Обычное и невероятное

Они просидели с Карамоном несколько часов. Брат пил вино, предложенное Рейстлином. Тот же, выпив за встречу, больше не притрагивался к бокалу — слишком уж ярким было воспоминание о нём и Крисании за этим самым столом… Крисания! Как любезна она была с Карамоном, как мила и приветлива. Со мной она не проявляла такой мягкости, а тут вся расцвела. Тьфу. Это из-за внешности братца? Не смогла устоять? Карамон попробовал завести разговор о Крисании, но, поняв, что Рейстлину эта тема совсем неприятна — он ни с кем не хотел обсуждать её, — сдался и перешёл к рассказу о своих делах. Карамон собирался провести месяц-полтора в Палантасе: погулять от души с собравшимися там старыми друзьями, отовариться на большой ярмарке, попытаться наладить поставки некоторых необычных яств в Утеху. Рейстлин кивал, изредка вставляя небрежное ироническое или почти одобрительное замечание. Разговор с Карамоном был много лучше беседы с самим собой. Он издевался над ней этим вечером — мелочно мстил за её невнимание, за улыбки Карамону, за то, что она ненавидит его — Рейстлина. Ненавидит настолько, что даже старается не смотреть в его сторону, будто ей противно. Это всё было верно, но Рейстлин понимал — хотя и отдал бы многое за непонимание, — что сам довёл Крисанию до такого. Рейстлин почти с наслаждением вспомнил приступ ярости, накативший на него в лаборатории… Тогда он мог искренне считать её одну виновницей всего. Но гнев ушёл, сменившись холодным самоанализом. И, какая ирония, вопреки этому самоанализу, Рейстлин всё равно не сдержался сегодня: понимал, насколько был мерзок, но продолжал, пытаясь хотя бы так завладеть её вниманием, расковыривая собственные раны, точно вовсе не стремился к их заживлению. — Да ты, кажется, утонул в своих мыслях, — добродушно заметил Карамон. — Но я и сам уже засыпаю. Мы, наверное, засиделись за полночь. Сверившись с посохом, который показал 1:40 ночи, Рейстлин кивнул и озвучил время Карамону. Тот засмеялся: — Ну в былые годы мы и дольше порой гуляли. — Скорее вы гуляли, — беззлобно заметил Рейстлин. Карамон усмехнулся, вставая и слегка покачиваясь от этого резкого манёвра: — Звучит так, будто и ты хочешь погудеть с нашими друзьями в Палантасе. Приходи, если душа тянется. — Не хочу портить ваши запланированные приятные вечера, — всё так же ровно ответил Рейстлин. Он попрощался с Карамоном до завтра — комнату тот в башне всегда занимал одну и ту же, так что провожать его не требовалось, — напоследок брат пожелал ему хороших снов. Какая роскошь! По правде говоря, Рейстлину вовсе не хотелось спать. Во сне Такхизис ещё легче увидит все его уязвимости. Его главную уязвимость. И Рейстлин взял в руки одну из отобранных в библиотеке книг, касавшихся различных вариаций заклинания правдивости — очень ненадёжного по сути своей. Они с Даламаром надеялись, что в одном из томов отыщется подсказка, которая поможет продлить эффект зелья — действенного, но слишком быстро теряющего силу. Именно Даламар его и отвлёк спустя примерно полчаса. Вопреки обыкновению материализовался прямо в кабинете Рейстлина. Тот открыл рот, чтобы отчитать ученика за неслыханную наглость, но Даламар сразу же заговорил: — Шалафи! — звучал он очень взволнованно. — Я только что вернулся в башню, и дверь доложила мне о происшествии. Рейстлин кивнул, позволяя ему продолжить. — Крисания сбежала. — Что?! Даламар суетливо, совсем не в своей манере замахал руками: — Уверяю вас, я тут ни причём, шалафи. Она сама сбежала этой ночью. Клянусь! Рейстлин поднялся, почти отбросив книгу: — Почему дверь не доложила мне раньше? — Она часто видела Крисанию в башне и уяснила для себя так, что та может входить и выходить. Рейстлин выругался, а затем велел Даламару: — Отчитай дверь и объясни ей, что… В общем я сам с ней поговорю в ближайшее время насчёт Крисании. Даламар кивнул, явно успокоенный тем, что Рейстлин не стал его подозревать в причастности к бегству девушки. Но маг действительно не верил в виновность ученика. Их прошлый разговор на эту тему был исчерпывающим — для установившихся между ним и Даламаром отношений, — да и угрозу ученик мимо ушей явно не пропустил. Размышляя так, Рейстлин вслед за Даламаром покинул кабинет, только оказался он в комнате Крисании. Найти её — вот что было самым важным. У Рейстлина не возникало сомнений насчёт причины её бегства: она не могла больше выносить его общество и своё положение в башне. И Рейстлин бы не смог. Страшила вероятность того, что Крисания дошла до Шойкановой рощи… Он взял в руки одно из платьев, которые она, конечно же, оставила в башне и освободил разум. Заклинание поиска требовало сосредоточенности. Думать можно было только о Крисании, но не о её возможной пугающей участи. В голову пришло его первое воспоминание о ней, а дальше потянулись и другие — красивая, холодная, решительная, наивная, дерзкая, умная, мягкая, даже нежная. Платье в его руках на мгновение блеснуло синим: связь установилась, теперь Рейстлин мог перенестись к ней. И он не медлил ни секунды — через мгновение он уже находился среди деревьев, чьи безлиственные, запутанные кроны заслоняли небо. Прежде чем увидеть её, маг услышал: «Рейстлин». Тихо. Отчаянно. Она звала его, и он в два шага оказался рядом. Представшая перед Рейстлином картина пронзила его холодом, сердце пропустило удар: деревья приподняли Крисанию над землёй, руки и ноги её были разведены, а шею уже почти обвила ещё одна ветка. — Прочь! — зарычал он, сжимая посох и движением руки отсекая ветку. Деревья зароптали, зашумели. Они отпустили Крисанию, и та упала ему в руки. Осторожно Рейстлин опустился на одно колено, придерживая её, прислушиваясь к дыханию — рваному, тихому, но очевидному. Ему и самому стало чуть легче дышать теперь, когда Крисания покоилась в его объятиях. Но какой же холодной она была, точно изо льда выкованной! Как же так сбежала в марте, известном своими обманчиво тёплыми, а на самом деле суровыми ночами, и не позаботилась о том, чтобы одеться потеплее. Но он отогреет её. Он проверит, не нанесли ли ей деревья серьёзных травм, и если что-то случилось… Тем временем роща рокотала, чувствуя недовольство своего хозяина. Деревья явно не понимали, в чём именно была их ошибка: у Крисании не имелось оберега для свободного прохода. Они просто выполняли свой долг. Требовалось объяснить. — Это Крисания Таринская. Она моя… Моя. Ей нельзя причинять вред. Никогда. И коснулся холодного лба Крисании губами, подтверждая свои слова. Извинения деревьев были не слишком жаркими — они всё ещё чувствовали свою правоту. Да и ладно. Рейстлина роща сейчас мало волновала. Он прижал Крисанию к себе и перенёсся в башню — ей требовалось тепло.

***

Решение переместить Крисанию в свою спальню и уложить на свою кровать вряд ли можно было назвать хорошим. Но Рейстлин в последнее время вообще редко принимал удачные решения. Он заботливо накрыл Крисанию одеялом, а затем принялся за диагностику с помощью чар. К счастью, как он и подозревал, никаких внутренних повреждений не было. Деревья сильно поцарапали ей ноги, руки и даже лицо не пожалели, однако всё это решалось. Рейстлин наложил очищающее заклинание на кожу Крисании, чувствуя, как подкрадывается к горлу кашель — слишком много магии за такой короткий промежуток времени, — но смог почти невероятным образом подавить его. Не до того было. Он взял в руки склянку с заживляющей мазью и принялся обрабатывать лицо Крисании. В неровном свете свечей золотые пальцы снова и снова касались белых щёк, лба, носа... Она отогревалась постепенно. Рейстлин чувствовал лёгкую прохладу и нежность её кожи. Когда он перешёл к рукам, то со стыдом понял, что эти простые манипуляции возбудили его. Как низменно, как противно. Рейстлин предчувствовал, что нарастающий в нём жар лишь усилится, пока он будет обрабатывать руки и ноги Крисании. Но мазь требовалось нанести скорее для лучшего эффекта, а просить об этом Даламара… Нет, никогда. И её кожа снова оказалась под пальцами Рейстлина. Сладкая, утончённая пытка. Он хотел бы прикоснуться губами к её ладони, к изгибу локтя, языком очертить путь вверх от ложбинки под её коленкой до… Нет. О таком точно думать нельзя. Он постарался переключиться. Вспоминал самые мерзкие опыты, которые ему доводилось проводить. Или внезапные эротические откровения Вилениуса, которыми, к несчастью, изобиловали дневники. Нет. Эротические — не то. Всё не то. Завершив свою неожиданно трудную работу и снова укутав Крисанию одеялом, Рейстлин отошёл от кровати и позволил себе развалиться в кресле. Он закрыл глаза на мгновение и пред внутренним взором всплыла та ужасная картина: Крисания беспомощная, её могли задушить… Если бы она умерла. Комок застрял у Рейстлина в горле. Всё возбуждение мгновенно исчезло, точно его и не было. Это он не объяснил Крисании, что Шойканова роща таит в себе единственный путь в Палантас и что идти туда без метки Рейстлина — чистейшее самоубийство. И это он довёл Крисанию до побега среди ночи в тонком платье… Она хоть еды с собой взяла? Рейстлин прикусил губу. Как много всего он чувствовал сейчас! И злобу на самого себя, и всё ещё не улетучившийся полностью страх за Крисанию, и что-то иное, неназываемое, но важное… «Она моя». Так он сказал стражам рощи. Но хоть у него и имелся контракт, подтверждающий это, Рейстлин знал: Крисания не принадлежала ему по-настоящему. С недавнего времени она ненавидела и презирала его. Он и не подозревал раньше, что от чьей-то холодности может быть так больно. И что хуже всего: он прекрасно помнил то время, когда между ними был хрупкий, приятный, гармоничный мир. И Рейстлин чувствовал себя счастливым… Теперь же о счастье речи не шло. Но, кажется, возможность потерять её подтолкнула его к краю — к невозможному, неосуществимому желанию обладать ей. Её телом. Её душой. Забывшись, Рейстлин хохотнул, — что за жалкие у него мечты, в какой капкан он сам себя загнал! — но потом быстро умолк и осторожно подошёл к Крисании. Она спала — вполне мирно и спокойно. Она позвала меня в роще. Я был нужен ей и, может быть… Но мысль была слишком сладкой, слишком обманчивой, чтобы её додумывать. Рейстлин запретил себе. Он аккуратно подхватил Крисанию на руки и перенёсся с ней в её комнату. Уложив девушку на кровать, он порадовался, что спустил вниз и одеяло. То, которым обычно укрывалась Крисания никуда не годилось. Вообще её комната — почти каморка, такая мрачная, совсем не подходила Крисании. Рейстлин сделал мысленную пометку, а затем последний раз взглянув на Крисанию, вернулся к себе.

***

Проснувшись, Крисания привычно потянулась и собралась начать свой обычный для башни день… Как вдруг замерла. Пронеслись перед глазами события вчерашнего вечера. Ночи. Как самоуверенно она шла по тропинке, воображая впереди свободу и совсем новую жизнь, как вольно мечтала, гордясь собой. Но дальше её ждала только пугающая роща — вроде бы сначала Крисания не почувствовала ничего особенного, однако чуть позже стало очень холодно, а воздух наполнился голосами — чужим, потусторонним шёпотом. Обернувшись, она поняла, что деревья за ней сомкнулись плотно и возвратиться не получится. Да и не хотела она возвращаться, памятуя о неминуемом гневе мага… Но деревья подкрадывались к ней всё ближе и ближе, за ними Крисания различала пугающие тени. Не выдержав, она сорвалась с места и побежала вперёд, но вскоре упала, а корни опутали её ноги, потянули на себя. Она кричала отчаянно, пыталась уцепиться за землю, за траву, в ужасе звала на помощь Паладайна, маму, но, конечно, они не могли её спасти. Когда деревья подняли её вверх, то Крисания попыталась найти надежду в лоскутке неба над головой, но его совсем не было видно. А ветки деревьев, обвитые вокруг её рук и ног, всё сжимались, холодный ночной воздух тоже будто бы впивался в кожу, причиняя страдания. И тут к её шее потянулась ветка. Так вот как я умру. Она не хотела. Сколько раз она представляла себе воссоединение с мамой в царстве Паладайна, но сейчас, столкнувшись с угрозой смерти лицом к лицу, осознала, как же хочется жить. И последний отчаянный вздох — мольба, жалкая, но сердечная, была направлена к нему. Потому что Крисания почувствовала, вопреки всему, произошедшему между ними, только Рейстлин может её спасти. И он… спас? Ведь сейчас Крисания лежала в своей постели и, кстати, укрытая не принадлежащим ей одеялом отличного качества. Да, получается, пришёл за ней, спас. Но где он? Почему ещё не появился в её комнате, чтобы накричать, наказать, облить холодом и накормить ядовитыми замечаниями? Крисания ждала, прислушиваясь к тишине башни, но ничего не происходило. Наконец это бессмысленное занятие — если можно было его так назвать — ей надоело. Крисания повернула голову и увидела на тумбочке записку. «Крисания! Надеюсь, сейчас тебе уже лучше. Сегодня не работай. Как только ты положишь записку на тумбочку, там появится еда. Обед и ужин у тебя тоже будут. Рейстлин». — О… — удивлённо проговорила Крисания, записка была такой мягкой и для Рейстлина, каким она знала его в последнее время, весьма заботливой. Она положила бумагу на тумбочку, и на той действительно появились несколько тарелок — луковый суп, ломти мяса и хлеба, виноград. В чайнике Крисания различила заваренный травяной сбор. Вот это трапеза! Давно у неё таких не было. Интересно, кто всё это приготовил? Она терялась в догадках, ни одна из которых не казалась правдоподобной. Впрочем, есть действительно хотелось. И всё ещё не понимая, как именно трактовать поступки мага, Крисания приступила к еде.

***

В тот день Рейстлин так и не появился. Записок тоже больше не писал, но еду, как и обещал, отправил — всё было очень вкусно. Кажется, он решил объявить мировую. Крисании хотелось поблагодарить его за заботу, но пришлось подождать. Кажется, события в роще действительно вымотали её. Между трапезами она преимущественно дремала, не найдя в себе сил даже для молитв. Но этот ленивый день прошёл и начался следующий с его привычными обязанностями. Крисания чувствовала себя довольно бодрой. Она вполне удачно сделала кашу и в тарелке Рейстлина, поддавшись внезапному порыву, даже украсила её ягодами. Мысли о всё надвигающейся встрече с ним были волнующими… Он спас её. Он проявил терпение и заботу. Но что будет дальше? Каким он окажется сегодня? Пальцы Крисании немного подрагивали, когда она несла поднос наверх. — Доброе утро, — поздоровалась Крисания, входя. Рейстлин тоже поздоровался с ней и с удивлением посмотрел на ягоды черники в своей тарелке. — Подумала, так красивее, — объяснила Крисания. И тут произошло нечто совсем странное: Рейстлин не отпустил ироническое замечание, не проигнорировал её вовсе, а улыбнулся! Не очень широко, конечно, но вполне очевидно. И эта улыбка, искренняя, даже нежная, так шла ему, что Крисании стало больно. Какой же он на самом деле? Чего от него ждать? Она запуталась и устала… Видимо, скрыть свои эмоции за натренированной ещё в герцогском доме холодностью ей не удалось. Улыбка Рейстлина погасла, истаяв, как мимолётное видение, он спросил Крисанию с неподдельной тревогой в голосе: — Тебе плохо? — добавил поспешно. — Ты могла остаться в кровати сегодня. Крисания покачала головой, с ужасом понимая, что сейчас расплачется. Нет — нельзя, не сейчас. Но, видимо, груз пережитого был слишком велик, видимо, она переоценила свои силы. Крисания разрыдалась и тут же, закрыв лицо руками, попыталась сбежать из комнаты. Она споткнулась — кажется, о собственную ногу — и почувствовала, как её подхватили, прижали к себе. — Крисания, — повторил Рейстлин испуганно. — Что такое? Не сразу она смогла что-то ответить, но тепло его тела, ладони, поглаживающие её плечи и спину, дарили успокоение. — Рейстлин, — наконец выдавила она из себя. — Я запуталась. — В чём? — его голос звучал уже сдержаннее, спокойнее, но при том вполне дружелюбно. — В тебе, — призналась Крисания, не находя в себе сил посмотреть ему в глаза. — Ты то очень злишься на меня, то холоден, то издеваешься, а потом вдруг — спасаешь и ведёшь себя так… как раньше. Ты понимаешь. Я устала быть твоей игрушкой. Я… всё гадала, чего ждать от тебя, как ты отреагируешь, будешь ли ты снова жесток со мной. А ты вдруг улыбаешься… — Я понимаю, — спустя некоторое время сказал Рейстлин, продолжая обнимать её. — Посмотри на меня, пожалуйста. Она не сразу выполнила его просьбу — слёзы остановились, но лицо наверняка было заплаканным и некрасивым. Посмотрев же на Рейстлина, обнаружила, что тот серьёзен и, кажется, чуть более взволнован, чем хотел показать. — Я нечасто такое говорю, но… — на короткий миг их взгляды встретились. — Прости меня. Я действительно был жесток с тобой, особенно… Крисания кивнула, понимая, что он имеет в виду свою необоснованную демонстрацию силы перед Карамоном. Тем временем Рейстлин вздохнул, точно решаясь на нечто, ещё более сложное. — Я хочу вернуть наши совместные ужины и беседы, если ты не слишком сильно ненавидишь меня. Я постараюсь вести себя более... спокойно. Я… не хочу, чтобы ты меня боялась. Это было куда откровеннее, чем ожидала Крисания. На душе стало легче. Она чувствовала — Рейстлин не обманывает её. И ей хотелось ответить ему тем же. — Я не испытываю к тебе ненависти, — призналась она и, кажется, Рейстлин стал чуть менее напряжённым. Они всё ещё стояли в обнимку, хотя этому уже не было никакого оправдания. Однако Крисания не желала отступать первой. Она продолжила: — Мне непросто принять твой… — она замешкалась, подбирая слова, и, кажется, всё равно промахнулась с формулировкой. — Образ жизни, но я ценю то, что ты не обманываешь меня и не притворяешься кем-то другим. И я благодарна тебе за спасение: я бы умерла, если бы не ты. Кажется, Рейстлин хотел сказать что-то, но не стал. — Я бы тоже хотела вернуться к тому, как мы жили раньше, — слегка улыбнулась Крисания. — И если ты действительно не станешь больше так меняться в своём отношении ко мне, то я обещаю больше не сбегать. Задумчивость читалась в глазах мага. Он слегка коснулся рукой волос Крисании, прежде чем отступить, разрывая тёплые объятия. — Хорошо, — сказал Рейстлин. — Договорились. И позже, обдумывая этот разговор — радуясь ему, хоть и стыдясь его причины, своей слабости, — Крисания чувствовала, что Рейстлин сказал не всё. Возможно, и она не сказала.