Обычное и невероятное

Вопрос о смене поставщиков Крисания обсудила с Рейстлином некоторое время назад. Он не стал возражать, хотя предложение о том, чтобы она сама съездила в Палантас и всё устроила, проигнорировал. В итоге Крисания написала поставщикам письма, не особо надеясь на ответ, но, видимо, репутация чёрного мага обеспечила успех в этом вопросе: поставщики согласились на все условия. Продукты они отправляли в башню, прикладывая к ним выданные Рейстлином и разосланные Крисанией маленькие кубики. Как объяснил маг, приспособления могли перенести в кладовую лишь неживые съедобные «посылки». На всякий случай Крисании полагалось капать на каждый новоприбывший продукт зелье, которое проверяло, не отравлен ли он. Именно этим она и занималась сейчас: капля туда, капля сюда… Да уж, если потребовались такие меры предосторожности, значит, у Рейстлина и правда очень много врагов — параноиком он не был, но и беспечным или доверчивым — тоже. Рейстлин. Крисания больше не называла его вслух по имени, да и тот момент особой близости, теплоты, когда их руки соприкоснулись по её воле, они предпочли не обсуждать. Но Крисания теперь всегда звала его так про себя, а ещё поминала его в молитвах. Может, Паладайн направит мага на верный путь или хотя бы снимет то ужасное проклятье? Крисания вся холодела каждый раз, когда пыталась представить, каким именно видит мир Рейстлин. Неудивительно, что он окружил себя такой стеной… Вчера она рассказала о маге и общении с ним маме, гадая, чтобы та могла ответить. Посоветовала бы быть осторожнее? Сказала бы попытаться обратить мысли Рейстлина к добру? Крисания отступила перед этой загадкой. Но проведя столько времени с ним, она чувствовала — в сердце Рейстлина есть место и добру, и свету. Точно есть. Наверное, та болезнь, о которой он не любит говорить, и ужасное проклятье не дают ему проявить силу воли и выбрать правильную сторону. Или она всё-таки заблуждается? Занимая себя такими размышлениями, Крисания проверила все продукты — не одного отравленного, — вышла из кладовки и отправилась побродить по башне. Осознав, что маг не против её прогулок в четырёх стенах, Крисания стала понемногу изучать каждый этаж. Порой она не ходила по башне несколько дней, а потом вдруг вспоминала и начинала свои исследования заново. Сейчас она поднялась на пару этажей и подошла к узкому оконцу, из которого виднелся клочок серого неба. Дождь всегда наводил на Крисанию тоску — она поскорее отвернулась. И тут услышала стон боли. Крисания замерла, сердце её заколотилось — может, послышалось? Но нет, снова… А потом тишина, и ещё один. Крисания оглянулась, прошла к дверям, выходившим в длинный коридор — одной, другой. Звук послышался снова и дал ей направление. Несколько быстрых длинных шагов, и она оказалась у нужной двери. Не заперта. Осторожно толкнув дверь, Крисания увидела человека. Как странно он стоит. Он… Не сразу она поняла, что мужчина закован в цепи, зафиксированные на потолке — отсюда не было видно, как именно, — ему приходилось стоять на кончиках пальцев. Он крутился, видимо, пытаясь всё-таки высвободить руки или просто встать поудобнее, и каждый раз с его губ срывался рвущий душу стон. Она решительно прошла вперёд, ещё не зная, чем именно сможет помочь узнику. — По-мо-ги-те, — прохрипел он, завидев её. — Помоги… Мужчина был наполовину седым — волосы всклокочены, борода неровная, скрывающая половину лица. Он выглядел измождённым, но, к счастью, Крисания не заметила на нём следов побоев. Но его могли пытать иначе — магическими способами. Эта мысль пронзила её, и Крисания, не помня себя, кинулась искать что-то, чем можно было открыть оковы. Комната, очевидно, служила Рейстлину и его ученику лабораторией — везде колбы, порошки, жидкости ярких, режущих глаз цветов, пара каких-то странных приборов. И ничего подходящего для её целей. Узник снова что-то прохрипел. Возможно, ему просто хочется воды. Она могла бы сделать для него такую малость, а потом поговорить с Рейстлином, упросить его отпустить мужчину, проявить милосердие. Крисания прикусила губу, пытаясь убедить себя, что план сработает, что Рейстлин оправдает её ожидания. Её надежды. — Кто это тут у нас? — голос, раздавшийся в лаборатории, не принадлежал магу. В дверном проёме стоял Даламар и сверлил Крисанию холодным взглядом, полным неприязни. — Значит, вмешиваешься в наши дела, — плавной походкой он приблизился к Крисании и, услышав ещё один хрип узника, поморщился. — Замолчи. Даламар шепнул что-то, махнул рукой и, судя по всему, лишил несчастного голоса. Теперь с его губ не слетало ни звука. Видимо, заметив осуждающий взгляд Крисании, Даламар пояснил надменно: — Не хочу, чтобы подопытный мешал нашему разговору. — Подопытный? Даламар кивнул, но объяснять не стал. Вместо этого сказал: — Ты же понимаешь, что шалафи не обрадуется твоему поведению. Он наверняка будет очень зол, если застанет тебя здесь. Крисания вскинула голову и отчеканила: — Я ничего не сделала. — Не пытайся лукавить, герцогская дочка, — в тон ей ответил Даламар. — Важно, что ты хотела сделать: ты бы отпустила его, если бы могла. Она промолчала. Этот тон, странные взгляды… У Крисании возникло неприятное чувство, точно она была не более, чем зверем, попавшим в расставленную на него ловушку. — Не подозревал, что ты такая тугодумка, — заметил тем временем Даламар, незаметно оказавшись совсем близко к Крисании. — Тебе нужна моя помощь. — Но она будет не бесплатной, — это не вызывало сомнений. — И в обмен на желаемое ты не скажешь Рейстлину, что видел меня здесь? Не слишком ли мелко. Он поморщился, когда Крисания назвала мага по имени, а его взгляд стал ещё более ожесточённым: — Я помогу тебе сбежать. Неужели быть кухаркой и собеседницей чёрного мага — предел твоих мечтаний? Я мог бы переправить тебя в храм Паладайна — тот, который ты изберёшь. Храм… Да, он верно всё понимал: домой Крисания не могла вернуться. И не слишком хотела — разве что забрать портрет матери, по-настоящему попрощаться с Роуз и Лансом. Но не более того. В храме бы она обрела спокойствие, смогла посвятить себя Паладайну. Видно, что-то выдало её — довольная усмешка исказила лицо Даламара, сделав его ещё более зловещим. — Вот видишь, я знаю, чего ты хочешь. Я исполню твоё желание — можем даже заключить магический контракт. Тебе же нужно лишь дать мне то, что до сих пор не получил шалафи… Даламар склонился к ней, зашептал на ухо, уточняя, в чём именно будет заключаться цена, и Крисанию точно окатило волной отвращения. Она дала Даламару пощёчину и отступила, видя, как глаза его загораются гневом. Ледяные глаза. В них не было того огня, того особого выражения, которое Крисания замечала порой у мужчин, и от этого его предложение показалось ещё более омерзительным. Даламар явно хотел что-то сказать, но не успел. — Какая интересная здесь собралась компания… — Рейстлин стоял на входе в лабораторию, скрестив руки на груди. В его голосе, нарочито спокойном, подтекстом читалась угроза. И впервые за долгое время Крисания ощутила в душе холодок страха. Разговаривая с Даламаром, она была уверена, что Рейстлин не тронет её, обнаружив здесь. Она надеялась переубедить мага, поспособствовать освобождению пленника. Но сейчас Крисания чувствовала исходившие от Рейстлина волны плохо сдерживаемой злобы. И его чёрная мантия с серебряной окантовкой, к которой она вроде бы привыкла, вдруг выделилась зловещим пятном, предвестником чего-то мрачного. Видимо, Рейстлин успел что-то сказать Даламару — тот кинул на своего учителя недовольный взгляд и испарился. Маг же выдернул Крисанию из размышлений вопросом, заданным всё тем же угрожающим тоном: — И что здесь происходило? — Я услышала стоны и пришла сюда… Это… — голос Крисании сорвался, когда она подумала о том, что уже наверняка вытерпел узник. — Это ужасно. — Так, ты решила освободить моего подопытного? И снова это гадкое слово! — Ты ставишь эксперименты на несчастном человеке? Рейстлин мрачно хохотнул: — Не на крысах же мне проверять действенность сыворотки истины. — Это отвратительно, — Крисания не собиралась сдерживаться. Его тон. Само его лицо, обезображенное злобой… Как же больно смотреть на него такого. Ещё один невесёлый смешок: — А ты думала, чёрные маги раздают сладости бедным детям? Поверь, в моей башне творились вещи и похуже, — Рейстлин слегка наклонил свой посох, указывая на пленного, будто подчёркивая, что именно имеет в виду. — Нет! — возражение вышло отчаянным, полным боли и разочарования. — Нет, ты не можешь, нет… — Хватит! — он тоже повысил голос, приблизился к Крисании и буквально выплюнул ей в лицо, точно возвращаясь к тому себе из первого дня её пребывания в башне. — Я никогда не говорил тебе, что я не чёрный маг, а какой-то несчастненький, которого затащили на этот путь обманом. Я никогда не притворялся кем-то другим. Ты знала, кто я. Знала! Его злобу можно было бы резать ножом — такой концентрированной, густой она казалась. Крисания уже и не знала, на кого именно он настолько сильно сердится. Неужели только на меня? За то, что я увидела в нём хорошее? Она смотрела на эту искривлённую гневом золотую маску, на превратившиеся в щелки глаза и не верила, что маг, стоящий перед ней, и есть Рейстлин. Тот Рейстлин, которого она держала за руку. Тишина заполнила помещение. И в этой тишине Крисания с ужасом осознала, что все её мысли о возможном спасении Рейстлина были до бесконечного глупыми и далёкими от истины. Он никогда не обратится к добру. Он будет ставить эксперименты на людях — так, точно они лишь его игрушки. И она, видимо, тоже игрушка. В конце концов, он и сам когда-то называл её так... Просто она позволила себе забыть. Собрав последние силы, Крисания сказала спокойно: — Я всё поняла, — и уже оказавшись у двери, добавила почти невольно. — Я ошиблась. И она ушла, унося с собой воспоминание о той злобе, что сжигала Рейстлина. Неужели сейчас ей открылось его истинное лицо?

***

«Я всё поняла». «Я ошиблась». Что она хотела этим сказать? Что значит «ошиблась»? Он разве когда-то строил из себя прекрасного принца, спасителя угнетённых? Нет, он был честен с Крисанией, но она всё извратила, всё поняла неверно… И этот её взгляд — глаза, в которых сначала плескалась обида, вдруг покрылись льдом. Рейстлин выругался и запустил в стену огненный шар, а затем ещё один и ещё. Гори оно всё! А он ведь начал думать, что она понимает его и принимает. В тот вечер, когда Крисания сама инициировала их прикосновение… как это было сладко, какие тепло и истома наполнили его. Дурак. Идиот. Конечно, она просто прониклась ко мне жалостью, решила, что заблудшую овцу можно вернуть в стадо. Тьфу. Ещё один шар сорвался с пальцев. — Буянишь? — спросила непрошенная Такхизис. — У влюблённых случилась первая ссора? — Заткнись. — Ну, сам знаешь, милые бранятся, только тешатся… Кажется, так люди говорят? И она расхохоталась, точно это была ужасно смешная шутка. Рейстлин перестал сдерживать себя. Всё было несправедливо. Всё бесило. Он не обещал Крисании стать кем-то другим. Да и с чего бы? Они ведь просто беседовали, обменивались впечатлениями о книгах. Между ними не происходило ничего, накладывающего на него какие-либо обязательства. Да, совершенно ничего. И он никогда не говорил о своём детстве, чтобы не дать повода для мерзкой жалости, но вино и сама атмосфера того вечера развязали ему язык: рассказал о проклятии. И вот она уже думает, что знает его, что он нуждается в спасении — может, и Паладайну за него молилась. Гадость! Рейстлин не хотел этого, но и чего именно желал, сказать не мог. Его полностью устраивало то, что было между ними все минувшие недели — ужины, разговоры, посещения библиотеки, — и даже если порой собственное тело намекало на что-то иное, он закрывал на это глаза. Он хотел, чтобы их общение с Крисанией оставалось таким. Приятным и безопасным. Но она всё разрушила! Мерзкий запах палённой плоти вдруг коснулся ноздрей Рейстлина. Тот скривился и будто очнулся от забытья: лаборатория горела вместе с пленным, на которого Даламар, судя по всему, наложил заклинание безмолвия. Что же — вряд ли он пригодится для эксперимента. И Рейстлин движением руки остановил сердце корчившегося в муках узника — Крисания считала его несчастным и невинным, не зная, что он обманул Рейстлина, подсунув ему фальшивое золото взамен зелья для убийства отца, — а затем содрогнулся от сильнейшего приступа кашля. Но надо было ещё потушить лабораторию: пришлось поднапрячься. А потом с отвращением ощущая собственную немощь, Рейстлин всё-таки смог перенестись в кабинет. Едва не расплескав гадкое лекарство, он сделал несколько глотков. Но кашель долго не отступал. Какая же дрянь… Опустившись на стул, Рейстлин кашлял и, морщась, хлебал отвар. Злоба покинула его вместе с силами. Опустошение. Презрение к себе за такую дикую, безрассудную вспышку. Вот, что ему осталось. Да уж, злиться было приятнее. И вдруг Рейстлин напрягся, вспомнив изначальную причину накатившего раздражения: вот Даламар, который стоит слишком близко к Крисании, наклоняется к ней, а затем она даёт ему пощёчину. Что он ей сказал? Чем обидел? Догадки не на шутку взбесили Рейстлина, и он хотел остаться с Крисанией наедине, чтобы разговорить её, но разговор сразу повернул не туда, и в итоге… В итоге. Нет, сейчас он не будет об этом думать — Крисания сама виновата. Рейстлин сделал ещё глоток мерзкой жидкости. Ему нужно было немного времени для хотя бы частичного восстановления, а затем он найдёт Даламара и призовёт к ответу. В конце концов, как Крисания вообще попала в лабораторию, если Рейстлин велел своему ученику запирать дверь?

***

Даламар нашёлся в библиотеке. Сидел за небольшим столом в углу и читал томик зелёного цвета, откинув длинные чёрные волосы за спину и будто невзначай демонстрируя узкие уши, подчёркивающие его эльфийское происхождение. В тёмно-зелёных одеждах, подобранных словно под цвет книги, он выглядел обманчиво юным. Если бы не уродующий лицо Даламара шрам, тот мог бы притворяться невинным эльфийским юношей, далёким от соблазнов и горестей этого мира. И Рейстлин не позавидовал бы тому, кто бы поверил в такой непорочный образ его ученика. Маг подошёл ближе, зная, что Даламар в курсе его присутствия, но нарочно изображает глубокое увлечение книгой. — Актёр из тебя никудышный, — заметил Рейстлин. Даламар перевёл на него взгляд: — Думаете, шалафи? А я надеялся достичь успеха на этом поприще. — Что же, после того как я накажу тебя за своеволие, можешь отправляться в бродячий цирк, — холодно сказал Рейстлин. Затем он левой рукой обхватил посох за навершие, а правую протянул к Даламару, будто бы сжимая его горло в тисках. Простое, но эффективное заклятье — эльф тут же начал задыхаться. Он злобно уставился на своего учителя, но по его виду было ясно: он не шокирован поступком Рейстлина. — Если не хочешь быть удушенным, пей, — велел Рейстлин, кидая Даламару пузырёк с сывороткой истины. — Из-за тебя мы лишились подопытного, заменишь его. Через секунду Даламар натужно кивнул, и Рейстлин перестал душить его — он скрестил руки на груди, спрятав так трясущиеся после выплеска энергии пальцы. Как же раздражала эта слабость! Зелье Даламар выпил, а затем встретился с Рейстлином взглядом: — Так, вы убили узника, шалафи? — Добил. Ты начал это первым, когда не запер дверь, чтобы идиота нашла Крисания. Верно? — Да, — отчеканил Даламар, на секунду на его лице появилось необычное туповато-покорное выражение, будто он радовался возможности скорее рассказать правду. Рейстлин довольно усмехнулся: — Значит, действует? — Да, — всё с тем же выражением лица и интонацией ответил Даламар, а потом поморщился. — Ну вот это обязательно было? Вопрос Рейстлин проигнорировал, вместо этого задал свой: — Что ты предлагал Крисании в лаборатории? — Я говорил, что скрою от вас её появление в лаборатории и то, что она хотела освободить идиота. Я обещал помочь ей с побегом в храм Паладайна. Рейстлин подавил раздражённый вздох. Храм Паладайна! Отлично! — И что ты хотел от неё за все эти услуги? — Рейстлин невольно сделал шаг ближе, снова вспоминая раздражающую картину. — Я предлагал ей раздвинуть передо мной ноги. Разряд молнии, сорвавшийся с пальцев Рейстлина, пробежался по телу Даламара: и, видимо, сильный — эльф вскрикнул: — Ай! Да, шалафи! Не нужна мне ваша Крисания, не понимаю я, что вы такого в ней нашли… — И зачем тогда? — спросил Рейстлин со скепсисом. Даламар любил проводить время с женщинами. Как он мог счесть Рейстлина столь легковерным и убедить в том, что не считает Крисанию привлекательной? Крисанию, которая была красивее всех женщин, которых Рейстлин встречал в своей жизни. Какая наглая ложь. — Потому что вам не нужна была бы использованная мной игрушка. Если бы вы узнали, что я взял её первым, то не стали бы искать её, и она исчезла бы из нашей жизни. Рейстлин снова ударил Даламара молнией — сам не знал за что. Возможно, за правду. Ученик же, немного придя в себя, продолжил, хоть маг и не задавал ему больше вопросов. — Я не понимаю, какую роль она играет в башне. Сначала я думал, вы хотите развлечься, унизить её, сделав кухаркой. Решение сомнительное, но я смирился, даже слегка пожалел её. Однако потом вы стали дарить ей платья, и спорю на свою голову, переделываете их из своих мантий. Колдовских мантий! Вы позволяете ей приходить в библиотеку и брать книги, будто она почётная гостья или даже хозяйка! Вы ужинаете с ней! Ещё и каждый день! А помните, когда я предложил вам разделять хотя бы одну трапезу в неделю, вы заявили, что предпочитаете есть в одиночестве… Будь она вашей любовницей, я бы понял, на это место не претендую — увольте. Но нет: вы отрицаете такую связь с ней, да и я вижу, что она не ваша женщина. Так — кто? Почему вы ей так доверяете? Почему решили сделать её поверенной своих мыслей? Рейстлин никогда не видел Даламара таким разъярённым и вместе с тем — жалким. К концу тирады спокойный тон, навеянный зельем, оставил его, и эльф кричал, брызгая слюной, точно обычный деревенщина. Неожиданно. Правда, открывшаяся Рейстлину была более сложной, чем та, которую он заподозрил. В библиотеке повисла тишина. Наконец Даламар проговорил, стараясь не смотреть Рейстлину в глаза: — Кажется, зелье больше не действует. Стоило проверить. — Даламар, часто ли ты, отправляясь по моим делам в город, заглядываешь в паб или бордель? — Ну что вы, шалафи, никогда, — усмехнулся Даламар, постепенно возвращаясь к своему обычному тону. — Итак, зелье действует около семи минут. — 6:44, — уточнил Рейстлин, который машинально, как и вовремя любого эксперимента, велел посоху отсчитывать время. Они помолчали ещё немного. Рейстлин чувствовал, что необходимо его слово — ответ на речь Даламара. Определённо, составляя этот план по избавлению от Крисании, эльф предполагал возможность неудачи, а значит, был готов и к объяснению, но явно не к такому бурному. Сказал бы нечто, похожее по смыслу, но завуалированное, без этой детской обиды, сочащейся в каждом слове. Страх потерять своё место, свою исключительность, зависть к тому, что получил другой. Рейстлин мог такое понять. — Ты мой единственный ученик, — сказал он, глядя на Даламара в упор. Спустя несколько секунд тот кивнул, подтверждая, что полностью понимает значение этих слов. — Но если ты ещё раз приблизишься к Крисании, если попытаешься от неё избавиться, то… я могу найти другого ученика. И больше не глядя на Даламара, Рейстлин удалился. Ему требовался покой.

***

Просыпаться по утрам не хотелось. Работа валилась из рук. К лицу приросло надменно-холодное выражение. Чтобы Рейстлин ничего не понял. Не заподозрил. Он молчал, и она — тоже. Крисании казалось: в иной жизни, не в этой, они с магом обсуждали книги, по-дружески посмеивались друг над другом, делили трапезу. Не могло же всё это действительно происходить всего несколько дней назад? И прикосновение к его руке, и то, как он ей доверился… А её глупые надежды на то, что в нём есть свет. Но со мной он был вполне добр и приветлив в течение стольких дней. Крисания ругала себя за наивность, за легковерие, однако это не помогало. Необходимо было соединить два образа Рейстлина, известных ей — его жестокость к другим с его добротой к ней, его открытость, почти ранимость и вместе с тем клокочущую в нём злобу. Как мог один человек быть таким разным? Крисания порой смотрела на него, привычно подавая завтраки и ужины, тщетно пытаясь разгадать загадку. Может быть, она приняла за доброту желание поразвлечься, поиграть в радушного хозяина? Может быть, он интересовался ей лишь на показ, а сам втайне смеялся над высказываемыми ею мыслями? Она не знала. Порой ей хотелось сделать шаг, расспросить Рейстлина, но перед его холодным, безразличным взглядом Крисания отступала. Зачем ей это, если он равнодушен к ней? Считает её предательницей? Что он о ней думает? Думает ли? И Крисания терзалась снова и снова, всё реже молясь Паладайну, потому что в обращениях к нему, как ни странно, не находила утешения. В ушах всё звучали слова Рейстлина: «Я никогда не притворялся кем-то другим. Ты знала, кто я. Знала!» Какие тут молитвы? И ведь действительно знала, но будто не обращала внимания. Главным тогда казалось другое — то, каким она видела Рейстлина, каким он был с ней. А он казался порой даже милым, и… после их приятных разговоров, вполне вероятно, занимался своей привычной работой: мучил людей, убивал невинных, насылал проклятья. Как она могла не думать об этом? Идиотка! Сердце кровоточило. Сердце требовало бежать к нему, что пугало. И тогда Крисания приняла единственное верное решение: надо было бежать от него — подальше. Очевидно, Даламар — будто исчезнувший — ей не поможет. Но за время прогулок по башне она приметила, где входная дверь, и что ту частенько оставляли приоткрытой — возможно, на ней стоял магический барьер, не пускающий внутрь незнакомцев или что-то такое. Если же дверь закрывали, то вроде бы не на замок, а на массивную щеколду. В любом случае есть вероятность, что Крисания сможет выйти. Покинуть башню и исчезнуть. Не биться больше над загадкой чёрного мага. Над загадкой Рейстлина. Не думать о нём. Вот, что было верным решением.

***

— Можешь не уговаривать, в твоей башне я не останусь. Разве что — на одну ночь. Крисания едва не уронила поднос, услышав эти слова, этот голос. Так странно — он точно принадлежал Рейстлину, но вместе с тем и кардинально отличался. В нём слышались нотки непосредственности, что-то такое тёплое и светлое, чему сразу хотелось улыбнуться. Взглядом Крисания нашла обладателя доброго голоса. И опять: он был похож на Рейстлина и в то же время совсем не таким. Напротив мага сидел мужчина, от которого веяло силой: простая холщовая рубашка не скрывала могучие плечи и мускулистые руки. Лицо его, обладая теми же чертами, что и у Рейстлина, не несло печать проклятья. Карие глаза искрились смехом — очевидно, его рассмешило собственное шутливое замечание, — русые волосы были собраны в довольно длинный, не очень аккуратный хвост, седина его ещё не тронула. Мужчина заметил Крисанию и на его лице отразилось удивление — он явно не привык скрывать эмоции. — Ну, чего застыла? Подслушиваешь? Это уже Рейстлин спросил — грубым, неприятным тоном, Крисания не стала смотреть на него да и отвечать тоже. Прошла вперёд и поставила перед магом тарелку с похлёбкой и ещё одну — с мясом. О госте он её не предупреждал, но Крисании стало неловко перед этим добрым человеком — вероятно, братом Рейстлина. Маг никогда не упоминал о семье, но сходство было слишком очевидным. Тем временем гость мага, не обращая на того внимания, обратился к Крисании: — Вечер добрый. Я Карамон Маджере — его брат, — кивок в сторону Рейстлина. — А ты кто? — Она моя кухарка, — ответил Рейстлин за неё. Кухарка, значит. Кажется, она не слышала раньше, чтобы маг называл её так. Но Крисания не доставила ему удовольствия, проявив эмоции, вместо этого сказала: — Я Крисания Таринская, дочь герцога Эмиля Таринского. Кажется, Рейстлин полоснул по ней взглядом, точно ножом — она всё ещё смотрела только на Карамона. — Ты тоже маг? Получилось шутливо, потому что ответ был очевиден. Карамон рассмеялся: — Нет, я простой воин. А сейчас уже больше трактирщик — мы держим заведеньице с женой в нашей родной Утехе. — Крисания, — снова вмешался Рейстлин, указал резко. — Ты не принесла Карамону еды, а ест он очень много. Приготовь и для него. И как не добавил: «Живо!». — Меня не предупреждали о госте, хозяин, — ядовито заметила Крисания, выплюнув это обращение как худшее оскорбление. Всё это время Рейстлин был холоден, а теперь при брате решил покуражиться? Как низко. Она не ожидала от него такой подлости, хотя… я же вообще донельзя наивна. Ей стало горько и смешно одновременно, но она старалась сохранять невозмутимое выражение лица. Рейстлин же заметив, что она должна была догадаться о госте, противнейшим тоном отправил её на кухню. Подойдя к очагу, Крисания обнаружила, что Даламар, к счастью, не забрал свою порцию. Значит, она достанется Карамону. И как в одной семье могли вырасти два таких разных человека? Или это всё проклятая магия развратила Рейстлина? Впрочем, забравшись ещё раз по лестнице к кабинету мага, Крисания перестала задаваться вопросами. Её переполняло раздражение, которое только усилилось, когда Рейстлин, заметив её, заявил — мол, похлёбка ужасно пресная, на вкус всё равно, что солому жевать. — Не знаю, о чём ты, — ответила Крисания ему в тон, ставя тарелку перед Карамоном. — Я воспитывалась в герцогской семье, и мне никогда не приходилось жевать солому. — Ну, так попробуй своё кушанье и поймёшь, о чём я говорю, — огрызнулся Рейстлин. — Негоже простой кухарке господские блюда пробовать, — откликнулась Крисания, которую уже переполняло раздражение. — Хватит болтать. Иди и приготовь что-то приличное. — Как пожелаешь. Она всё-таки посмотрела на него, когда уходила на кухню. Надеялась: её взгляд был полон презрения, которое Рейстлин впитал в себя, как того и заслуживал. Когда Крисания листала книгу рецептов, у неё тряслись руки. Самодур! Жестокий, злобный человек! И она ещё думала о нём, размышляла порой, что стоило бы поговорить, чувствовала себя неуютно, признавая его правоту насчёт того, что он действительно никогда ей не врал… Да врал или не врал — он просто над ней издевался. Вот прямо сейчас на глазах у брата, чтобы доказать тому своё особое положение. Уставшая и злая Крисания сварила братьям Маджере кашу — пусть Рейстлин ей подавится. Постаравшись запомнить, какую тарелку она выбрала для мага, Крисания, посомневавшись всего несколько секунд, плюнула в неё. Да, мам, прости — я совсем огрубела и веду себя, как деревенщина, но как же мне больно и обидно! Как же мне хочется отхлестать Рейстлина по щекам, по этому до невозможности притягательному золотому лицу! Идиот. Ненавижу. И снова подняла поднос наверх, поставила перед ними тарелки. — Ты совсем устала, — по-доброму заметил Карамон. — Может, присядешь? Он тут же начал оглядывать кабинет в поисках ещё одного стула, а у Крисании на глаза едва слёзы не навернулись: она вспомнила, как Рейстлин с помощью магии пододвинул для неё стул в их первый совместный ужин. Как давно это было! А теперь маг процедил: — Нам есть, о чём поговорить, Карамон. Пусть идёт на кухню, — он зачерпнул кашу и попробовал её. — На вкус, конечно, так себе, но видимо, ничего лучше ты уже не приготовишь. Карамон посмотрел на брата с осуждением и обратился к Крисании: — Всё вкусно, ты молодец. К тому же, как я понял, готовишь ты не так давно… — Спасибо, — улыбнулась ему Крисания и, не дожидаясь больше колких и унизительных замечаний Рейстлина, ушла. Надо же быть таким мерзким! На кухне она швырнула поднос в стену, ожидая, что это принесёт облегчение. Но нет. Она задыхалась. От собственной глупости и доверчивости. От того яда, который источал маг. От тех воспоминаний, которые они создали вместе и которые он так беспощадно растоптал. Бежать. Бежать сейчас, пока Рейстлин занят разговором с братом. Ночь — идеальное время, верно? И одержимая идеей о побеге, об освобождении от этой несправедливости, от собственных чувств она зашла в кладовую, откуда взяла несколько картофелин, горсть орехов, доставленные недавно полоски вяленного мяса и порезанный на кусочки хлеб — много провизии унести не получится, но хотя бы столько, — всё это Крисания сложила в узелок, которым стала одна из тряпиц, хранившихся на кухне. С этим узелком она прокралась в комнату, где переоделась в своё изношенное белое платье. Ничего ей от мага не надо — пусть забирает себе обновки. Потом всё так же осторожно, оглядываясь, она добралась до двери — на этот раз та была закрыта. Крисания прикусила губу и попыталась осторожно отодвинуть громоздкую щеколду. Она ощутимо поцарапала указательный палец, но всё же поборола механизм. Дверь поддалась! Распахнув её пошире и рвано дыша от волнения, Крисания сделала шаг вперёд. Помоги мне Паладайн! Помоги мне мама! Ей казалось, что сейчас тут появится Рейстлин, может быть, Даламар — они остановят её, схватят. И маг совсем взбесится… Но ничего не произошло: свежий ночной воздух наполнял лёгкие Крисании, холодил её лицо и руки. В тишине слышались стрёкот кузнечиков и кваканье лягушек. Ночь дышала свободой, манила и увлекала. Вроде бы от двери даже шла дорожка, и Крисания, влекомая желанием скрыться, оказаться подальше от башни и в перспективе дойти до храма Паладайна, отправилась вперёд.