Обычное и невероятное

Жизнь в башне постепенно входила в новое-старое русло: совместные ужины с Крисанией, порой — встречи в библиотеке, много работы с Даламаром, редкие заказы от тех, кто видел в чёрной магии своё единственное спасение или же эффективное средство решения проблем… Всё это почти устраивало Рейстлина. Если бы не сны. Теперь в них всегда была Крисания. В одних — деревья Шойкановой рощи душили её, буквально разрывали на части прямо у Рейстлина на глазах. В других же — Рейстлин целовал девушку, ласкал её, и она отвечала взаимностью, шептала нежности, запускала пальцы в его волосы и притягивала к себе. Рейстлин не знал, какие сны хуже. Порой в видениях появлялась Такхизис, вставляла гадкие комментарии и ехидно интересовалась: «А наша дева знает, что ты сохнешь по ней? Может, уже перестанешь играть в рыцаря и возьмёшь своё силой?». Ответом ей было молчание, потому что… Рейстлин никем не притворялся, ни в кого не играл. Он просто жил и позволял себе открыто наслаждаться тем светом, который постепенно всё больше разгорался в Крисании. Что это был за свет? Маг думал: так на неё влияет доброе отношение. Первый их ужин после всего произошедшего получился немного неловким. Рейстлин, поражённый и её утренними слезами, и тем, как этот взрыв эмоций на него подействовал — он хотел утешить её, он почувствовал себя счастливым, когда она успокоилась в его объятиях, он подарил ей ту искренность, которую и не подозревал в своём сердце, — старался быть нейтрально вежливым. Он немного опасался того, на что был способен рядом с Крисанией. Она же, видимо, стыдилась тех слёз, которые пролила в его присутствии. Но пару вечеров спустя неловкость сгладилась. Крисания взялась за новую, но уже прочитанную Рейстлином книгу, и всё снова стало нормально. Наверное. От предложения сменить комнату Крисания отказалась. «Я уже привыкла к своей… Но, — тень смущения легла на её лицо. — Если бы я могла изредка пользоваться купальней, то была бы очень благодарна тебе». И он разрешил, конечно, предложив ей пользоваться самой лучшей купальней — его личной. Крисания сначала возражала, но слова о том, что в ещё одной давно живут случайно выведенные им особенно большие пауки, а третья принадлежит Даламару, и вряд ли он захочет делиться удобствами, убедили девушку. Теперь она предупреждала Рейстлина о своём намерении воспользоваться купальней во избежание неприличных ситуаций. Но уже одна мысль о Крисании в его купальне была… неприличной. Будоражащей. Вчера она снова приходила мыться, и Рейстлин столкнулся с ней, разгорячённой, у двери своей спальни — купальня была у него за стенкой, — маленькая капелька воды, блеснувшая в её декольте, долго не давала ему покоя той ночью. Только не думай об этом сейчас. Крисания как раз принесла ему завтрак, поздоровалась, улыбнулась. И ответив на её приветствие, Рейстлин вздохнул про себя. Как же я жаден! Ещё недавно был уверен в её ненависти и презрении, страдал, а узнав, что её сердце свободно от этих чувств, захотел большего, гораздо большего. Но она никогда меня не захочет. Наверное, те долгие объятия, на которые Рейстлин решился лишь из-за её слёз, так и останутся моментом наивысшей телесной близости между ними. — Что-то не так? — спросила Крисания с лёгкой тревогой в голосе. Видимо, мысли отразились на его лице. Проклятье. — Нет… думал о том, что весна набирает силу. — И тебя это расстраивает? — на этот раз по губам Крисании скользнула улыбка. Она явно поняла, что его не терзают серьёзные тревоги. И, вероятно, решила, что на ней моё настроение не скажется. Всё ещё не доверяет мне, боится. На этот раз Рейстлин совладал с собой и отшутился: — Конечно. Я же злобный чёрный маг, я хочу, чтобы в мире всегда было холодно и мрачно. Крисания покачала головой: — Будешь королём стужи, значит? — и вернулась к нейтральному, лишённому смешинки тону. — Да, я тоже поняла по воздуху, что апрель набирает силу. Какое сегодня число? — 15-е, — ответил Рейстлин и после долгого молчания, уже почти доев кашу, спросил. — По воздуху? Ты выходишь на прогулки? Вообще-то возможность того, что она выходит из башни без ведома Рейстлина, была полностью исключена: на следующий день после бегства и возвращения Крисании дверь получила строгий приказ — выпускать Крисанию беспрепятственно, но всякий раз немедленно сообщать об её уходе Рейстлину. Он даже укрепил магическую связь между собой и дверью, что раньше считал излишним. — Да, — подтвердила Крисания. — Мне же нужно носить воду из колодца. Ей пришлось объяснить Рейстлину, о каком именно колодце шла речь. Она с удивлением посмотрела на мага, когда тот продемонстрировал своё незнание. Но он и правда совершенно забыл об этой площадке, так как ни попасть с неё в башню со злым умыслом, ни сбежать из башни было нельзя. Он вспомнил теперь, что давным-давно наложил нужные, не поддающиеся бегу времени чары, и вычеркнул этот момент из памяти. К тому же кухней долгие годы заведовал Даламар. Позже, в те часы, когда, как знал Рейстлин, Крисания спала, он посетил эту самую площадку. Какая убогость… Взгляд его задержался на колодце. Так вот, где Крисания добывает воду. Он никогда не думал об этом раньше — и он, и Даламар владели чарами, заменяющими всякие колодцы. Именно заклинанием для получения воды Рейстлин и воспользовался, когда ему потребовалось приготовить еду для Крисании и себя. А она, значит, таскала воду. Рейстлин обругал себя идиотом. Что же он подумывал преподнести Крисании один подарок, но, кажется, получится сразу два.

***

На следующий день произошло два, удививших Крисанию события. Для начала она обнаружила, что в ведре, с которым она обычно ходила к колодцу, была вода. Но что самое интересное — когда Крисания её использовала, ведро наполнилось вновь само собой. Мысль о поступке Рейстлина окутала её теплом. После их примирения он стал так открыто проявлять заботу, он, кажется, действительно хотел стать её другом… В этой мысли — в сущности приятной — было что-то неправильное, царапающее. Мог ли тот, кому её продали, превратиться в её близкого человека — друга? Можно ли вообще дружить с тем, кто не скрывает своей причастности ко злу? Крисания не знала. И был ещё третий — возможно, самый худший — вопрос: что если она сама чувствует к Рейстлину нечто, не совсем дружеское? Нечто тёмное и пугающее? С тех пор, как он обнял её, утешая, Крисания запомнила его запах — немного мускусный, приятный. И ночью, когда Крисанию больше не спасала ясность солнечного света, она могла признаться себе в том, что хотела снова вдохнуть этот запах. Хотела объятий мага, хотела коснуться его до боли красивого лица… Это было грешно думать так о мужчине, который не был даже искателем её руки, не то, что женихом или мужем. А уж тем более думать так о Рейстлине — нет, нельзя. Ни в коем случае. И Крисания молилась то Паладайну, то матери в надежде избавиться от этого наваждения. Порой она даже старалась вспомнить Рейстлина в гневе, перебирала все обидные слова, думала о несчастном пленнике… Но всё это помогало лишь ненадолго, ведь сейчас Рейстлин был с ней и вежлив, и добр. Он даже рассказал ей однажды, что для продолжения экспериментов с зельем правды нанял испытуемого. «— И кто-то согласился обнажить перед тобой и Даламаром душу ради денег? Услышанное казалось Крисании каким-то грязным, нелепым. Рейстлин одарил её взглядом, значение которого она так и не разгадала — тёплым, со смешинкой и щепоткой чего-то ещё. — Деньги имеют гораздо большую ценность, чем ты привыкла думать. Крисания покачала головой: — Деньги — это средство для получения желаемого, разве нет? На этот раз Рейстлин усмехнулся: — Вот ты и ответила на свой вопрос. Наш испытуемый жаден, как и всякий человек. Крисания хотела возразить, но не стала… Ещё недавно она не считала себя особо жадной, но теперь то, что она испытывала к Рейстлину, напоминало ей и жажду, и стремление. И жадность, наверное, тоже. Ведь это было тёмное и неправильное чувство».

***

Второй дар Рейстлина в этот день оказался ещё более неожиданным и щедрым. После завтрака, где Крисания поблагодарила его за помощь с водой, — он слабо улыбнулся, вроде бы и довольный похвалой, но, очевидно, не считая свой поступок таким уж важным, — Рейстлин вдруг изменился в лице. Она ещё не видела его таким: что-то задорное, почти мальчишеское промелькнуло в его взгляде, выгнуло губы в загадочной полуулыбке. — Потом разберёшься с посудой, Крисания. Пойдём со мной, — сказал он. Крисания не стала спрашивать, куда он её ведёт — судя по всему, он не собирался ей говорить. Более того, Рейстлин не направился к двери, а оказался у Крисании за спиной, закрыл ей глаза ладонями и перенёс… Это были сладкие, мучительные мгновения — снова прикосновения мага, невесомые, снова его запах, к которому добавлялся и лёгкий аромат каши, что только умилило Крисанию. Но после того, как они оказались в месте назначения, девушку окружили совсем другие запахи — яркие, цветочные, а ещё они точно теперь были на улице: Крисания ощущала прикосновения ветра к коже. Свежий воздух приятно холодил. — Смотри, — напомнил о себе Рейстлин и отошёл, позволяя ей оглядеться. Крисания моргнула пару раз, а затем послушалась мага. Как она уже догадалась по запахам, они оказались в саду — большом и, видимо, волшебном, потому что всё здесь цвело: красные, фиолетовые, белые и жёлтые розы; нежные лилии; тюльпаны всех возможных оттенков… Крисания подошла поближе к одной из клумб — на ней росли необычные чёрные цветы с белой серединкой, они пахли так завораживающе. Интересно, как называются? Крисания о подобных и не слышала. — Где мы? — спросила Крисания, оборачиваясь к Рейстлину. Среди буйства красок — зелёного, смешанного со всевозможными цветами, — он казался особенно, хоть и неестественно красив. В лучах солнца его лицо и руки сияли золотом, волосы же наоборот — точно серебрились. Чёрная мантия, которая сейчас не выглядела предзнаменованием чего-то жуткого, делала образ ещё более необычным. — Мы в саду, который разбил один из моих предшественников — он напитал своё творение такой силой, что сад не подвластен ни погодным изменениям, ни времени. Здесь всегда будет так. — То есть эти цветы не растут? Рейстлин кивнул: — В обычном смысле не растут, как, впрочем, и сорная трава. Но если ты сорвёшь один цветок, то за сутки на его месте появится другой. — Удивительно, — Крисания снова огляделась, точно впитывая в себя краски и запахи. — И красиво. — Это теперь твой сад, — сказал Рейстлин так просто, будто говорил что-то вроде: «Каша сегодня слишком сладкая». Крисания сделала шаг к магу и переспросила — ей показалось, она не так его расслышала, не так поняла. Не мог же он действительно подарить ей сад?! Рейстлин в ответ повторил уже сказанное и нарочито нахмурился: — Я думал, что говорю достаточно отчётливо. Или у тебя начались проблемы со слухом? Это от стресса? Не самая его удачная подколка. Крисания широко улыбнулась, но желание обнять Рейстлина за такой подарок всё же в себе подавила: — Спасибо, спасибо большое! Я не ожидала… разве я могу принять… Где он вообще находится? Я могу приходить сюда в любое время? Ну… то есть в моё свободное время, верно? Рейстлин заверил Крисанию, что она просто обязана принять его подарок. На её благодарность маг отреагировал сдержанно, но по блеску его глаз Крисания поняла: он рассчитывал именно на такую реакцию. Рейстлин объяснил, что сад прилегал к башне, но увидеть его и тем более зайти мог только тот, кому хозяин башни даст разрешение. И да, Крисания могла приходить в сад, когда угодно. Снова поблагодарив, она, разгорячённая такой радостью, потянула Рейстлина к клумбе с впечатлившими её цветами: — Я не знаю таких — чёрно-белых. Что это за цветок? — Это Петуния, выведенная лично Конрадом — так звали создателя сада. Ты можешь найти его труды в библиотеке. — Спасибо, — в который раз поблагодарила Крисания, а потом, наклонившись, аккуратно сорвала цветок. Глазами спросила: «Ничего же?». Рейстлин кивнул — он стоял так близко, но не касался Крисании. Она же чувствовала себя опьянённой его щедростью, его стремлением порадовать её, цветы, которыми были усыпаны клумбы лишь добавляли в воздух дурмана. И Крисания решилась на маленькое безумство раз уж объятия она себе не позволила. Она потянулась к Рейстлину и вставила чёрный с белой серединкой цветок ему за ухо — в серебристых волосах тот смотрелся особенно элегантно. Маг явно был удивлён её поступком, но цветок вынимать не стал, посмотрел на Крисанию с несвойственной ему игривостью и поинтересовался: — И что же, мне идёт? — Очень, — ответила она честно. Они больше не обменялись ни словом и по-прежнему просто стояли рядом, не прикасаясь друг к другу, но сердце Крисании разрывалось от счастья, значения которого она и сама не осознавала.

***

Радовать Крисанию, слушать её благодарности, ловить на себе особенно тёплые и нежные взгляды… Всё это приносило радость. А ведь он всего лишь отдал ей сад, в котором не нуждался ни он, ни Даламар. Рейстлин сидел в своём кабинете и крутил в руках небольшой дар от Крисании — чёрный цветок с белой серёдкой. Сплёл же Конрад нечто столь противоположное. Сама текстура цветка была необычной: чёрные лепестки более мясистые, будто тяжёлые, белые — тонкие, нежные, просвечивающие даже. Может, это и не Петунья вовсе, а какой-то совершенно особенный сорт. Рейстлин вспомнил подходящее заклинание и сделал цветок неувядающим даже здесь — без почвы и воды. Затем маг положил его в ящик стола и постарался вернуться к своим занятиям. У него ведь было полно дел, верно?

***

Он так привык к улыбкам Крисании в последнее время, что, увидев через несколько дней её спокойное, отстранённое выражение лица, ощутил неприятное, колющее волнение. Почему? Она подала ему завтрак, но он не спешил есть. — Что-то случилось? — Сейчас ничего, — Крисания вздохнула, а потом, видимо, убедившись в его подлинном интересе, призналась. — На днях годовщина маминой смерти. Мне всегда грустно в такие дни. — Можешь не работать сегодня, — предложил Рейстлин. Крисания тут же замахала руками: — Нет-нет! Я же не для этого… Мамы уже восемь лет как нет. Я привыкла и вполне могу работать. Рейстлин не стал настаивать, только кивнул. Выходит, Крисания потеряла мать в возрасте более раннем, чем сам Рейстлин. Но говорить о том, что он не понаслышке знает о такой трагедии, маг не собирался. По крайней мере, не сейчас. Ему вспомнились потемневшие, лихорадочные глаза матери за несколько дней до её смерти. Такхизис увлекла Розамун за собой. Вероятно, мать Крисании постигла совсем другая смерть, не связанная с магией, иначе бы девушка ещё нетерпимее относилась ко всякому колдовству. Их разговор на сложную тему возобновился через несколько дней в библиотеке. Крисания снова подбирала для себя книгу — художественную к тем трудам Конрада, которые она уже взяла, — они обсуждали истории, волновавшие их в детстве, и Рейстлин случайно упомянул мать. — Она читала нам с Карамоном, когда находила силы. Но Карамон быстро засыпал, так что я предпочитал думать, будто она читает только мне, — признался Рейстлин. — Твои родители живы? — спросила Крисания, явно заинтересованная темой, которую маг обычно обходил в их беседах. — Нет. Их давно не стало, — Рейстлин не стал вдаваться в детали. Смерть отца осталась смутным воспоминанием — впрочем, как и сам отец, который вечно пребывал в заботах и уделял сыновьям мало внимания, особенно хилому Рейстлину. Возможно, тот и вовсе не надеялся, что младший сын выживет, не хотел тратить на него те немногие силы, что ещё оставались на семью. Рейстлин никогда не грустил по нему, но и не винил за подобное отношение. Так, размышлял пару раз в жизни: а чтобы сказал его отец-дровосек, не умевший читать, о том, с чем ассоциируется теперь фамилия Маджере? Немногие думали о былых подвигах Карамона, чаще вспоминали Рейстлина, его большую тёмную силу, его неоднозначные деяния. А главное — исходившую от него опасность. Наверное, отец был бы шокирован и отрёкся бы от такого сына. Вот мать… поняла бы, приняла. И дело не в её собственных делах с чёрной магией, а в том, что сердце её всегда оставалось открытым для Рейстлина. И после тех редких ночей, когда мама снилась ему, Рейстлин чувствовал себя особенно разбитым, снова ощущая острую, ни с чем не сравнимую потерю. Но рассказать о таком Крисании Рейстлин не мог — слишком уж откровенно. Спросил вместо этого: — Какой была твоя мать? Ты на неё похожа? Он чувствовал, что Крисания ответит, не сочтёт вопрос слишком личным или неуместным. Так и вышло. Отвлёкшись от поисков книги и слегка облокотившись на стеллаж, она рассказывала о первой герцогине Таринской, и Рейстлин вскоре понял, что, хотя Крисания и хорошо относилась к мачехе, свою мать она считала единственной настоящей герцогиней. Самой достойной, милосердной, честной и красивой. — Я не так хороша, как она, — призналась Крисания, опустив взгляд к носкам своих туфель. — Пожалуй, она лучше меня во всём. Но я не жалею об этом. Рейстлин покачал головой: — Думаю, ты ошибаешься. — Нет, — возразила Крисания, взглянув на мага, смятение отразилось в её красивых серых глазах. — Нет, она бы не стала… Крисания не договорила фразу до конца, но Рейстлин и без того всё понял. Давно не навещавшая его злоба затопила сердце, и он продолжил за девушку: — Не стала бы сближаться с таким злодеем, как я, верно? — Крисания не поспешила оспорить его предположение, убедив в правдивости догадки. — Ну, её, вероятно, и не продавали какому-нибудь мерзавцу… если, конечно, не считать твоего отца. Слишком жестоко. Он понял это, как только ранящие слова слетели с его губ. Но ведь её отец действительно был подлецом! — Да, он меня продал, а ты купил, — холодно ответила Крисания, сделав шаг к нему. — И разве не ты просил меня не забывать о том, кто ты такой? Видеть именно тебя, а не иллюзию. Кажется, и она разозлилась, но походила больше на синее безжалостное, холодное пламя, чем на то горячее красное, которым обычно пылал Рейстлин. Он хохотнул — как хорошо она всё уяснила. И правда — синий огонь, сводящий жертву с ума. Не понимает сама, сколь сильное влияние оказывает на меня, какую боль причиняет, как манит и отталкивает одновременно. И как я хочу, чтобы она принадлежала лишь мне, забыв всё и всех. — И я вижу, — продолжила Крисания, сделав короткий вдох и незаметно оказавшись ещё ближе. — Я вижу, что ты стараешься быть добрым со мной, вижу твою щедрость, хотя и не совсем понимаю её причины. Но я знаю также, что ты умеешь причинять боль, что ты можешь быть даже жестоким и гадким. Он скривился: значит, считает его уродом… Кто бы сомневался. В глазах Крисании промелькнуло понимание, с её губ сорвался мрачный смешок: — Я не имела в виду твоё лицо, Рейстлин, — внезапно её рука коснулась его щеки. — Только твой невыносимый характер. Скажи, почему ты считаешь необходимым напомнить о том, что отец предал меня, а я всего лишь твоя собственность? Голос Крисании прозвучал отчаянно, а выражение лица смягчилось. Она всё ещё ласкала лицо Рейстлина пальцами — очевидно, и её покинула кратковременная вспышка гнева. Если бы он ещё мог ей ответить. Рейстлин не хотел блеять что-то жалкое и лживое вроде: «Я не хотел». Нет, не то, чтобы он всё это время поджидал случая ввернуть злобное замечание, но он и не раскаивался в сказанном. Сердце герцога очевидно было чёрным, а Крисания хотя бы по контракту принадлежала Рейстлину. И его утешало то, что формально он имел на неё права. Он понимал, конечно: единственным по-настоящему ценным подарком для Крисании стала бы свобода, а не новые платья, возможность ходить в купальню, самонаполняющееся водой ведро или даже сад. Но это было выше его сил — Рейстлин не находил в себе столько благородства и самоотверженности. С ними у него всегда было туго. Молчание затянулось, стало вязким и заполнило комнату. В этой тишине не было ничего уютного. Рейстлин всё ещё чувствовал на себе взгляд Крисании, её пальцы приятно холодили щёку. И он, пренебрегая её вопросом, спросил: — Так ты не считаешь моё лицо гадким? Он постарался задать этот вопрос как можно легче, будто ему и дела никакого нет до её оценки, будто он просто решил перевести тему. Не сработало, конечно. — Если я отвечу честно, ты сделаешь так же? — поинтересовалась Крисания, к недовольству Рейстлина убирая руку с его щеки. — Ответишь на вопрос, который проигнорировал? Но Рейстлин никогда не был настолько смелым и безрассудным. Ведь правда звучала бы так: «Мне нравится, что ты принадлежишь мне хотя бы так. И я не хочу, чтобы ты об этом забывала — как и о том, что твой отец-мерзавец никогда не примет тебя домой». Маг отрицательно покачал головой: — Нет. Забудь. И он направился к выходу из библиотеки. Уже у дверей его догнало звонкое, точно вырвавшееся из самого сердца Крисании: — Я считаю тебя красивым, Рейстлин Маджере! И не боюсь признаться в этом. Он ушёл, не обернувшись.