Обычное и невероятное

В тот день, когда Маджере открыл ей правду, Крисания всё делала машинально: порядок действий был отработан — зачем задумываться? Если до этого она жаждала интеллектуального труда, то теперь со всей силой отвергала его. Мысли могли причинить боль настолько сильную, что Крисания бы просто легла посреди кухни и вовсе перестала двигаться. Даже дневного сна в этот раз не было, вместо этого Крисания решила хотя бы частично помыть кухню… Но поздним вечером ей всё равно пришлось остаться наедине с правдой. Паладайн, разве истина может быть настолько ужасной? Почему отец так поступил со мной? Сначала отдал магу, точно дорогую безделушку, — хотя такую ли дорогую? — затем обманул, заставив самостоятельно принять это решение… Крисания всхлипнула, но слёзы не полились из её глаз. Такое горе не выплакать. С тоской она подумала о матери — в последние недели Крисания не обращалась к ней, стыдясь своего грубого образа жизни, — но теперь нуждалась в разговоре именно с мамой. Не с Богом. И в этом признании самой себе было что-то неправильное. Разве вера в Паладайна не оставалась её главной опорой? Крисания не знала. Бог не посылал ей знаков, не разговаривал с ней, не пытался спасти. Может, он оставил её, как и родной отец? Кощунственная мысль. Крисания сделала непроизвольное движение рукой, точно старалась отмахнуться от такой дикости, пришедшей ей в голову. Паладайн не виноват в том, что герцог проявил трусость и низость. Это выбор человека, а не Бога. Мама, хорошо ли тебе в Его садах? Видишь ли ты меня сейчас? Я бы так хотела очутиться в твоих объятиях — самых тёплых и надёжных в мире. Будь ты жива, я не оказалась бы здесь… Крисания твердила это про себя снова и снова, пытаясь в деталях вспомнить лицо матери — это давалось с трудом. Портреты, висевшие в доме герцога, не передавали полностью красоту и нежность лица его первой жены, но, глядя на них, Крисании всегда было проще припомнить, в чём именно промахнулся художник. И почему я не взяла с собой тот её маленький портрет, где она держит меня годовалую на руках? Покачав головой, Крисания перевернулась на другой бок. Она попыталась представить, как бы поступила, скажи ей отец правду о том, что променял её на своё здоровье. Согласилась ли бы я отправиться к магу? Крисания долго мучилась в поисках ответа… Наверное, согласилась, но не чувствовала бы себя героиней, просто — предметом сделки. Сейчас собственная решимость умереть казалась Крисании едва ли не комичной. А уж вера в то, что они с отцом ловко обманули чёрного мага — она закрыла лицо рукой. Какая же я глупая! Больше всего раздражало то, что в её положении совершённое открытие ничего не меняло. Оставалось только и дальше влачить жалкое существование кухарки, но уже без веры в собственный героизм. Крисания вздохнула. Возможно, именно так Паладайн и учил её смирению. Но если предположение верно, то урок вышел слишком болезненный.

***

И дни пошли своим чередом вплоть до того момента, когда Крисания, в очередной раз постирав своё голубое платье, вдруг решила надеть красное, а потом поняла: именно сегодня нужно осуществить дерзкий замысел и прокрасться в библиотеку Маджере за книгой. По наблюдениям девушки, библиотека никак не охранялась — даже дверь в неё всегда оставалась приоткрытой и так манила Крисанию, когда она проходила мимо. Вылазка обернулась внезапным разговором с Маджере, к удивлению Крисании, тот был вполне дружелюбен после того, как выяснилось, что на книги покусилась она, а не сторонний вор. Если уж быть совсем честной с собой, то разговор этот доставил Крисании удовольствие… и она не знала, что делать с таким странным фактом. Пожалуй, не менее странным, чем то открытие, о котором она не подумала сразу: маг зачем-то попросил у герцога именно её — неужели настолько нуждался в неопытной кухарке?Если судить по его изначальному поведению, то Маджере хотел унизить её, скорее даже её отца через неё, но потом он долгое время вёл себя сдержанно. И вчерашний разговор — Крисания всё прокручивала его в голове, пока готовила завтрак. Маг иронизировал, но в нём не чувствовалось злобы. В какой-то момент Крисания ощутила волну раздражения со стороны Маджере, но он… подавил её. Да уж, очень странно. Но хорошо. Куда лучше, чем тот приём, который он ей оказал в день прибытия в башню. Кинув короткий взгляд на наколдованные Даламаром удивительные часы, Крисания погрузила завтрак мага на поднос — жаль, так задумалась, что каши получилось маловато, Маджере хватит, а самой Крисании придётся снова есть хлеб — и пошла наверх. Сегодня она тоже была в красном.

***

Крисания сегодня была приветливее обычного? Или ему только показалось? Рейстлин взял в руку ложку и кинул на стоявшую неподалёку Крисанию короткий взгляд. В свете робких солнечных лучей, которым он позволил проникнуть в кабинет, Крисания действительно казалась не такой неприступно холодной, однако — он скользнул взглядом по её лицу, с которого совсем пропали щёки, по весьма тонким рукам… она, кажется, похудела с прихода в башню. Или нет? Рейстлину понадобилось ещё несколько таких же взглядов, чтобы увериться в своей догадке. И в голову пришёл очевидный вопрос: — Крисания, а что ты ешь всё это время? Она, видимо, сильно задумалась — даже слегка вздрогнула, услышав его вопрос, чего раньше себе не позволяла. Помолчав немного, Крисания ответила: — Ты не сказал, что именно я могу есть, поэтому я стараюсь готовить так, чтобы от твоих блюд что-то доставалось и мне. Правда, получается это далеко не всегда, да и Даламар частенько забирает остатки, хотя я стараюсь и на него рассчитывать. И что она ела в случаях, когда Даламар всё забирал? Мысль о том, что он непреднамеренно морил Крисанию голодом, была отвратительна. Она уловила его невысказанный вопрос: — Когда мне не хватает еды, то я питаюсь хлебом или орехами. — Как и я, два раза в сутки? — уточнил Рейстлин и ничуть не удивился её кивку. Рейстлин скривился. И почему он не додумался сразу отдать распоряжения на этот счёт? А она не спрашивала, считая его… Рейстлин не стал углубляться в размышления: очевидно, что Крисания верила то ли в его вопиющую скупость, то ли в его желание держать её в полуголодном состоянии. Он же чёрный маг, безжалостный монстр. Как ещё? Сдержаться и не сделать ироничное замечание, которое прикрыло бы ощущаемые Рейстлином досаду и неловкость, было сложно. Пришлось постараться — Крисания вряд ли бы оценила сарказм на такую тему. — Можешь готовить себе полноценную порцию любого блюда в любое время, — наконец сказал Рейстлин, пытаясь звучать максимально нейтрально. Странное выражение промелькнуло во взгляде Крисании — Рейстлин не смог его сразу разгадать, а потом оно исчезло, сменившись заученным спокойствием. — Хорошо. И больше до конца его трапезы они не говорили.

***

Лапша с утиным мясом, форель в специях, лобстеры в вине… Крисания перебирала свои любимые блюда, надеясь, что хоть для какого-нибудь в книге найдется рецепт, а в кладовой — продукты. Кстати, если Маджере вполне готов идти на диалог, то, может, узнать у него: не согласится ли маг поменять некоторых поставщиков снеди? Крисания подозревала, что пополнением запасов занимается Даламар, и многое из приносимого им выглядело совершенно неаппетитно или вовсе оказывалось безнадёжно протухшим. А если удастся договориться с хорошим мясником, чтобы он доставлял уже разделанное мясо… Вероятно, это дорого, но Маджере же вроде не скупец. Правда? Крисания невольно возвращалась мыслями к магу, пока готовила для себя найденную в кладовой форель. Результат оказался куда хуже того, на который она рассчитывала, однако всё же съедобным. И Крисания даже переела, что происходило с ней в родительском доме крайне редко. Родительский дом. Дом отца. Она грустно вздохнула, прежде чем принялась за мытьё посуды. В комнате её ждала книга, взятая из библиотеки мага. Очень интересная — не стоило терять ни минуты.

***

Когда Крисания отвлеклась от книги, солнце уже клонилось к закату. Она с неохотой закрыла роман и потянулась, чтобы положить его на прикроватную тумбочку. Взгляд споткнулся о небольшой лист бумаги. Взяв его в руку, девушка прочла: «Крисания, Наверное, ты уже прочитала достаточно "Истории о двух городах, которые никак не могли примириться". Если захочешь, можем обсудить за ужином. Возьми и себе тарелку. Р.М.». — Р. М., — повторила Крисания, которая так привыкла называть хозяина башни либо просто магом, либо по фамилии — Маджере, что и забыла о наличии у него имени. Рейстлин, если память мне не изменяет. Странно, что он подписался. Да и само приглашение… Хотя — Крисания повертела записку в руках — нет, учитывая, как Маджере вёл себя со мной в библиотеке, как спросил сегодня, что я ем, не так уж и удивительно это приглашение. Может быть, ему одиноко, а с Даламаром они вне совместной работы не слишком ладят? Такое объяснение казалось вполне разумным. Маг не был дикарём, ему явно нравилось вести беседы — немного интеллектуальные, немного ироничные, поэтому и позвал её на ужин, сделав акцент на романе, который она читает. Крисания не видела причин для отказа.

***

Если она не согласится, как жалко, как нелепо я буду выглядеть! Рейстлин отложил в сторону дневник, который сегодня совсем не читался. Каким всё-таки раздражающим был этот старик Вилениус. И с чего я взял, что его записи окажутся интересными? Рейстлин глотнул холодного чая, чтобы промокнуть горло — почему-то пересыхающее. Зря, зря он написал ей. Да ещё в таком тоне… «Если захочешь». Надо было просто отдать приказ, без церемоний. Или так бы она точно не пришла? А даже если бы пришла, то это был бы один из самых тягостных ужинов в моей жизни, верно? Отвечать на вопросы никто не спешил. И хорошо, конечно. Такхизис бы точно нашла его сомнения глупыми. Рейстлин и сам это понимал. Разве имеет значение то, как приятно говорить с Крисанией, когда она не закрывается и не щетинится в ответ? Или то, как хороша она собой, как изысканна? Сама Крисания видит в нём лишь злого мага, оторвавшего её от родительского очага по своей прихоти — к тому же ещё и редкостного урода. И его это совершенно не задевает, он ведь реалист. Да и от Крисании ему нужна только возможность разнообразить вечер. Не более того. Рейстлину пришлось несколько раз повторить это про себя — а может, и больше, чем несколько — прежде того, как в комнату вошла Крисания с подносом. С каждым разом она появлялась всё грациознее. Он намеренно не сразу оторвался от дневника, который по-прежнему лишь раздражал, и окинул Крисанию взглядом — непроницаемым, как уверял себя Рейстлин. Девушка была спокойна, а на подносе стояли две тарелки с густым супом и ещё одно блюдо с большой кистью тёмного винограда и разрезанным на несколько частей гранатом. — Доброго вечера, — кончики губ Крисании изогнулись в намёке на улыбку. Тут она, видимо, заметила его взгляд. — В книге рецептов не сказано, как ты относишься к фруктам, но я решила, что зачем-то же они лежат в кладовой. Она поставила тарелки и блюдо на стол и добавила, взглянув на Рейстлина из-под чёрных ресниц: — Или такие лакомства припасены для Даламара? — Обойдётся, — ухмыльнулся Рейстлин. — И тебе доброго вечера, Крисания. Виноград и гранаты — это отличная идея. Кажется, он немного удивил её похвалой — он и самого себя удивил, — однако она ничего не сказала. Заметив её замешательство, Рейстлин понял, что стул для Крисании не приготовил — на всякий случай. Он щёлкнул пальцами, и один из кабинетных стульев взмыл в воздух, а затем приземлился прямо у стола со стороны девушки, не задев её. Во взгляде Крисании, обращённом на Рейстлина, читалась задумчивость. Коротко кивнув в знак благодарности и присев, она спросила: — Ты ведь любишь магию не только за то, что она делает твою жизнь более удобной? Интересный вопрос. — Магия… — Рейстлин нашёл взглядом стоявший у стены и не видный никому другому магический посох. — Любовь к ней необъяснима. Магия — это самое интересное, самое влекущее, что есть в этом тоскливом мире. Я не понимаю, зачем заниматься чем-то другим, если она существует. — Так каждый может сказать о любимом занятии, — заметила Крисания, потом она слегка склонила голову набок, продолжая вглядываться в Рейстлина. — И ты считаешь, что чёрная магия интереснее прочей? Рейстлин хохотнул — какие стремительные выводы: — А я и не знал, что ты такая любопытная. В своё время у меня были причины выбрать чёрную мантию. Но да, сейчас я считаю такую магию самой интересной, самой непредубеждённой. — И что же это означает? Давно никто проявлял к Рейстлину и его воззрениям искреннего интереса — бывало ли вообще подобное? Он поискал в интонации Крисании, в выражении её лица подвох, но не нашёл ничего подозрительного. Кажется, она действительно хотела понять. Или хотя бы узнать. — Чёрная магия не боится использовать любые средства для достижения целей. А цели бывают разными… — Рейстлин собирался привести пример из своего опыта, но Крисания опередила его. — Исцеление моего отца. Она сказала это очень тихо, и в голосе её слышны были нотки… печали? Обречённости? Рейстлину оставалось только кивнуть. — Но отец ведь действительно выздоровел? — Да. Этот поворот разговора не нравился Рейстлину: у него не было ни малейшего желания обсуждать герцога. И всё же он спросил у Крисании: — Ты переживаешь за него? И она, видимо, правильно услышала несказанное, растворившееся в воздухе: «Ты переживаешь за него после того, как он обменял тебя на своё здоровье, обманул тебя?». Крисания в ответ пожала плечами: — Я просто хотела убедиться, что всё не зря. Выходит, она верит моим словам? Но уточнять Рейстлин, конечно, не стал. Он спросил о романе, а затем они всё-таки приступили к трапезе.

***

— Мы можем повторить этот ужин, когда ты захочешь. Так сказал ей Маджере напоследок. Они засиделись допоздна — разговор уже не был таким личным, как в начале, но они детально обсудили роман, выбранный Крисанией, до того места, где она закончила чтение. Маджере тоже пришелся по нраву ироничный стиль автора, описывавшего бездумное и даже губительное соревнование двух городов. Постепенно разговор перешёл с одной книги на другую, третью — что-то читали они оба, о чём-то Маджере рассказывал Крисании, советовал интересные романы для прочтения. Очевидно, книги он любил ненамного меньше магии. Крисания никогда ни с кем не вела подобных разговоров — мама умерла раньше, чем Крисания по-настоящему оценила радости чтения, отец обычно был занят, мачеха сторонилась всех книг, кроме религиозных, учителя никогда не привносили в разговоры о литературе оттенки иронии да и скорее стремились растолковать, как мыслить правильно, подруги Крисании предпочитали вышивание и другие девичьи радости, а уж женихи… Разговоры с последними всегда выходили такими неестественными, скучными и однообразными, что Крисании хотелось убежать (и она поступала подобным образом при малейшей возможности). Мужчины, встречавшиеся ей в свете, никогда не воспринимали её всерьёз, не считали нужным вести с Крисанией интересную и занимательную беседу — а, возможно, и не умели её вести. До последних дней с Маджере она и подумать не могла, что с посторонним мужчиной может быть так приятно поговорить — тем более о книгах. А они ведь в своей беседе коснулись ещё и истории Кринна, и необходимости реформ в Палантасе. Крисания чувствовала, что знания Маджере превосходят её собственные, что его жизненный опыт гораздо обширнее, однако он не подавлял её и не стремился поучать. Он слушал её рассуждения, не перебивая, и лишь затем комментировал отдельные моменты. Он мог быть вовсе не согласен с ней, но давал развернуть свою мысль. Такой гибкости не проявлял даже отец. Это было странно. Это будоражило. Но, по наблюдениям Крисании, не только на неё разговор действовал сильно — на Маджере почему-то тоже. Наверное, ему нравилось, когда его слушали, когда ему задавали вопросы или пытались с ним спорить. Крисания видела, как загораются в его глазах огоньки, когда он подыскивал новый аргумент, как иногда в них блестят жемчужинки иронии. И лишь оказавшись в своей комнате, вне влияния мага, Крисания вдруг осознала: его неестественные глаза ни разу не испугали её в тот вечер. Да и за этой золотой кожей, за седыми волосами она чувствовала молодость. Когда Маджере увлечённо что-то рассказывал, он был даже красив… Нет. Крисания покачала головой. Такие мысли могут далеко завести. Она встала на колени и, обратившись к Паладайну, попросила его о силах, о стойкости — разговоры с магом занимательны, но она не должна незаметно покориться ему, принять его мнение по всем вопросам за истину. Он очень умный человек, обаятельный, его коснулась божья искра — пусть он наверняка считает иначе, — однако он выбрал темный, мрачный путь. Это не её дорога.

***

Ужин прошёл намного лучше, чем мог предположить Рейстлин. И он ждал повторения, о котором полагалось попросить Крисании, но на следующий день она этого не сделала. И через день… Он старался держать себя в руках, поменьше думать о девушке, в чём помогала начавшаяся работа над сывороткой истины, намёки на которую Вилениус сделал в своих записях. Исключительно интересная вещь. Да, Рейстлин много работал, старался быть с Крисанией вежливым, но не сердитым, хотя и недоумевал, почему она так упрямится. Ведь ей тоже понравилось беседовать с ним. Не могло не понравиться! Рейстлин помнил, какой открытой и оживлённой она была тогда. Наконец его терпение было вознаграждено. Через пять дней Крисания попросила его об ужине, сказав, что прочитала книгу — считала ли она это обязательным условием? — в ответ полагалось, конечно, отказать ей. Пусть тоже помучается ожиданием, однако Рейстлин не стал наказывать самого себя. А вот Даламару досталось. — Чего-то вы сегодня такой довольный, шалафи, — Даламар прищурился. — Готовитесь к свиданию? И получил пару небольших ударов молнией, потому что никакие это были не свидания. Нет. Ни в коем случае. Но за нынешним ужином последовал следующий, а буквально через день — ещё один… И в какой-то момент Рейстлин обнаружил, что теперь по вечерам всегда трапезничает с Крисанией. Никто из них не сказал бы с уверенностью, чья это была инициатива. И как так повелось, что они раз в пять-семь дней встречаются в библиотеке, где Рейстлин раз за разом помогал Крисании подобрать хорошую книгу. А ещё он прислал ей несколько новых платьев — мятно-зелёное, тёмно-синее и золотистое. Она надела каждое из них в своё время, а, первый раз придя к нему в золотистом, даже улыбнулась: «В нём я будто всё освещаю». Но Крисания не знала главного — да Рейстлин и сам себе в этом старался не признаваться — она в любом платье всё освещала. И её свет был слишком ярким. Слишком притягательным.

***

— Жизнь при храме тебе бы не понравилась, — заметил Маджере, делая небольшой глоток горячего вина с травами. Крисания не сдавалась: — Такая жизнь и не должна нравиться — это слишком легковесное слово. Там служат Паладайну. И я бы служила. — Значит, окутала бы себя белым, надёжно защитившись от мира и чувств, — он наклонился вперёд. И как их разговор, длившийся пару часов, свернул на желание Крисании стать жрицей? Возможно, она выпила слишком много вина, потому что ясная картина в голове не складывалась. И только опьянением, так не свойственным Крисании, можно было объяснить вырвавшееся у неё: — Но ты ведь окутал себя чёрным с той же целью. Маджере усмехнулся, его взгляд снова мимолётно коснулся её лица. — И когда ты стала такой дерзкой? — Может быть, я всегда была такой, а может — с тобой переобщалась, — улыбнулась Крисания, вопреки доводам разума отпив ещё немного из своего большого старинного кубка. — Лучше скажи, почему ты всегда смотришь так? Она опустила на стол руку, которой до этого — не очень-то прилично — подпирала подбородок, и только потом заметила, как близко её ладонь оказалась к ладони Маджере. Их пальцы разделяли буквально пылинки пространства. Ей пришлось силой оторвать взгляд от этой картины — золотая мужская и белая женская ладони на тёмной поверхности стола. — Ты давно заметила? — поинтересовался Маджере, отвлекая Крисанию от разгоревшегося внутреннего волнения: увидел ли он, отнимет ли руку… — Давно, но до того, как мы ужинали вместе, я думала, дело в гордыне — мол, зачем тебе долго смотреть на кухарку. Слово будто покоробило мага, но он ничего не стал говорить. Зато ответил на её вопрос: — Мои зрачки не зря имеют форму песочных часов, Крисания, я вижу, как убегает время, уходит жизнь. Если я буду долго смотреть на тебя, то ты начнёшь увядать, стареть, разлагаться прямо на моих глазах. Это зрелище портит аппетит, знаешь ли. Она пропустила мимо ушей вымученную колкость: — Но почему? — Подарок, приобретённый во время испытания. Маджере раньше уже говорил об испытании, выдержанном им. Говорил скупо, в паре слов — зачем, почему, когда (и так Крисания узнала, что он действительно ненамного старше неё: всё-таки десять лет, это не сто). Но сейчас у Крисании сжалось сердце: — Мне так жаль. Маг тут же впился в неё злобным взглядом, чего давно ни бывало, отчеканил порывисто, сердито: — Не. Надо. Меня. Жалеть. Она поспешно покачала головой: — Это не то… я просто не так подобрала слова… Рейстлин. Я сочувствую тебе — сочувствуют только равным. И Крисания накрыла ладонью его руку, ожидая, что он тут же отдёрнет её, отстраниться, может, ушлёт Крисанию прочь. Но ничего из этого не произошло. Маджере ей больше ничего не сказал, Крисания не пыталась поглаживать его ладонь, но и не отнимала своей. Она чувствовала тепло, исходящее от него, утопала в этом моменте, не пытаясь анализировать. И только следующим утром, перебирая этот странный разговор, Крисания поняла: она впервые назвала мага по имени вслух. Ей понравилось его звучание.