Цвет твоих глаз

Об отсутствии моральных сил нечего было говорить, поэтому то, что стуки в дверь были очень тихими, Валера списал на физическую усталость. Дверь ему открыли быстро. Парень прошёл в квартиру под пристальным взглядом матери. Чтобы не выглядеть совсем уж идиотом, Валера решил прервать гнетущее молчание. — Привет, мам, — Валера тут же подумал: «Придурок. Ты серьёзно ворвался к ней в 12 часов ночи, а теперь здороваешься с ней как ни в чём не бывало?». — Блудный сын вернулся, здорово, не так ли? — Твои шутки ни к чему, Валерий. По спине пробежал неприятный холодок. Мать называла Валеру полным именем только в двух случаях: когда была очень зла и когда взволнована. В данный момент она испытывала обе эмоции. Небольшую злость, что Валера стал редко появляться в родном доме. И неприятный, липкий и огромный страх, ведь он никогда не приходил домой, когда на улице стояла поздняя ночь. Ещё и без объяснений. Но она надеется, что дождётся их. Очень надеется. — Мам… — начал было Валера оправдываться и нервно придумывать нелепое объяснение своего поведения, но мать его перебила. — Я не знаю, что у тебя случилось, но… скажи мне правду, — мать подошла к нему и аккуратно положила руки на плечи Валеры, ощутила, как тот вздрогнул. Если ей и стало больно от этого, она этого не показала. — Пожалуйста, скажи мне правду. И всё же, сколько боли было заключено в этих словах. Доверие между родителями и детьми — вещь очень хрупкая. Стоит протянуть ладонь к израненному сердцу ребёнка и ворваться в его личную проблему, тщетно пытаясь помочь ему — и он тут же вырывается, кричит и рыдает, а прикосновения доверия причиняют ему необъяснимую боль. Маме Валеры известно это как никому другому. Валера никогда не был прилежным ребёнком. В возрасте 10 лет любил отбирать у детей помладше десятирублёвую мелочь, и покупать на неё кириешки. С 13 лет начал курить, подкрадывая сигареты у своих друзей постарше, а потом приходил домой с фиолетовым синяком под глазом, ушибленной ногой и порванной в нескольких местах футболкой. И хоть он и пытался скрыть факт того, что имеет слабость к сигаретам, мать всё равно об этом узнала. Устроила взбучку, накричала на него, после чего Валера вообще перестал делиться чем-либо с ней. Если раньше он делился тем, как прошёл его день, то после этого случая он перестал даже докладывать свои оценки в школе. Лезвием пытался стереть тройку с бумажного дневника. Валера посмотрел в глаза матери. И в них он не увидел ничего кроме искреннего беспокойства и желания узнать, что же произошло в жизни сына. Он не выдержал её взгляда и опустил глаза вниз. — Я… расскажу, — Валера неловко потряс плечами, чтобы мать отпустила его. — Но мне бы… в душ для начала. Мама ничего не отвечает, лишь кивает и уходит на кухню.

***

Дверь ванной закрылась быстро, и также быстро Валера стянул с себя мокрую одежду. Стало чуточку легче. Он открыл кран и ополоснул лицо тёплой водой, вода стекала по кончикам волос и по рукам вниз, а с них и на пол. Валера по привычке громко выругался, но ему было повезло, что струя воды заглушала этот звук. Посмотрев вниз, он понял, что весь пол уже стал мокрым из-за него, и тут же схватил какую-то тряпку с батареи, пытаясь придать полу прежний вид: не блестящий от воды, а чистый. От него страдает даже неживая вещь. Из-за него. Вся чертовщина происходит из-за него. До побеления костяшек парень вцепился в раковину, заставляя себя смотреть на самого себя же. На разбитого, уставшего и потерянного. «Не смей отворачиваться. Смотри, кем ты стал. Смотри, в кого превратился!» — брови хмурились, а из глаз полились слёзы: жгучие, ненавистные. Он практически никогда не позволял себе плакать, а если и плакал, то до жути ненавидел себя. С пониманием относился к слезам посторонних, но не любил свои собственные. Волосы Валеры были мокрыми, сам он выглядел уставшим, разбитым, грустным и таким, словно по его душе проехались тремя грузовиками по десять раз. Он и до этого никогда не был примером идеального молодого человека, который на все сто процентов понравился бы маме. Но тот факт, насколько сильно на него влияет происходящее, был невыносим. Валера никогда не отличался особым энтузиазмом, наоборот, депрессивные мысли о насущном и о том, что же с ним будет дальше, являлись неотъемлемой частью его жизни. Эти мысли отрезвляли его, и не давали долго находиться в состоянии счастья, потому что всё когда-либо заканчивается. На ватных ногах он перелез бортик ванны. Руки ощущались так, словно были ненужной вещью, фантомной, несуществующей. Но Валера всё же заставил себя поднять их и намылить волосы шампунем. Из-за дождя и резкой смены температуры на тёплую его волосы на ощупь стали словно соломой: стоит лишь прикоснуться, и тут же разломаются. Валера сопротивлялся своим собственным мыслям, но они, всё же, победили его. И он задумался: что же делал сейчас Андрей? Точно также страдал? Или, может, поехал к родителям, чтобы рассказать им о своей проблеме? Нет. Андрей не мог поехать к родителям. Они гомофобны. Если бы они узнали о ситуации сына — сделали бы ему хуже, выгнав из дома. Ему не с кем поделиться этой ситуацией, и, скорее всего, сейчас он сидит в общаге совершенно один, сверля пустым взглядом стену. Валера вздохнул и провёл пальцем по плитке напротив. Стал рисовать какие-то узоры. Вот один узор — красного цвета, которым он обозначил себя. Такой же вспыльчивый, яркий, иногда яростный, но и это быстро уходит на нет, заменяясь на розовый. А вот узор жёлтого цвета — как Андрей, такой же жизнерадостный, но изредка позволяющий себе быть подавленным. Валера нарисовал пальцем сердечко, а потом по его середине сделал что-то вроде молнии. В его сознании это выглядело так, что сердце разбито. И мысли о расставании пришли сами собой. Валера обнял свои колени и вжался лицом в них, пытаясь сбежать от собственных мыслей. Таких ужасных, коварных и не дающих надежду на лучшее. И плевать, если вода попадёт в нос: захлебнётся — может, это и к лучшему. Говорят, что перед смертью у людей вся жизнь пролетает перед глазами. А у Валеры же сейчас пролетает вся жизнь с дорогим ему человеком. Первое знакомство с Андреем, холодной зимой, в одних толстовках в 9 классе перед уроками, когда в школе ещё никого не было, а они пришли слишком рано, поскольку дома не могли побыть одни и их все достали. Их первый поцелуй. У Андрея это в целом был первый поцелуй в его жизни, у Валеры — вторым после прошлых отношений. Помнит, как впервые Валера познакомил Андрея со своей матерью. Помнит, как тогда у Андрея покраснели щёки и он ни слова выговорить не мог от смущения, но он был рад, что его приняли. Помнит даже болезненный момент: Валера проводил Андрея до его подъезда и собирался уходить, но к ним уже шёл отец Андрея, поэтому было поздно прятаться. Валера протянул ладонь для рукопожатия мужчине, но он был пьян. Обматерил их по понятной причине и ушёл. С тех пор Андрей и не пытался познакомить Валеру со своими родителями, а последний всё понимал. Столько моментов, проведённых вместе. И столько моментов их ждало бы в будущем, если бы не… Валера чувствует безграничную вину, и он купается в ней, она зовёт его по имени. Её голос был ласковым, как колыбельная из детства. И он идёт на её зов, а потом вина хватает его за руку и тянет за собой. Валера пытается кричать, барахтается и стучит руками по воде, пытается выплыть на поверхность и сделать вдох, но всё, что у него получается — это вдохнуть в лёгкие воду и утонуть, оказавшись на дне. Именно так он сейчас себя и чувствует. — Валер? Стук в дверь и голос матери заставляет выплыть на поверхность и услышать что-то помимо воды и удушающих мыслей. — Валер, ты в порядке? Да ни черта. — Да, всё хорошо, — парень отвечает чуть ли не шёпотом, но, кажется, мама его услышала. — Ты уверен? Колонка выключилась и вода стала холодной, а ты ни слова не сказал, — его мама говорила это ровным и спокойным голосом, однако Валера слышал нотки беспокойства. И только сейчас он понял, что всё это время сидел под струёй холодной воды. Парень молча закрыл кран и вновь открыл. Теперь вода стала тёплой. — Всё нормально, мам, — громко сказал он. Ответом стали лишь шаги, оповещающие о том, что за дверью больше никто не стоит. Ванная комната была чуть ли не единственным местом, где Валера мог позволить быть себе слабым. Его отец учил быть его сильным, не проявлять чувства на людях и быть хладнокровным, потому что эмоции — признак слабости. Они тянут его вниз. Эмоции проявляют девушки, парни не должны их проявлять, парни сильные и стойкие, они слишком высоки для этого. О покойниках говорить что-то плохое нельзя, но… Отец не совсем правильно его воспитал. Из-за этого Валера не всегда мог понять, что именно чувствует, и даже перед Андреем пытался скрывать свою боль, сожаления или подавленность. Он был хладнокровным: именно таким, каким его и научили быть. Но хорошо ли это? Ведь теперь он не мог быть собой даже с любимыми людьми: пытался быть сильным с Андреем и милым сыном рядом с матерью. Его не должно ничего тревожить кроме плохой успеваемости в универе, потому что в этом мире кроме оценок ничего больше не существует. От этих стереотипов Валера резко прикусил внутреннюю сторону щеки и тут же болезненно разжал зубы, чувствуя, как вкус железа медленно заполняет его рот. Валера вздохнул. Поднял голову и почувствовал, как горячие капли воды стучат по коже лица, зарываются в волосы и идут дальше. Это, в какой-то мере, действовало на него успокаивающе. Словно даже вода пыталась как-то помочь ему, поддержать, обнять своими каплями. Он расскажет о ситуации маме. Обо всём, что произошло, обо всём, что его волнует сейчас. Обязательно расскажет. Но не подробно, без эмоций. Просто скажет, что поругался с Андреем, и потому и приехал. С кем не бывает? Тяжело, когда тебе не с кем поделиться проблемой. Но, возможно, тяжелее, когда такой человек есть, но ты не делишься с ним ничем, потому что не хочешь причинять ему боль. Вдруг Валера почувствовал, как дрожит. Замедленная реакция на стресс — это, конечно, хорошо, но жутко. Дрожит он явно не из-за холодной воды, которая обволакивала его пару минут назад. Он дрожит от осознания того, что, возможно, всё кончено. Отношения завершены, любовь пропадёт со временем, Андрей найдёт человека, который будет доверять, а не скрывать что-то, а Валера останется один. Казалось, от последней мысли он стал дрожать ещё больше. В одиночестве быть не так уж и плохо. Правда ведь?

***

Лишь от одной мысли о том, чтобы натянуть на себя мокрые и частично грязные джинсы и водолазку, Валера вздрогнул. Поэтому пришлось просить маму порыться в его шкафу и найти хоть что-то, во что можно одеться. Учитывая, что у мамы теперь он бывает очень и очень редко, а вся его повседневная одежда осталась в общаге, Валере пришлось надеть домашние футболку и штаны, которые он носил ещё в 9 классе. Холодные капли воды стекали с кончиков волос, которые Валера даже не вытер полотенцем. Одна из капель упала на плечо, неприятно охолодив кожу, вторая — на штаны. Валера вспыхнул, схватив со стула полотенце и всё же вытерев свои волосы. Тёр он их быстро, сильно и даже с ненавистью. Ненависть подобно зажжённой свече перестала пылать огнём спустя некоторое время. Валера вдруг оглянулся: его комната уже не казалась ему такой красивой. Постеры любимых исполнителей никак не приковывали взгляд, не до конца застеленная кровать делала больно его перфекционизму, а однотонные бежевые обои с еле заметными узорами в виде волн только добавляли комнате пустоту и отчаяние. Валера невольно сопоставил себя с этими обоями и грустно усмехнулся: всё же, даже у неживых вещей и людей есть сходство в эмоциях и чувствах. Валера, глубоко вздохнув и натянув на себя маску хладнокровного паренька, вышел из комнаты. На кухне стоял приятный аромат чего-то жареного, а на подоконнике находилась ваза, в которой стояло несколько веточек лаванды. Этот запах перемешался, и благодаря нему к Валере, наконец, пришло осознание… Он дома. Он находится в доме, в котором родился, в котором провёл бо́льшую часть своей жизни. Он находится в месте, где были слёзы, крики, агрессия и безграничная радость. Усталость после школы, умиротворение, приходящее после начала любимой песни в наушниках, приятная боль в мышцах после трёхчасовой игры в волейбол на тренировке. Всё это имело одно слово — дом. Как же Валере этого не хватало. Он только сейчас понял, что стоит на пороге кухни, смотря на то, как его мама готовит что-то вкусное на плите, а по телевизору шла какая-то мелодрама. Он словно застыл в прострации, и приятное чувство дежавю растеклось по всему телу, даря облегчение. Внезапно его мама повернулась и, заприметив присутствие Валеры, на мгновение взвизгнула от неожиданности. — Чёрт, прости, пожалуйста, — Валера быстро подошёл к матери, приложившей свою ладонь к груди. — Ты в следующий раз на всю квартиру кричи, что на кухню идёшь, хорошо? — его мать посмеялась. Валера сам улыбнулся, понимая, как же давно он не слышал её смех. Как давно не видел. Как давно, в конце концов, не навещал её. Сможет ли он наверстать упущенные возможности? Немного помолчав, мама спросила: — Есть хочешь? Я картошку пожарила. Первое, что в голову пришло, чтобы тебе быстренько приготовить. Валера заинтересованно заглянул в холодильник и вздохнул, когда не увидел там ровным счётом ничего. В буквальном смысле мышь повесилась. — Снова голодовка? — спросил Валера, скрестив руки на груди. Он смотрел на мать в упор. — Ты так долго не протянешь. Его мама неопределённо пожала плечами. — И так. На дворе двенадцать ночи. И ты заявляешься ко мне без предупреждения. — Ну так с кем не быва… — С нормальными людьми не бывает, Валер. Валера думал, что выдержит, когда встретит своим взглядом взгляд матери. Взгляд, ломающий грудную клетку и смотрящий прямо в душу. Она всегда знала его лучше его самого, знала его настоящие чувства. Он снова проиграл, не выдержал и опустил взгляд вниз. Мама села рядом. Валера глаз на неё не поднял, и заметил, как его руки трясутся, пока они тянулись в карман штанов — не с первого раза и с нервным вздохом парень достал помятую пачку сигарет. «Но если есть в кармане пачка сигарет — значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день» — кажется, именно так пел Цой? И Валера определённо согласен с ним. Первая затяжка, как и тогда на крыше общаги, ощущалась горечью предательства. Обещал бросить курить матери, обещал бросить курить Андрею, да даже себе. Не смог, не получилось. Силы воли не хватает. Или наоборот — нужно иметь огромную силу воли для решения на такой отчаянный шаг, чтобы начать убивать себя? Медленно, негромко, тягуче и сладко, несмотря на скоротечность каждой сигареты и горечь табачного дыма. Во время второй затяжки он задумался. А что дальше? Такой маленький вопрос, состоящий из трёх слов. И такой большой, который вселяет столько разных чувств: от только начавшей зарождаться надежды до печали. Парень резко закашлялся, когда забыл вовремя открыть рот, и дым, как ему показалось, проник глубоко в лёгкие. Делать третью затяжку он передумал. Резко встал со стула, заглянул в гостиную. На подоконнике нашёл старую пепельницу, прошедшую не один десяток лет. Валера потушил сигарету и бросил её в пепельницу. А потом, спустя пару минут, всё же решился закурить ещё. Открыл окно, впуская внутрь холодный ветер поздней осени. За окном, кажется, должна быть сказка со счастливым концом. Смотря на панельки родом из 80-ых и на одну из квартир, в которой всё ещё включён свет, парень всё больше осознавал, что никакой сказки нет на самом деле. И задумался: сколько же историй происходит совсем недалеко от него. Он не один такой несчастливый, есть ситуации и хуже. Но значит ли это, что он теперь не должен бороться за своё счастье? Не поворачиваясь назад, парень сказал: — Мам, я слышу, как ты молчишь. Его мама опустила короткий смешок и закашлялась, чтобы хоть чем-то заполнить тишину. Подошла ближе и закинула какую-то кофту на плечи сына, плотнее укуталась в свою. — А я слышу твои мысли, — она приподнимает уголок губ в улыбке, — И знаю, почему ты приехал. — И… Почему же? — Валера усмехается. — Очередной подростковый бунт. — Мне двадцать, мам! — Устал питаться роллтоном и решил поесть домашней еды? — Не роллтон, а дошик, мам. «Будто бы есть разница» — подумала она. — Тогда… Соскучился по мне? Валера повернул голову к матери, заметив улыбку на её лице. Он улыбнулся в ответ. — Есть такое. — И всего-то? — женщина пихнула его в плечо. — Для приличия мог сказать «мам, я по тебе соскучился, я очень люблю тебя, спасибо, что ты есть». — Мам, я по тебе соскучился, я очень люблю тебя, спасибо, что ты есть, — Валера вовремя увернулся от подзатыльника и смеялся так, как смеялся в последний раз в детстве. После догонялок, которые длились несколько секунд, они выдохнули клубочки пара. Валера выдохнул и сигаретный дым. Мать тоскливо взглянула на сигарету в его руке. Парень жмурит глаза и рефлекторно готовится к пощёчине. Но ничего не происходит, его мама вздыхает. — Ты же обещал бросить курить, — говорит она с грустной улыбкой, беспокойством за сына. «Я и себе много чего обещал» — фраза, как обычно, остаётся несказанной. Тут же становится далёкой, поблёкшей, потерявшей весь смысл и краски. — Поговори со мной, — голос матери стал звучать тише. В их взаимоотношениях есть хрупкая нить доверия, чуть потянешь грубым словом или неправильным вмешательством в чужую жизнь, и она тут же порвётся. Поэтому мать не стала злиться, давить или грубить: таких моментов у них и так предостаточно. — Сынок… Его непроизвольное дёрганье всем телом от давнего прозвища. — Пожалуйста, расскажи, что случилось. Её тихий, взволнованный голос. И обречённость — одна общая на двоих. Валера хмурит брови, в голове всплывает фраза, сказанная каким-то там китайским (или не китайским) мудрецом: «Не хмурься, стариком раньше станешь». Он открывает рот и собирается что-то сказать, но какая-то неведанная, неизвестная для него сила вдруг заставляет остановиться. Валера так ничего и не сказал, отвернувшись. — Прости, что пришёл так поздно. Его мама, конечно, ожидала другого. Ожидала слёз, объятий, льющийся поток слов. Надеялась, что Валера выговорится. Но чуда не случилось. Она неловко сжимала пальцы одной руки в другой. И в ней смешалось два противоречивых чувства: раздражительность и нежность. Второе, всё же, победило. — Знаешь… Я маме тоже многое не доверяла. Валера заинтересованно взглянул на неё, ожидая продолжения. — Мы с твоим отцом познакомились, когда обоим было по 20 лет. Я тогда очень любила пробежку и в один день захотела побегать ночью в парке. Во дура, да? — она рассмеялась. История о знакомстве родителей всегда была для Валеры чем-то до тошноты романтичным, искренним. — Моя мама спала уже, а я схватила ключи от двери и выбежала на улицу. Там столкнулась с одним мужчиной, а он об скамейку шлёпнулся виском. И этот мужчина — твой папа, — Валера вновь удивляется и усмехается. — Ему потом швы накладывали, а я с ним в больнице полночи просидела. А когда вернулась домой — меня такая порка от матери ждала… зато номер выхватила у твоего отца, — мама смеётся. — Она, кстати, узнала о нас уже после того, как мы заключили брак. Через три месяца. — Серьёзно? А реакция какая была? — Ну… — Опять порка? — Валера улыбается. — Ага, не дождёшься. Позволю я себя пороть, конечно. Она меня просто из дома выгнала, настолько обиделась. — Сумасшедшая. Такие разговоры здорово отвлекали, но, к сожалению, ненадолго. Лицо Валеры приняло расслабленное выражение, но разбитое. — Андрей хорошим парнем мне показался. Воспитанным, милым, — Валера уже не стал удивляться и уставать от того, как быстро его мать меняет тему. — Вас впереди ждёт ипотека, кредит на машину, двое собак, четыре кошки, трое детей… — Мам! Какие дети?! — Валера спросил это слишком громко для тишины ночи. — Тебя только это удивило? А то, что ипотеку пол жизни платить, тебя не удивляет? — Меня удивляет то, что ты об Андрее заговорила. — Ты думаешь я не в курсе, что вы поссорились? Валере внезапно показалось, что его мама умеет читать мысли. Иначе как объяснить то, как она попала в точку? — Даже у таких милых пар, как вы, бывают ссоры. Твоя бабушка когда-то дала мне совет, который я до сих пор помню: «Вы не должны быть друг против друга — помните, что вы оба против одной проблемы». И Валеру будто осеняет: а ведь действительно, в этой ссоре они с Андреем были друг против друга. Андрей заподозрил Валеру в измене и не выслушал его, а Валера толком не объяснился Андрею и точно также его не выслушал. Они по пятьдесят раз ходили вокруг да около и даже кричали друг на друга. Они по пятьдесят раз наносили раны друг другу своим недоверием и даже не понимали этого. И всего лишь пару раз осознавали, что всё это означает «мне просто страшно, что ты оставишь меня». Валера вдруг понимает, что молчать не хочется. Не только потому что устал — а потому что он уже вторые сутки держит эту боль в себе. Резко, уже осознанно, дёргается телом и тянется к маме — лишь за секунду до объятий с ней он понимает, что это неправильно. Неправильно, неловко и не так. Не должно быть никаких объятий, они остались глубоко в детстве и запечатлены даже не в сознании, а на детских фотографиях в семейном фотоальбоме, покрытым пылью. Его мама решает эту пыль, наконец, смахнуть. Сама кладёт руки на плечи сына и притягивает его к себе. Сначала он напрягается, но спустя несколько секунд расслабляется и утыкается лбом в её плечо. Не плачет, потому что слёзы смылись в душе вместе с водой. Просто грустит. И эта грусть отражается в его руках, которые слабо обнимают маму в ответ, отражается в сгорбленной спине и всё ещё мокрых волосах, которые ему было до жути лень тщательно высушивать. — Я так устал, мам. Признавать собственную усталость было тяжело. Внутри что-то сопротивлялось этому. — Я устал быть взрослым. Устал быть сильным. Взросление не подразумевает под собой строгие брючные костюмы, престижную работу, огромную сумму денег и бокал красного вина в руке. Сила не подразумевает под собой боевой дух, отсутствие слёз и время, которое тратишь на то, чтобы не позволять себе разрушаться. Это всё подразумевает бесконечные мысли о будущем, самокопание, беспомощность, нервные срывы и ненависть к себе. Валера практически никогда не позволял себе быть слабым. Но что, если… попробовать? Нет. Мужчины не могут быть слабыми. Они не должны, не имеют права… От этих стереотипов внутри вновь всё сжалось. Валера говорил. Говорил, говорил и говорил. О своём состоянии, о ситуации с Андреем. И с каждым своим словом он хоть и немного, но начал понимать, что сила не в том, что он молчит и справляется со своими проблемами сам. Сила в том, что он впервые за очень долгое время позволил себе быть слабым и решил высказаться. Из-за спрятанного в плече мамы лица было трудно разобрать, что именно было им сказано, но она бы всё поняла даже без его слов. Капли дождя, барабанящие по окну, прерывали его слова. Но он не останавливался. Мать сказала ровным, спокойным и тихим голосом: — Ты настоящий мужчина. Женщина была готова поклясться, она почувствовала, как её сын удивлённо распахнул глаза. Валера ожидал каких угодно слов, но точно не этих. — Тот Валера, который стоит передо мной, стал мужчиной. Он сам решает проблемы, не бегает от ответственности и работает непокладая рук, — женщина чувствовала вину за то, что не видела раньше этой силы в своём ребёнке. — Но пусть этот Валера не забывает о том десятилетнем Валере, который сидит внутри. Маленьком, запутавшимся. Я заботилась о нём столько времени… Но, пожалуйста, Валер, позаботься и ты о моём маленьком мальчике. Не забывай о нём, — она остановилась на пару секунд, подумав, стоит ли говорить следующие слова. — И о себе в том числе — в отношениях легко потерять себя самого. В её руках Валера мог быть маленьким мальчиком, молодым человеком, мудрым мужчиной. Все трое как-то сочетались в одном человеке, что было удивительно. Мама провела рукой по его волосам, чувствуя, как от её слов и действия Валера мелко задрожал. Сам того не осознавая, он нуждался в них. Так тихо, так кричаще, запутанно. И не выбраться никак, даже с криками из-за пули, застрявшей в районе груди. Эта непоколебимость, сила, граничащая с желанием хотя бы на секунду побыть слабым. Как же это было знакомо. Они полночи простояли вот так: просто молчали, всё понимая, и иногда обменивались парой слов. Валера успел позабыть, что такое ласки матери, наслаждаясь тем, как она гладит его волосы. Женщина сильнее куталась в кофту, делясь воспоминаниями о умершем муже. Валера улыбался искренне, ведь об отце он уже почти ничего не помнит, и видеть счастье на лице матери было приятно.

***

Гирлянда, которая висела на шторах и пестрила синим цветом, чуть покачивалась из-за открытого окна. На улице бушевал ветер, пробирающий до самых костей. Но тем не менее Валера лежал без одеяла. На подоконнике также стояла небольшая ёлка. Вместе с гирляндой они были ранними гостями, поскольку даже декабрь ещё не наступил. Мать Валеры говорила, что эти мелочи заставляют её чувствовать счастливой, представлять, что с ней рядом муж и ребёнок, и на время забывать, что первый умер, а второй навещает её редко. Валера всё ещё чувствует себя неловко. Он дал матери слово, что будет приезжать к ней настолько часто, насколько сможет. Она же в свою очередь обещала готовить его любимые пирожки с луком. Такую заботу он давно не чувствовал. Забота… Внезапная мысль, появившаяся в его голове, заставила его закусить губу до крови. Что в таких случаях говорят? Что-то вроде «надо иметь гордость»? Да к чёрту эту гордость, когда от неё страдает чужое сердце и твоё собственное. Дыхание по ту сторону телефона послышалось после первого гудка. Какое-то время молчали что там, что здесь. Наверное, прошло полминуты, прежде чем Валера, чувствуя бешено колотящееся сердце, негромким голосом сказал: — Привет. Валера не видел Андрея, но от чего-то был уверен, что тот приложил руку к своему лицу. Как всегда делал, когда переживал. — Привет. Ещё в начале отношений они ввели одно правило. У Валеры был взрывной характер и травмированные воспоминания из детства, да и Андрей не лучше, тоже мог накричать и сказать много чего обидного. Именно поэтому правило гласило, что пока они не уладят возникшую проблему и не помирятся, никто из них не должен заснуть. Валера первый вспомнил об этом правиле. — Ты там как? Всё в порядке? — идиотские вопросы, на которые последуют вполне очевидные ответы. Но Валера попросту не знал, что ещё спросить и что сказать. — Если честно… Нет. — Андрей… — Нет. Послушай меня, — парень перебил возлюбленного. Валера послушно замолчал. — Я знаю, что в этой херне виноват я. Не перебивай, дослушай. Да, виноват я. Но виноват и ты. И я не понимаю, как справиться с этим. Смешно, но я думал, что травмирован ты. В итоге оказалось, что мы оба. Два дебила, блин. Валера вздохнул. Работая не покладая рук, чтобы в лучшую сторону изменить жизнь любимого человека он, по-сути, забыл об этом самом любимом человеке. И он знает, что это грустно, но вот о чём он думает — он бодрствует посреди ночи и может ощутить, как движется время. А в голове стоял один вопрос: как человек может знать всё в шестнадцать лет, но при этом ничего в двадцать? — Я думал о том же. Тут виноваты не столько мы, сколько наше недоверие друг к другу. — Значит, пойдём к психологу, держась за ручки. Удивительно, но эта глупая шутка разрядила обстановку и вызвала смех у обоих. Со стороны Валеры послышался звон упавшей сковородки и последовавшее громкое ругательство. — Ты у мамы? — спросил Андрей. — Как ты угадал? — Валере действительно было интересно, по какой причине Андрей так быстро догадался, где он. — Только твоя мама может готовить что-либо ночью, ронять посуду и громко ругаться будучи самой главной противницей мата. — Иногда мне кажется, что ты знаешь мою маму лучше, чем я, — Валера усмехнулся. — Да, я у мамы. Ты не против, если я побуду у неё примерно недельку? Под этим вопросом Валера подразумевал «Мы просто немного устали друг от друга, и нам нужно привести мысли в порядок, чтобы решить, что делать дальше». Перерыв в отношениях иногда нужен, и это более, чем нормально. Перенасыщение тоже не есть хорошо, особенно учитывая любовь Валеры к тому, чтобы побыть одному. У Валеры есть Андрей, а у Андрея есть Валера. А ещё у них есть они сами. Как говорится: «Я один, но это не значит, что я одинок». — Конечно не против. Мог и не спрашивать, — Андрей всё прекрасно понял, и в его голосе не было обиды. Ему и самому нужно было отдохнуть и поразмышлять. — Скажи Тамаре Васильевне, что я смело погиб в бою из-за усердной подготовки к сессии. — Она точно расплачется и посмертно поставит тебе пять за год. — Хотя бы раз в жизни заработаю хорошую оценку по её предмету, гордись мной. Они вновь засмеялись. Было в таких разговорах что-то необъяснимое, неописуемое. Но до одури комфортное. — Тогда… До встречи? «До встречи» — Валера не знал почему, но всего два слова, сказанные за секунду, образовали дыру в его грудной клетке, вырвали сердце и вшили обратно. Вся эта ситуация ведь не означает, что они теперь не должны разговаривать всю неделю? Он встрепенулся, принял сидячую позу и коснулся телефона так, словно касается лица Андрея. Представил, как Андрей обвивает его руку своей, прижимая к щеке ближе… — Нет. Нет, Андрей. Не… Говори что-нибудь. Что угодно. Не бросай трубку. И спустя секунду добавил: — Ты мне нужен. Всё-таки сколько же противоречий в его собственных словах и мыслях. — Ты мне тоже. Очень. Знали бы они, что эти слова, адресованные друг другу, вызвали слёзы облегчения у обоих. Терять любимого человека страшно. Особенно, когда риск этого есть чуть ли не после каждой ссоры. Им нужно учиться слышать и слушать. — Помнишь, как ты познакомил меня со своей матерью? — Как раз с ней сегодня вспоминали. — И что же она сказала? — Сказала, что по губам треснет, если ещё раз узнает, что я курю. А ещё тебя кудрявым чудом назвала, прям как я. Им предстоит долгий, тяжёлый, серьёзный разговор, когда Валера вернётся. Будет много слёз, обид, задетой гордости, боли, сломанных из-за неё рёбер. Но есть надежда на то, что будет много поцелуев в макушку, крепких объятий и нежных слов. Они разговаривали где-то пол часа. О весёлом, грустном, о прошлом и даже будущем. По нескольку раз подряд желали друг другу спокойной ночи, а потом снова говорили, говорили и говорили. Когда Валера услышал тишину по ту сторону и понял, что Андрей заснул, он ещё некоторое время слушал его дыхание. Укутался в одеяло, поджал колени под себя, проведя тыльной стороной ладони по всё ещё мокрой от слёз щеке. А потом нажал на красную кнопку, завершив разговор. Яркий экран ослепил его: они с Андреем разговаривали час, две минуты и двадцать шесть секунд. Валера слабо улыбнулся, шмыгнул носом. Отложил телефон, выключил гирлянду и глянул на тёмную улицу. Образовавшаяся в груди дыра начала срастаться.