прилично в мазанке. Трудно сказать, что смутило его больше — сам факт сей мысли или то, как именно он назвал балаган с претензией на подростковый бунт ввиду пубертата. —Ты могла бы дождаться меня. —Пожурил он, стягивая пиджак и кутая в него плечи мамы. Она поправила его пропахшими табаком мерзлыми пальцами. Лампа тоскливо замигала, напоминая о скоропостижном звоне декабря — потемки зверьем пробирались в кухню и пугливо сбегали, когда освещение справлялось с неисправностью проводки. Енджун пролез на пыльный подоконник, гулко хлопнул ставнями, щелкнул оконной рамой, содрогаясь, стряхнул с ладоней струпья краски, слетевшей с деревянного покрытия. По углам подоконника в кровавой пыли валялись трупы жучков и мух. Енджун одарил их брезгливым взглядом. —Может, приберемся на выходных? —Предложил он, сползая с подоконника и уволакивая в раковину грязную посуду со стола. Мама задумчиво помолчала, постукивая костяшками пальцев по цветочной салатнице. —Бесполезно.. —Вздохнула она. —Сколько себя помню, тут всегда было грязно, темно и старо. Лампа не работает с тех самых пор, как я отсюда уехала. Она всегда изживала все до последнего. Себя так же довела.. Енджун поджал губы. Мама редко говорила о своей семье; бабушку он едва ли помнит. Зато точно усвоил, что комментировать как-то внезапные погружения матери в пучину ее прошлого — себе дороже. Он подвернул рукава рубашки, провернул кран — скрип слезливо подытожил речи мамы. Он дождался, когда сольется ржавая вода, намылил импровизированную губку — кухонное полотенце, разорванное на три тряпичных куска. Они еще не успели обжиться. Стоило бы начать хотя бы с похода по магазинам. —Тогда я попробую завтра посмотреть, что там с проводкой? —Предложил он снова, усердно натирая накипь. Та не поддавалась и обычным губкам, что уж говорить о не предназначенной для того тряпке. Мама одобрительно замычала. Енджун понятия не имел, как чинить проводку. Как понять, что она вообще нуждается в починке, — тем более. Он укоризненно — стыдливо — осознал, что чуточку жалел, что позволил себе показать маме, что справляется. Потому что она не справлялась. И теперь он был тем, кто вынужден был нести бремя опоры и поддержки. Он никогда не умел поддерживать — однажды поздравил мальчика с кончиной его собаки, подразумевая то, что теперь питомец не будет страдать от болей; мальчик расценил сей жест по-своему и держал пугливо-уважительную дистанцию. —Ты ел? —Вдруг оклемалась мама, и Енджун глубоко вздохнул, заглатывая со спертым воздухом свежий запах табака. Он покачал головой, тихонько чертыхаясь от попавшей на рукав мыльной влаги. По паркету зашлепали босые стопы, застучала дверка холодильника, гремуче засвистело пламя на конфорке. Вновь зазвенела будничная какофония, в ушах трелью плескалось дружелюбие галетного мальчика — неожиданно грело изнутри. Шелковые руки обвили Енджуна со спины, заботливо подвернули рукава, шмыгнули куда-то в лопатку. Мама дышала удивительно тихо, словно и вовсе прекратила. Енджун старался не кривиться от сигаретной вони — он и сам курил, но и у него есть свои меры. Мама отлипла не скоро. Легонько оттолкнула сына, кинула в него полотенцем и утерла стеклянную влагу с глаз шелковой сакурой. —Поешь. —А ты? —Спросил он, усаживаясь на высокий стул, на спинку которого был перевешен его пиджак. —Не хочу. —Она уложила костлявые руки на холодную столешницу и принялась довольно наблюдать. Енджун взялся за трапезу. Маме всегда удивительным образом удавалось брать себя в руки, как бы ни было тяжело, в присутствии сына. Даже если это нисколько не умаляло ее разбитости, которая червоточинами лезла наружу, дребезжала в истерике, ревела, метала. Царапала. Так Енджун проверял почти с научным интересом ее состояние — сегодня она жива. Жива не так, как жив он — не позволила кротовой норе изрезать себя в труху. И до тех пор он готов напарываться на лезвия снова и снова. Комната все еще была нова. Пестрила сумками, коробками, пакетами, чемоданами. Одеяло скомкано ютилось на кровати, под которой таились осколки его отзвеневшей жизни. Он не привык включать здесь свет — ему хватало щедрой горстки цветастых хлопьев из окна напротив. Оно всенепременно оставляло ему самую малость, великодушно одаривало в конце каждого дня, сдерживало от того неведомого, что рвалось в нем. Из него. Засыпая, он — не без толики досады, жгучей влагой питавшей обветренные щеки, — вспомнил, что завтра нет учебы. Неожиданно расстроился выходному, который трепетно выжидал еще пару дней назад. Подушка под ним окунулась в озера новоиспеченной тревоги и подгоревшей печали. Было тяжело дышать. Придумав, что он вновь подавился колосьями солнечного вора, степенно успокоился и провалился в морфеево царство, чувствуя, как по щекам фейерверками взрывается горсть шипучих разноцветных хлопьев. Знаменательных. Там, в царстве снов, клокотали небылицы и грезы — легко спутать. Шумели осенние дожди, не отзвучавшие в его жизни должное, рокотало небо — баюкало страх. Енджуну не снились сны. По крайней мере, четкие. Он чувствовал себя слепым и глухим, лишенным низменных органов чувств. Но он мерил сны ощущениями: хлестание дождя по раскидистой листве, сыпучий солнечный песок под босыми ногами, кусание мороза за нос. Сейчас дар Морфея ощущался смазано, едва уловимо, неоднозначно. Он чувствовал у ног кусачую пасть, впитывал влажное тепло и незрячим знал, что что-то скребется. Енджун не в силах открыть глаза, но он видел, как предзнаменование близко, как предвкушение снедает его за отрицание судьбы. Что-то близилось, нетерпеливо рокотало, не давало даже времени привыкнуть, поймать темп, обдумать. Кусачая пасть лизалась на сверкающие пятки, тепло обращалось жаром; рушились стены позади и вырастали — пред носом. Он дернулся. Сквозь сон до него дорвались крики судьбы. У той были небывалая настойчивость и промозглая тайна, скрипучие телодвижения, солнце под ребрами. Судьба вновь вскрикнула — сотряслись древа, хрупкое стекло в оконной раме зазвенело; до него дошли лишь глухие удары, но он знал — ему именно кричали. Енджун поворочался с секунду, стащил с себя одеяло и вновь укутался им по самую макушку. Машинально стянул босую ногу на холодные половицы; те ошпарили морозом, выбивая из тела сонливость. Он медленно поднялся, натянул линялый носок на раненную ступню. Вслушался в суету под полом — совсем тихо, только французские скрипичные ключи, на которые заперлась в себе мама. Значит, еще очень рано. Енджун протер глаза от остатков знаков подсознания и морфеевых чар, стащил с щеки вылетевшую ресничку. Смотрел на нее долго, неуверенно, смущенно. Пришлось озираться, чтобы ни мама, ни вежливые ветви, ни вор из-под галеты не видели, как он сдувает темный волосок, зажмурившись с таким усердием, лишь бы загаданное желание не было разгадано до того, как оно свершится. Если свершится. Жизнь ответила на его подношение тот же час. Она робко постучалась в его окно — Енджуна передернуло от испуга. Ветви околдовано не двигались. От длани жизни остались снежные перстни — они очертили на окне неровные круги, слетели на оконную раму и полетели прочь. На фоне хмурого декабрьского неба не разглядеть ее молву; он подошел ближе и спешно повалился на пол, когда жизнь прилетела двумя липкими снежками в окно — стекла содрогнулись, дернулись махровые паучьи хоромы в простенке. Енджун ошалело прилип к окну: там, внизу, белым пятном разлилась солнечная улыбка. Он проверил — взглянул в окно напротив, туда, где должно находиться стражнику своего пленника, но никого не увидел. Вор солнца целовал бахромой шарфа его крыльцо. Жизнь подчас его услышала. Бомгю забавно морщился, махал рукой и крепко держался за пушистость облачной шапки, которую сносило ветром. В руках вора покоился портфельчик. В дутой куртке с облаком на голове и красной вьющейся по ветру змеей он выглядел волшебно. Божественный почерк, творение былин. Превосходный Ампел. Енджун не моргал — боялся спугнуть, если это все-таки было видение. Бомгю снизу неуверенно и мерзляво топтался, шмыгал терракотовым носом и кутался в шарф. Ему пришлось собираться в спешке. Мысли волоком плескались в озерах воздушности. Отчего-то было тепло, приятно и до ужаса страшно. Для мамы на холодильнике под тигровым магнитом со штампом «с новым годом» осталась тоскливо висеть записка. В кармане звенели связка ключей, мелочь, зажигалка, смятые автобусные билеты, подтаявшая жвачка и лазурная упаковка рака и пневмонии. Холодный ветер хлестнул его по щеке, осуждая за опоздание. Бомгю порозовел — на Енджуна смотрели огромные сферы глаз; в них все еще золотилась осень. Вор из галеты раскрыл уста, пуская в тело мороз, и Енджун предусмотрительно натянул пушистый красный шарф по самые ресницы, предупреждая любые вопросы. Поглядел с высоты мальчика на свое окно; у стекол порошился снег, изляпалась побелка чуть ниже, досталось даже окну под ним, занавешенное изнутри простыней. Там, кажется, спала мама. Енджун надеялся, что спала. Хмурый взгляд был его даром и приветствием; Бомгю благодарно его принял, тряхнул портфельчиком и махнул облачной шапкой. Заторопился куда-то. —Сколько времени? —Спросил Енджун, хлопая себя по карманам и с досадой понимая, что телефон в спешке оставил дома. Зато сигареты всегда были при себе. Бомгю остановился, извертелся весь, заглянул под ноги, словно стоял на огромном циферблате. Отмахнулся: —Где-то между ночью и приключениями. Енджун хмыкнул. Поймал себя на мысли, что шагает вовсе не неохотно, даже не вынужденно. Вспомнил свой сон, загаданное по утру желание. Бомгю он ждал, всей душой ждал. —Ну а куда мы? —Не сдавался Енджун, лишь для видимости нахмурившись и подавляя зевок. —Ночь нам уже не поймать, —прохрипел Бомгю, тряхнул портфелем, завернул на тропу, по которой они каждое утро волочились в школу, —попытаемся хотя бы нагнать приключения. Енджуна ответ устроил. Он шумно шмыгнул, в горле неприятно свербило. Там, наверное, гнили проглоченные колосья света — вот кара за воровство. Бомгю, должно быть, весь сгорал заживо. Невидимо для всех, безмолвно, скоропостижно. А пока носил бремя тихонько, неуклюже перепрыгивая отсыревшую ветошь. Скрипел курткой и обувью. Тропа вела их привычным путем — пара улиц до школы, вдоль ее ограды направо и затем в обход до лаза. На забор под щелью был вывешен праздничный колпак — изумрудный, в тон шелестевшему дождику поверх дыры. Кто-то его уже поклевал в кончик кисточкой. Бомгю обернулся на Енджуна, точно боялся всякий раз, что тот при любом удобном случае сбежит. Сбежишь тут.. Бомгю вновь карабкался первым. Вельвет его брюк заскользил по мерзлой земле, подошва обуви сверкнула кривой надписью цвета запекшейся крови — «беги, Форрест, беги». Енджун не сдержал смешка. Он полез следом — не без разливающегося по грудной клетке тепла заметил, что под лазом в этот раз был подкоп, и теперь его ноги умещались даже без вреда для его одежды и костей. Бомгю сидел подле лаза со своим чемоданчиком, забавно морщился в улыбке, пускал по горлу Енджуна колосистое счастье, сжигая пустынную сухость. Хотелось глотнуть горячего чая. —Что там? —Все-таки не сдержался Енджун. Ответом ему было тихое пыхтение, шелестевший ветер и скрип пухлой куртки. —Вы собираетесь и по выходным? —Не бросал попыток завести разговор Енджун. —А ты разве по выходным не живешь? —Вопросил вместо ответа Бомгю. Енджуна это сбило с толку. Пришлось пытливо молчать — не хотелось показывать своего смятения. Глазастая мазанка одарила их суровым взором. Всеведущая. Наверняка заметила, что в Енджуне что-то переменилось. Даже сам Енджун не замечал. В черепушке глазниц заскрипело, со скрежетом отворилась клыкастая пасть. На импровизированной вешалке, помимо пяти зонтов, пары шляп, с десятка кепок, варежек на резинке и воздушного змея, ютились две дутые куртки, у одной из которых наполовину оторван капюшон, и одна легкая осенняя ветровка. Бомгю спешно украсил вешалку своей одеждой, шарф разлился алой дымкой по морю скученной бесконечной обуви, падая в носки высоких угольных берцев. Вчера их не было. Енджун, не разделяя энтузиазма мальчика из галеты, раздеваться не спешил. Из-за спинки дивана виднелась узнаваемая лохматая макушка и стопы в полосатых синих носках. С одной из сторон его свисал голый локоть, обклеенный пластырями. Бомгю прошлепал в разноцветных носках по ковру, стряхнул с покосившейся тумбы пластиковые контейнеры, фломастеры и тетради, уложил на исцарапанную столешницу портфельчик. Диван рокотал одухотворенным бедственным духом: порхал неухоженными патлами, кололся сбитыми локтями и мельтешил носочными полосьями. —Ты затасовал его наверх, да? —Со вздохом протянул узнаваемый голос — Енджун узнал Субина по хрипотце и жертвенной измученности. Вовсе не потому, что торчащая макушка сокрушалась в такт голосу и драматично качала головой так, что сотрясались стены мазанки. —Разве стал бы я? —Ответили ему, и локоть вылетел с подлокотника, содрал кончик пластыря с Мэтром из «Тачек». Подозреваемый в шулерстве зашипел и неуклюже прилепил тот обратно. —Вот ты как раз и стал бы. —Вновь обреченно взвыл Субин, зашелестел картами в руках, и в задорном смехе зашлись полосья синих носков. Щелканье портфельчика привлекло внимание всей мазанки: Енджун перестал жадно вдыхать призраков выкуренной кем-то сигареты и кусать губы, одухотворенный диван притаился. Глухо о поверхность стола ударилась крышка портфеля. В полутьме мазанки засиял садок для крохотных рыжих солнечных осколков — сетка порванная, из нее уже воровали распиханную в цитрусовую кожуру звездную энергию. Мандарины разлетелись по мазанке — завалились под тумбу, утонули в море обуви, призывно соударились о ножку дивана. Один подлетел к енджуновым ногам, клюнул в носок ботинка. Он задумчиво подхватил рыжую сферу, та удосужилась не обжечь пальцы. В портфельчике укутанным в шарфы и полотенца лежал сверток, контейнер с половинкой не то пирога, не то торта и розовая дискетница, на ней виднелся какой-то рисунок, но отсюда Енджуну было его не разглядеть. —У тебя получилось? —Заговорщически зашептал Субин, нескладно разворачиваясь в диване, снося полосья ног и толкая израненные локти вновь — Мэтр грустно поцеловал пыльный ворс ковра. —Я отмерил всеми линейками и метрами в доме, запечатлел со всех ракурсов и пометил крышку так, что если хоть кто-нибудь из вас коснется раньше, чем это сделаю я, я всенепременно узнаю. —Вместо ответа строго запричитал Бомгю. Строгость ему не к лицу, у него все равно получалось неуместное довольство, чрезмерная благосклонность и заведомое всепрощение. Но Енджуну понравилась новая гримаса — наверное, обратись галетный вор таким тоном к нему, у него бы не хватило сил ослушаться просто из нежелания рассеивать солнечную уверенность в собственной убедительности. —И что будет? —Шипели пластырные локти. Не с гонором. С плохо скрываемым интересом. Шелестели карты — кого-то дурили прямо в моменте. —Наведаюсь в гости, —Бомгю уселся на корточки и принялся искать разлетевшееся мандариновым теплом солнце, —и челюсти закрашу. —А они тут причем? —Возмутились уже полосья, и ноги тотчас же спрятались за спинкой дивана. Скрип старой мебели, шелест опрокинутых карт — кому-то надурить кого-то все-таки не вышло, — звонкий шлепок уроненного глянцевого журнала и первозданное изумление, варевом намешанное в котле дружелюбия с неведомой вежливостью и лаской: —О, полулунный! «Полулунный». И вот опять. О нем знали то, чего о себе не знал даже он. Тайны и неведение. Одухотворенный диван вновь притих. Субин сонливо обернулся сперва с одной стороны, понял, что так неудобно, неуклюже развернулся с другой, содрал с дивана покрывало. Полосья синих носков оказались кудрявым мальчишкой, совсем крохотным, с вздернутым носом. В нем сквозило сказочностью и добротой. Локти тоже засуетились, шипели и кряхтели. Содрали второй пластырь уже с «Пороро». Наконец, показали лик. Недовольства, которое в душах ему рисовал Енджун, не оказалось — сплошная непроницаемость, легкая полуулыбка на устах и — наверняка, деланная — невинность. Енджун ощущал себя отданным на съедение заживо летней мошкаре; внимание со всех сторон клевало невпопад то в шею, то в щеки, то норовилось залезть под куртку. Бомгю спокойно сидел под столом с солнечным уловом под десяток мандаринов, укутанных в полы задранной футболки. Один рыжий осколок покоился в его руках. Субин свойски замахал медвежьей лапой, продемонстрировал цветастые карты всем, кому ни попадя. Бомгю под столом притаился — выжидал ответной реакции, точно ученый ставил первый в жизни опыт. Вспомнилось субиновское «подобрали». —Енджун он, —буркнул Субин, с трудом поднял великанье тело и поприветствовал Енджуна сигаретной пачкой, блеснувшей в полутьме разодранными в труху легкими, —Ен-джун. Напридумывают себе опять.. Бомгю под столом умильно хихикнул, ударился макушкой о столешницу и вновь выронил солнечные осколки. Полосья оказался недовольным замечанием Субина, но увлеченность новым гостем под крышей глазастой мазанки весомо перевесила, и он спешно подлетел с дивана, перекатился через спинку и упал на пол. Подтолкнул полосатым носком подлетевший к нему мандарин обратно Бомгю, справился с длинными ногами и поднялся. Енджуну всучили сигарету — слов в набитой знаменательными сновидениями голове осталось не так много; пришлось благодарно и безмолвно кивать. —Я так расстроился, когда узнал, что Шото познакомился с тобой раньше меня, —проголосили полосья и сверкнули белозубой улыбкой и выкрашенным в перламутровый ногтем в прорезях синих носков. —Я Сид! Он протянул ему пятерню. Та казалась тяжелой — на тонком запястье висело с дюжину бисерных змей, цепочка с приколоченным к нему ключом, атласные ленты и венок из гипсофилы. Енджун на миг задумался, чего опасается более всего — того, что жест полосатого дружелюбия послужит ему якорем и пригвоздит к пыльному ковру, или чудаковатости в речах, коей было даже больше, чем у вора из галеты. Енджун на всякий случай проведал его мимолетным взглядом. Бомгю сидел к нему вполоборота с мандаринами в крохотных призрачных ладонях и откровенно плохо делал вид, что не подслушивал. Чувство дежавю отогрело его, и он озадаченно и деревянно пожал протянутую ему ладонь. —Не Шото, а Субин, и не Сид, а Кай, —вздохнул под ухом Субин, и его усталость пахла табаком. Енджун не понял, когда его сигарета истлела на четверть, а он не сделал ни затяжки. —А он, —названный Шото кивнул на проглотившего язык гостя, —Енджун. Кай улыбнулся. Так, словно уже заведомо все-все про него знал. Енджун кинул еще один колкий взгляд на Бомгю, и тот неуклюже повалился на столешницу, словно кто-то неведомый и необозримый подтолкнул его. Возможно, так оно и было. Или это Кай-Сид-Полосья просто откуда-то знал все. Почему-то во второе верилось охотнее. —Детская забава, он всех так путает. —Отмахнулся Субин и небрежно подтолкнул ладонь, в которой истлела уже вторая четверть сигареты. «У вас это семейное, кажется», —подумал Енджун и судорожно затянулся. Вспомнил «тайный» лаз в заборе и забавную роспись на подошве обуви. Наконец, он разобрал, что было нарисовано на розовой дискетнице — отсюда узнавались стертые кроссовки из фильма «Форрест Гамп». Одной тайной стало меньше — одним неутомимым интересом больше. Здесь все было закономерно. Фантасмагоричная мазанка, набитая наобум чем ни попадя, теперь казалась ему самой логичной вещью на свете. Аксиома. Золотое сечение. Надпись на ботинке вела к розовой дискетнице, дискетница к портфельчику, а та — к солнцу. Мандариновому и галетному. Полосатому, взъерошенному и шулерскому. —Он, кажись, сломался, —брезгливо заметил диванный дух. Он тщетно клеил пластыри назад, шнырял по карманам в поисках запасных, кидал любопытные взгляды на шарфово-полотенчатый сверток в портфеле. Сам Енджун, казалось, его мало интересовал. Это обернулось неожиданным облегчением — еще одного такого стресса в виде знакомства с незнакомыми он бы не пережил. Не в этот самый миг. —Он должен был, —закивал Бомгю, наконец, разложив побитые рыжие сферы в портфельчике, —иначе никак. Диванный дух понятливо закивал и стянулся с насиженного места. Сковырнул третий пластырь — тот упал цветастой стороной в ворс ковра, и Енджун не разглядел, что там на этот раз, — стащил полами одеяла, в которое укатался тотчас же, красные карты. На них почему-то были коты. Дух остановился у стола, неожиданно оказался таким же крохотным, как и вор солнца. Подхватил контейнер, заглянул во все четыре прозрачные стенки. Бомгю спешно отнял свою драгоценность и уложил обратно. —Не он сломался, а вы его сломали. —Субин затушил сигарету, схватил в охапку Кая, который уже шнырял по карманам Енджуна — и как он только не заметил? Его одарили сигаретным запахом с примесью черничной жвачки и лениво протянули выкраденные из карманов перчатки. —Советую не брать сюда ничего личного и важного. —Важное можно! —Возмутились Бомгю и Кай в унисон. Они переглянулись, уповаясь мигом довольствования собой и друг другом. И Кай робко добавил: —Нужно, точнее. Бомгю подхватил: —А вот личное и правда не советуем. Только если оно не претерпевает метаморфозы и не хочет стать общим. Тут все становится общим. Даже души. Тем более души. Диванный дух закатил глаза. Субин хмыкнул. Кай перелез через спинку дивана и рухнул в подушки. Бомгю теребил полы кардигана цвета какао. Енджуна просвящали. Он это чувствовал. Ему читали правила мазанки. Его принимали в свой круг, чем бы он ни был. Он чувствовал, совсем-совсем на поверхности ютились ответы на все его вопросы, даже на те, которые еще не были его, и те, которые и вопросами-то пока не были, но скоро ими станут. Неведение и тайны. Бомгю стянул с него куртку. Сперва затушил заботливо сигарету, из которой Енджун сумел вытянуть одну-единственную затяжку — Субин курил что-то слишком тяжелое, ни в какую не тягается с его легким лазурным мевиусом. После отогрел уши — очертил пустующие проколы на мочке крохотными пальцами, склонил енджунову голову ближе к себе, слепил улыбкой и Нарнией в глазах. И, наконец, стянул куртку. Долго просуетился над поиском петельки и, не найдя, повесил за капюшон поверх собственной пухлой куртки. А потом его усадили на диван. Представили его духовного обитателя: сперва окрестили как Львиный Зев, а на усталое хриповатое «не пугай его еще больше, Кай» чуть недовольно выдавили — Тэхен. Львиный-Тэхен-Зев молчаливо и безучастно сидел на подлокотнике, вертел разодранными локтями у самого носа Енджуна. Он даже пару раз помог прилепить разноцветные пластыри обратно, не желая интересоваться, откуда под ними кровавые борозды. Субин поднял свои карты с ковра и развернул к Енджуну. Кай считал бисер в бесконечных браслетах и разоблачал шулерство Тэхена, который, в свою очередь, грозился порвать нанизанную на бесцветную леску радугу и разбросать ее осколки в некоей «ретроспективе». Енджун не ведал, что это, но судя по обиженной гримасе Кая это нечто, во что не следовало совать нос. Потому что — что-то усердно ему подсказывало — в этом случае нос ему могли оторвать вполне реально. Он обмяк. Было тепло, хоть и сквозил по полу декабрь. Они ютились под одеялами и простынями, под пледами, подушками и куртками, которые притащил Бомгю. Солнечный вор обнимался с обогревателем и безмолвно наблюдал. Или исследовал бескрайность собственного сознания, полного немыслимого и невероятного. Иногда Енджун забывал о притихшем Кае, который беззаветно дремал на плече Тэхена, или о Субине — его быстро вовлекли в котеночные карты, и рассеянный великан вверял доверенность за их победу ему в руки и лишь изредка пытливо пыхтел в ухо раздумьями, табаком и черничной жвачкой. О Бомгю забыть тяжело. Он был самым тихим и неприметным в этот самый миг. Но Енджун слышал его — он молчаливо шуршал куртками, сопел терракотовым носом, подпевал бухтению обогревателя. Касался пушистыми разноцветными носками енджуновых щикотолок. Тайно, совершенно незаметно — их секрет укрыли одеяла и простыни, пледы, подушки и куртки. Было приятно что-то таить. Было приятно таить это что-то с вором солнца. Енджун уже клевал носом, когда очнулся Кай и напомнил всем о загадочном контейнере. Бомгю перехватил енджуновский взгляд и улыбнулся — чувственно, сопереживающе, волнительно, по-доброму. По-дружески. Так, словно готовил его к последнему этапу его посвящения в обитатели мазанки. Субин нечаянно толкнул его, когда неуклюже поднимался. Кай перелез через спинку дивана. Тэхен, укутавшись в одеяла, осыпался пластырями. Бомгю высидел какое-то время, пощекотал пушистыми разноцветными носками енджуновы щиколотки. Оперся об обогреватель и поднялся, воруя нещадно тепло. С ног Енджуна, из-под его свитера. Из-под ребер тоже. Наглый, наглый воришка. Под рыжей крышкой контейнера виднелась целая половина чего-то сладкого и пышного. Пудра инеем покрыла шоколадную черепицу. В разрезе выпечки виднелись червоточины растаявшего шоколада. Сладкое и пышное уже было разрезано на шесть аккуратных кусочков. Енджун пересчитал. Их было пятеро. Субин лениво заковырялся в своем рюкзаке, но ничего кроме обклеенного наклейками тучного цвета термоса оттуда не выудил. Наверняка, он прятал там по меньшей мере вселенную. Субин был даже загадочнее Кая и Тэхена вместе взятых, несмотря на витиеватую речь загадками первого и астральное присутствие второго. Бомгю в эту категорию автоматически не входил. Оставался несравненным. Полился красный чай, оставлял кровавые разводы на столешнице. Зазвенели ложки и вилки, зацвели распахнутые мандарины. Енджуну досталась кружка с елками и сколотой ручкой. Чай в нем плескался кровавым побоищем, а на дне вертелись сухоцветы. Бомгю взабрался на стул с ногами, лег на стол и принялся аккуратно — тщетно — отделять свой кусочек сладкого и пышного. Тэхен незаметно подпирал пластыревыми локтями контейнер, уложенный в рыжую крышку, чтобы тот не упал на пол. Кай безостановочно бубнил о том, насколько вредна сахарная пудра, незаметно перешел на чтение бессмыслиц Лира — а может, придумывал сам. Субин накрыл Бомгю сверху, одной рукой уместившись на плече Кая, а второй парируя ложечный выпад Тэхена. Бомгю засуетился, вжался в Субина, отодвинулся. Посмотрел на Енджуна выжидающе и пригласительно. В призрачной ладони стучались друг о друга две вилки. Енджун примостился рядом, и вор чистосердечно вернул украденное тепло. Оно перебежало через сомкнутые плечи, смешалось с теплом Кая и табачным дыханием Субина над ними. Тэхен сделал выпад в адрес Енджуна, и тот машинально его отразил. Сладкое и пышное на языке встряхнулось от припорошенного снега, царапнуло запекшейся черепицей. Таяли шоколадные червоточины. Бомгю под боком беспорядочно дышал — Енджун чувствовал его безобразное сердце, стучавшееся в крохотном тельце. В миг, когда он перехватил взгляд вора солнца, в его рту взорвались планеты, не выдержав давления. Он скривился. Планеты ошалело скакали по языку, шипели и схлапывались. У них привкус легкой кислинки и изюма. —Я добавил туда фейерверки. —Поделился Бомгю, раскрасневшись. В его рту тоже стреляло, и он зажмурился. Субин приоткрыл рот, чтобы все слышали взрывы галактик в его рту. Тэхен прицелился в него рыжей кожицей мандарина. Попал. —Феерически. —Признался Енджун и смутился, когда, приоткрыв рот в комплименте, планеты залпом зашлись в стрельбе. Бомгю шмыгнул довольно и спрятал розовые щеки за огромной кружкой, больше походившей на супницу. Все смешалось. Тепло расселилось в пяти детских телах. Солнечные осколки прыгали по столу, падали и закатывались неведомо куда. Гремели вилки и ложки, чай был испит мгновенно. Выплевывались чаинки, Кай на них гадал. Шестой кусочек пышного и сладкого оставался нетронутым. Бомгю щекотал его колосьями в горле. Тайны притихли. Сдирались пластыри с локтей Тэхена. Субин ежеминутно дымил. Енджун вдруг позабыл обо всем на свете: об оставленном телефоне на втором этаже среди неразобранных чемоданов, коробок и пакетов, о времени, которое здесь текло и переливалось по своим неведомым человеческим разумом правилам, о матери, одиноко дымящей в салатницу. Здесь щепилось пространство и его мироздание. И еще немного — сердце. Его вовремя заменяла шустрая стрельба под ребрами Бомгю, завалившегося на его ноги. Прежняя жизнь звенела в пустой комнате без плакатов, рисунков и фотокарточек. Абрикосовый свитер пылился под пружинистой кроватью. Декабрь мрачной тьмой глядел в мазанку. А у Енджуна в руках — котеночные карты и долька мандарина, пара чаинок и бисерный браслет цвета индиго, сигарета между пальцами и цветастый пластырь на подбородке. Бомгю в ногах, увлеченный потрепанной книжкой. Тепло лилось под одеялами, простынями, пледами, подушками и куртками. Навевало сон. Полосья вскоре перестали заходиться в дребезжащей дрожи. Диванный дух перестал тасовать взрывного котенка наверх, запутался, сонно моргнул, когда сам же его и вытянул. Устроился поудобнее в лапах великана, который засопел самым первым. Енджун осторожно отложил карты в сторону. Попытался вчитаться в строчки потрепанной книги, но вор из галеты мигом почувствовал обволакивающее внимание. Моргнул — тоже сонно — и вскинул брови в немом вопросе. Они какое-то время молча играли в гляделки. —Ты не спрашиваешь, —улыбнулся Бомгю, —у тебя ведь много вопросов. Енджун неторопливо кивнул. Солнечный вор отложил книгу и принялся терпеливо ждать. Енджун перебрал с полсотни вопросов, вспомнил дюжину тайн, подметил миллион деталей. А решился спросить одну-единственную: —Что там в шарфах? В портфеле? Бомгю неожиданно рассмеялся — развеялся по ветру самыми настоящими колосьями. Енджун почувствовал себя глупо. —Субин зовет это настойкой из морошки, но мы с Каем сошлись на эликсире бесконечности. Точнее оно им станет к Новому году. —Он почесал терракотовый нос. —Надо будет к утру запрятать. Енджуна ответ устроил. Они снова притихли. —А почему «полулунный»? —Наконец, решился он. В нем бушевало неожиданное липкое волнение. Его бросило в жар. Словно ему предстояло узнать все заговоры этого мира. Вор солнца перевернулся на живот и теперь глядел ровно на Енджуна. Судорожно думал. Цедил чужие переживания. Наконец, рухнул щекой на живот Енджуна. —Первой книгой, которую я прочел, была энциклопедия по ботанике. Тогда мы с папой придумали игру, —он усмехнулся, и Енджуну стало очень тепло. Он откинул голову на спинку дивана, прикрыл глаза и представил себе маленького Бомгю — еще меньше, чем сейчас — с громоздкими книгами о растениях. —Мы давали прохожим имена растений. Просто как ощущали. У нас были гладиолусы, пальмы, кактусы, росянки и мхи. Много-много разных цветов. А потом я познакомился с Субином. Я не знал толком, каково это — дружить. Зато я выучил все растения из всех энциклопедий в местной библиотеке. Он был.. Солнечным, высоким и теплым. И я при первой встрече нечаянно назвал его «Шочитль-Тонатиу». —Он глубоко вдохнул, словно ему было трудно говорить, и заминка во тьме закрытых век Енджуна рисовалась детской волнительностью и желанием понравиться. —Это означает «цветок солнца», по одной легенде так была названа одна девочка, а после так называли уже подсолнухи. Енджуна вдруг бросило в восторженную дрожь. Он понял. —Шо. То. —Изумленно и медленно произнес Енджун, и Бомгю, подскочив с его живота, не сумел скрыть восхищения. Сверкнул сколами зубов, закивал быстро-быстро. —Шото! —Повторил он. —Субин оказался волшебным. Быстро привык к новому имени, ему оно нравится, я точно знаю. Енджун взглянул на Субина. Вспомнил его усталые препирательства. Отчего-то поверил Бомгю. —Привычка осталась. —Продолжил Бомгю. —Кай и Тэхен в наших жизнях появились одновременно. Кай сразу стал Сидусом. Это означает «звезда». Кантэ не понравилось, он стал называть его Сидом. Так и прижилось. —А цветок? —Астра. —Горячо прошептал Бомгю. —Звездный цветок. Ему подходит. Енджун не сдержал улыбки. Вышло устало. Он хотел спать. —Кантэ стал Львиным Зевом, или Антирринумом. Ни то, ни другое не прижилось, если честно. И Кай, чтобы история не канула в небытие, нарисовал челюсти. Они тэхеновские. Львиные. Енджун запрокинул голову, чтобы взглянуть на клыкастую пасть. В потемках та выглядела особенно жутко. —А ты вот полулунный. —Тепло поделился Бомгю. —Гроздовник. Ключ-трава. Купальский цветок. Говорят, если встретить такой, он наделит даром предвидения и поможет отыскать клад. —Он перешел на заговорщический шепот, уложил локти на животе Енджуна, уперся в них подбородком. —Предвидение у меня уже есть. —Предчувствие. —Кивнул Енджун. Вокруг него вилась магия. Самая настоящая. И самое магическое заключалось в том, что он в это по-настоящему верил. Бомгю кивнул. —Ну а ты? —Запальчиво спросил Енджун. —Какое растение ты? —Я для каждого свой. —Просто ответил Бомгю. —Какое я растение, полулунный? Енджун честно задумался. Проклинал свое невежество и думал-думал-думал. А потом солнечный мальчик из галеты незаметно, тихо-тихо засопел. Они уснули в тепле и компании друг друга, в волшебстве и воспоминаниях. Их баюкала морозная колыбель декабря за пределами мазанки. Глазницы следили за их покоем.