Если враг идёт с тараном,

      Дэвид лил ему в глотку вино, слизывал то, что лилось мимо, от его языка было горячо и щекотно. Феликс бы и сам посмеялся, но рациональный страх подавиться победил.       Дэвид был тем самым человеком, который делал то, чего не делал никто другой — игнорировал его «нет», не все, только часть, но нужную часть. Наверное, это самый неочевидный плюс в подобного рода отношениях — где нет отношений, а двое людей просто живут вместе, пьют и занимаются сексом.       После яхты они вернулись в Лондон и сняли квартиру, самую дешёвую. Дэвид подсказал район, где всем на них будет плевать. Работать Феликсу впервые за долгое время совсем не хотелось. Может, и хотелось бы, но ни одной идеи в голове не осталось.       И он себе, не без помощи Дэвида, не позволял их формировать. Слишком пьян и измотан физически, чтобы быть гением.       К тому же, у Дэвида к нему не было никаких требований — может, именно этого он всегда хотел? Потому что, если верить любовнику, у него хорошо получалось — быть оттраханным и в нули пьяным. Возможно, даже лучше, чем быть архитектором. Потому что был слишком бухим, чтобы сомневаться в себе. Так что если Дэвид предлагал ему свой член, то он не отказывался. И так уж получилось, что за последние пару недель член в его руках оказывался чаще, чем карандаш. Боже, что будет, если он забудет, как рисовать?       Но Дэвид ложился рядом с ним, обнимал, закидывал на ногу поперёк его ног, целовал в шею и кусал — несколько раз в одно место, но каждый следующий немного сильнее и глубже. И всё будто погружалось в туман. Выходить из которого было плохо, было тяжело, хотелось просто себя убить. — Это же просто похмелье, ты чего? Сейчас за пивом сбегаю, — пообещал голос Дэвида откуда-то издалека, — постарайся не помереть тут пока. И всё, что он мог сделать, это кивнуть и действительно приложить все усилия, чтобы продолжать жить. Боже, какой же он жалкий! Но Дэвиду даже на это было плевать, Дэвид говорил, он всё равно очень милый и с ним весело. Дэвид не называл его красивым или умным. В общем-то правильно. Потому что если бы он действительно был красивым, его бы не тошнило от собственного отражения. Потому что если бы он был умным, то уже давно бы сбежал и возобновил консультации у психолога.       И Феликс даже не знал, хорошо ли это, что он начинал чувствовать себя всё менее и менее виноватым за безделье. Деньги были — больше сейчас в мире ничего для примитивного счастья не нужно. Он даже не отказывался от дешёвой и крепкой дряни, которую выбирал Дэвид. Он бы назвал это расширением границ. Если это негативный опыт, это всё ещё опыт. — Ты сейчас милый, — рассмеялся Дэвид, когда Феликс уже перестал понимать, что происходит, его организм впервые столкнулся с подобным. Кажется, он пытался проснуться, а ложился спать с мокрой головой. — Я не милый. — Ему было плохо, и раз тело не могло сопротивляться, сопротивлялся голос.       На что Дэвид громко рассмеялся. Или ему показалось, что это было громко? — Ты только что стал ещё милее. — Да не милый я! Послушай.       Феликс предпочитал не говорить о себе. Ничего о своей работе, жизни, детстве, интересах. Но внимательно слушал любовника: тот играл в регби, воевал с отцом, любил мальчиков одного типажа, бродяжничал, брался за любую работу, хоть охранник, хоть вышибала. Но сейчас он действительно плохо себя контролировал. И надеялся, что Дэвид с ним только в моменте, что он этого не запомнит. — В общем. Когда я был маленьким, ну, лет двенадцать или около того, родители отправили меня в лагерь. Не то, что бы я прямо хотел туда, но подумал, почему нет. И там было неплохо, но. Там был мальчик… — Симпатичный? — шутливо перебил Дэвид и Феликс вяло рассмеялся тоже. — Да. Но в те времена я вообще об этом не думал. В общем. Он задирал меня. Но, знаешь, не прямо задирал. Это очень странно. Короче, как-то раз он подкараулил меня в душевой и назвал мокрой крысой. И я это запомнил почему-то. И не могу не вспоминать каждый раз, когда кто-то говорит что-то хорошее о моей внешности.       Ожидаемо, Дэвид расхохотался громче и протянул ему стакан с чем-то тёмным в нём. — А что было после? — Что? — ему показалось, мир вокруг стал резким, слишком чётким. Сердце забилось тяжелее. — Что было после того, как он обозвал тебя? Вы были одни, ты был после душа, а он ждал тебя. Явно ведь не просто так. — Я не помню.       Помнил. Родителей, которые могли бы сказать, что врать плохо, не было в его жизни уже почти пятнадцать лет. Так что он врал при каждом удобном случае. Ну, помимо того, что вся его карьера итак была гигантским обманом от начала до конца. — Серьёзно? Помнишь, в каком году всякие безумцы строили небоскрёбы, но не помнишь, что произошло в такой интересный момент? Это мог быть твой первый поцелуй? Во сколько ты впервые поцеловался? — Тоже не помню. Может, в шестнадцать. Или семнадцать? Я правда не помню. А ты?       Тоже ложь. Лучше было увести разговор подальше от себя. — Рано. Это было в музыкальном лагере. Я был влюблён в своего друга, но не мог сделать это с ним. И сделал это с тем, кто был на него похож. — Жалеешь об этом? — Нет.       Повисла тяжёлая тишина. Феликс чувствовал, что что-то не так. — Да. Знаешь, я не очень хороший человек, я — тот, кто разрушает. Я сделал всё, что от меня ждали. Тогда я был собой доволен. Ни о чём не жалел. Но. Чёрт возьми. Каким же долбаёбом я был.       Дэвид издал какой-то странный звук, который напоминал собачий скулёж. Феликс через силу к нему обернулся.       Тот спрятал лицо в ладони. — Что-то не так?       Сел к нему ближе. Потому что так делал сам Дэвид. Обнял. — Какая же я мразь. Как папаша говорил. Я всегда хвастался, что никогда не насиловал. И защищал тех, кого могли изнасиловать. Изнасиловать кого-то — хуже, чем убить. Как калекой оставить. А сам. Дерьма кусок. Веришь или нет, но всё бы отдал, чтобы вернуться и попросить у того пацана прощение.