Глава 5
27 января 2015 г., 18:35
Битва за веру
Очнулся я в процедурной. Я не помнил, как оказался здесь, да и вспоминать ничего не хотелось. Голова болела страшно. — Выпей, это от боли, — словно из-под воды прозвучал надо мной женский голос. Расплывчатый силуэт перед глазами приобрёл чёткость. Женя. Беру из рук девушки стакан и таблетки. Через минут десять действительно становится легче. — А теперь расскажи мне, как всё было на самом деле, — требует она. — Хаим сказал, что ты сам упал. Хаим, друг Даниэля. Один из тех, кто подходил сегодня «поговорить». Или вчера... Теряю ориентацию во времени. Поворачиваю голову к окну: темно. Ночь. И очень стыдно, что Женя из-за меня не спит. — В общем, так всё и было, — отвечаю ей. — Сам зацепился за что-то, упал. Они и дотронуться не успели. — Надеюсь, это правда, — вздыхает она. — Я выпишу вам с Даниэлем освобождение от работ на три дня. Сердце на секунду замирает. — А ему зачем? — тихо спрашиваю Женю. — А ты не в курсе? — насмешливо интересуется она. — У него ожог на полспины. Отомстил ты неслабо. Чёрт.. Я всё же перепутал краны. Я хотел отомстить, но не хотел, чтоб так вышло, не хотел причинить ему боль. Вернее хотел, но не так, совсем не так. — Ожог серьёзный? — спрашиваю Женю. — До свадьбы заживёт. Ему повезло, что его быстро сюда притащили. От её слов чуть легче, но на душе всё равно тяжёлое чувство вины. — Я говорила это Даниэлю и говорю тебе, — нарушает тишину Женя. — Это первый и последний раз, когда я вас покрываю. Ещё один прикол с подобными последствиями — буду писать рапорт. И полетите за решётку. Оба. Она не шутит. За это правда могут посадить. Ночью я долго не мог заснуть. Голова почти не болела, но лучше бы наоборот. Я лишился физической боли и остался наедине с душевной. Дан... как он? Наверно, лучше меня, раз его отпустили. На улице чьи-то голоса. В окно заглядывают два парня, узнаю их, друзья Даниэля. Беспокоятся... Не за меня, конечно, за себя. Пострадай я серьёзно — им бы тоже перепало от начальства. Отворачиваюсь на другой бок и притворяюсь спящим. Сам не замечаю, как правда засыпаю. Утром Женя меня отпускает. Уже собираюсь уходить, как дверь прямо перед носом распахивается, едва успеваю сделать шаг назад. Даниэль. Отвожу взгляд: смотреть ему в глаза сложно. — Ты что-то хотел? — спрашивает Женя, тем самым разрушая повисшее между нами напряжение. — Да... — протягивает он, переводя взгляд на неё. — Хотел попросить крем от ожогов. — Ах, да, совсем вылетело из головы вчера. Пользуясь моментом, проскальзываю за дверь, но далеко уйти не удаётся. — Алекс, подожди! — останавливает меня Дан. Спокойным тоном, не оборачиваясь ко мне. Будто не сомневается, что я остановлюсь. Ненавижу себя за то, что подчиняюсь. Вновь захожу в кабинет и терпеливо жду у двери, пока он говорит с Женей. Наконец оба выходим. Молчим, и это молчание ужасно давит на меня. — Я ... — начинает Даниэль. — Я хотел извиниться, — перебиваю его. Не всегда же ему быть первым. — Я правда не хотел, чтоб так вышло. И, в общем... Прости, если сможешь. Облегчённо выдыхаю. Получилось. Сказал. — Я тоже хотел извиниться. За тот прикол... Да и не только. За всё. — Мир? — спрашиваю я. — Мир, — усмехается он. Это так глупо и по-детски. Ещё не хватает мизинцы друг другу протянуть. Но хочется, очень хочется верить, что это на самом деле мир, а не временное перемирие. Мне надоело с ним ругаться. Я устал от нашего противостояния, безмерно устал. Спустя три дня безделья приходится вернуться к привычной службе. Даниэля почти не вижу, хоть мы на терминале в одну смену. Он очень старательно меня избегает. Меня напрягает его поведение. Мы же вроде помирились... Он не смеётся надо мной, я не подстраиваю пакости. Его друзья вдруг стали нормально ко мне относиться. Даже здороваться. Иногда. Мне больше не впаивают каждый день дежурства, и даже утренних зарядок больше нет. И всё же, очень странно, что Дан, едва завидев меня, резко меняет направление и спешит уйти подальше. Напряжение было не только между нами, на базе тоже витало всеобщее беспокойство. Близился мусульманский праздник — Рамадан. А значит, стоит ждать волнений на территории палестинской автономии. Я знал про беспорядки в прошлые годы. Но одно дело просто знать, и совсем другое быть связанным с этим. Быть слишком близко к этому. Признаться, было страшновато. Мне не дано понять всех этих заморочек и конфликтов на религиозной почве. Остальные понимали и тщательно готовились. Каждые два дня учебные тревоги. Дневные ещё ничего, а после ночных я едва ползал, чувствуя себя дико не выспавшимся и разбитым. Каждый день проводили инструктаж. Офицеры читали лекции, а напоследок просили быть бдительными и не поддаваться на провокации. В конце недели подошла наша с Даниэлем очередь дежурить на складе конфискованных товаров. Находится он на палестинской территории, от базы далеко, больше получаса езды. Смены по восемь часов. Скука смертная — сиди в будке около склада и смотри на сам склад. По инструкции нужно ещё по очереди ходить вокруг него, но какому дураку придёт в голову грабить склад среди белого дня? Дан явно не рад провести весь день наедине со мной. Почти не разговариваем, лишь изредка перебрасываемся парой фраз по делу. Ужасно жарко, постоянно кружится голова и стоит резко встать, как темнеет перед глазами. Чем выше солнце, тем слабее держат ноги. К вечеру пекло и не думает спадать. Дан лишь вздыхает, глядя на меня. Конечно, он привыкший к местному климату, а я для него слабак. Плевать... Выхожу на улицу, иду к канистре с водой, набираю флягу. Часть сразу выпиваю, часть выливаю на голову. Становится чуть легче. На часах всего семь. Чёрт, ещё дежурить и дежурить... Устало плетусь обратно к будке, как вдруг воздух разрезает сигнал тревоги. Опять учения... Доходит не сразу, а когда все укладывается в голове, охватывает паника. Какая к черту учёбная, мы не на базе! Здесь объявляют тревогу, когда начинаются массовые волнения на территории палестинской автономии. И здесь сейчас мы с Даном. Вдвоём. На ватных ногах добираюсь обратно. — Где ты ходишь?! — кричит Дан. Хватает меня за руку и тащит в будку. Где-то вдалеке крики. — Палестинцы идут громить склад, — c мнимым спокойствием сообщает он мне. А у самого на руках вены взбухли от напряжения. Меня трясёт с ног до головы. С трудом сдерживаю порыв вцепиться в Дана и не отпускать. Просто страшно. Прямо как в детстве, когда знаешь, что вот-вот придёт папа с работы, злой и взбешённый, и будет бить. Только сейчас всё куда сложнее. Спокойствие Даниэля поражает. Он запрашивает на базе помощь, всё по инструкции. Я инструктаж вообще не помню, ни единого слова. Будто и не слушал его каждый день две недели подряд. — Сказано закрыться на складе и ждать, — бросает он мне, буквально насильно выталкивая из будки. Что, куда?! На горизонте приближающаяся, вздымающая пыль толпа. Даже приблизительно не могу оценить, сколько их. Много. Ничего не соображаю, страх накрывает с головой. Надо собраться, надо помочь Дану... Первые выстрелы убивают остатки трезвых мыслей. Мир превращается в кричащие безумие, хочется забиться в угол, зажмуриться и закрыть уши. Ощущаю металл в ладони. Ключи... От чего? Когда я их успел взять? — Дай сюда! — раздражённо требует Даниэль. Дать что? Он выдёргивает из моей ледяной ладони ключи, через минуту склад уже открыт. Бездумно смотрю в тёмную духоту железной коробки, как вдруг оказываюсь грубо затолканным внутрь. Дан выбегает. Куда?! Снаружи крики. Среди них слышу крик Дана, просьбы остановиться. Громкий голос через рупор сливается с шумом толпы. Они совсем близко... Меня одолевает нервный смех, но тут же умолкаю. Их не остановить, они не те, с кем можно договориться мирно. Им нужен склад, а мы им мешаем. Мы умрём... Два выстрела разрезают воздух. Сердце на секунду останавливает. Они попали в Дана?.. Сползаю на пол, обнимая руками колени. В ушах шумит, в голове суматоха. Скрежет металла, вопли и выстрелы. Кто-то хватает меня за плечи, сдавлено вскрикиваю, отчаянно отбиваюсь от врага, схватившего со спины. — Успокойся, мы здесь в безопасности. Я запер дверь, — Дан. Произносит совсем тихо, на ухо. Вытирает мои мокрые щёки. Слёзы? Почему я их не чувствую? Судорожно вдыхаю и прижимаюсь к нему. Ощущение безопасности приводит в чувства. Мы на складе, мы заперты здесь. До нас не доберутся... Чувство спокойствия длиться не более пары секунд — и всё начинается снова. Ужасный шум, лязг камней о железные стены, дышать нечем. Откуда-то вдруг заполнивший склад едкий запах палёной резины царапает горло. Задыхаюсь и вновь теряюсь в реальности. Выстрелы. Они так близко, будто в полуметре от меня, стучат о железные стены, норовя пробить их насквозь. Вспышки, вспышки везде, закрываю глаза, но нет темноты, нечто белёсое и яркое режет глаза. Схожу с ума, я однозначно схожу с ума... Кто-то наваливается на меня, держит, не давая сдвинуться с места. Так тяжело, огромное давление не даёт дышать. Ору и вырываюсь, сам не понимая зачем. Дан замахивается. Неожиданно приходит осознание, что это он и никто другой прижимает меня к полу. Сейчас ударит... Зажмуриваюсь, ожидая боли... Нет. Его губы накрывают мои. Широко распахиваю глаза. Нет, невозможно. Мне снится. Меня пристрелили, и это предсмертный бред. Дан. Так близко. Целует меня. Вдруг перестаю слышать шум бьющихся камней и выстрелы. Словно, почти утонув, вдруг всплываю из-под толщи воды, вырываюсь из пасти истерики, которая едва не высосала из меня рассудок. Мы на складе. На полу. Видимо потому, что здесь меньше шансов ухватить пулю. Разрывающий уши треск — всего лишь камни, которые ударяются о стены, грохот — те же камни, катящиеся с крыши. Едкий запах от шин. Их палят у стен, под крошечными окошками, надеясь выкурить нас со склада. Вот и всё, всё очень просто. Это не конец света, это было в прошлом году, в позапрошлом, и вообще еще ни в один год не обошлось без неприятностей. Нам твердили это две недели. А я повёл себя как истеричка. Стыд накрывает с головой. Дан сползает с меня, снова куда-то исчезает. Привстав, вижу его в углу склада. Он быстро составляет коробки и с конфискованным товаром одна на одну, а затем хватает меня, затаскивая в это импровизированное укрытие. Один рывок — и я падаю туда. Дан оказывается рядом. Тесно, на узком клочке безопасного пространства едва ли могут уместиться два человека. Снова выстрелы. Меня ощутимо трясет. — Не бойся, скоро нас вытащат, — обещает он. — Как скоро? — вырывается хрип из горла. Дан молчит, устало отводит взгляд. — Как скоро, Дан? — почти умоляю. — На базе сейчас тоже туго. Может быть, к утру. Обессиленно валюсь на него, закрываю глаза. Может быть, к утру. Если к утру нас не застрелят или не спалят вместе с этим чертовым складом. В подтверждение моих мыслей загремела дверь склада, будто ее пытались выбить чем-то тяжелым снаружи. Отпустившая дрожь вернулась с новой силой. — Никогда не понимал, как люди, зная, что проливать чужую кровь — величайший грех, могут быть столь жестоки, — почти шёпотом произносит Дан. Отчетливо ловлю каждое слово, несмотря на шум и крики. — Никогда не понимал, как религия так сильно затуманивает мозг, — отвечаю ему в шею. Нет желания даже открыть глаза. Уже почти не пугаюсь резких выстрелов, но всё же невольно перетряхивает, когда прорвавшаяся пуля глухо врезается в окружающие нас коробки. — Вера спасает людей, — произносит Дан объясняющим тоном. Будто несмышлёному. — Это ты называешь спасением?! — приподнимаюсь, заглядывая ему прямо в глаза. — Спасение?.. Они готовы перерезать нам глотки хоть прямо сейчас, а всё из-за чего?! Из-за того, что Бог так сказал, да? — Не сравнивай их религию с нашей! — злится Даниэль. — Для меня нет никакой разницы! — говорю я, вспоминая как бывают жестоки и непримиримы религиозные евреи. Глаза Дана вспыхивают от злости, но так же быстро он берёт себя в руки. — Давай не будем ругаться, — просит он. Киваю и вновь укладываюсь. Немного стыдно. Я поддался ещё не утихшей истерике и чуть не поругался с ним вновь. В такое время и в таком месте... Идиот. Дан заёрзал и попытался сдвинуть меня с себя. Недовольно морщусь и не желаю никуда сдвигаться. — Алекс, надо снять бронежилеты, — с поддельным спокойствием объясняет он мне. Ну вот, я вновь его взбесил... — А ещё вещи из рюкзаков достать. Растерянно киваю и привстаю. Какие к чёрту вещи? — Что? — спрашивает Дан, столкнувшись с моим недоумением. — Какие вещи? — тихо спрашиваю его. Дан пару секунд смотрит на меня так, будто я сморозил глупость, вздыхает и качает головой. — По ночам в пустыне очень холодно, даже летом температура опускается до пяти градусов, и на длительные или ночные дежурства все берут с собой одеяло, — растолковывает он мне, словно учитель первокласснику. — Но нас ведь должны были сменить в десять, когда ещё не холодно! — возмущаюсь я. — Зачем тогда таскать всю эту тяжесть? — Алекс, пойми, это необходимость, — снова вздыхает он. — Лучше, чтобы у тебя всё было и ничего не понадобилось, чем наоборот. А что у тебя в рюкзаке? Он спрашивает преувеличено-ласково, будто с ребёнком разговаривает. Закусываю губу и отвожу взгляд. Никакого одеяла я не брал. Дан принимается перечислять всё то, что взял с собой, а мне всё стыдно от каждого его слова. Ну почему я ничего не взял? Эх, продуманность не мой конёк. — У тебя есть вода? — вдруг спрашивает он. Невольно вздрагиваю от его тона, лихорадочно пытаюсь вспомнить. Вода, вода... — Одна фляга, почти полная, — ломающимся голосом отвечаю ему. — А вторая... Выронил, наверно... Дан печально усмехается. — Итак, у нас чуть больше литра воды на двоих, — сообщает он мне. Прикидываю, что такое литр. Да это почти ничего! Днём на улице температура выше сорока пяти. Сейчас в этой железной коробке уже не так жарко, потому что солнце клонится к закату, но уже утром тут станет не прохладней, чем в раскалённой духовке. Мы умрём. По щекам вновь катятся слёзы. Чёрт, какой же я плакса. Дан взволнованно охает и прижимает меня к себе. Бронежилеты сняты и больше не мешают чувствовать его всем телом. — Я не хочу умирать, — тихие мысли вслух. — Глупый, скоро нас вытащат, — произносит он, поглаживая меня по спине. Успокаивает. — Правда вытащат, и будешь жить долго и счастливо. Про себя усмехаюсь его словам и закрываю глаза. Вновь чувствую себя изнеможённым, в который раз убеждаюсь, что нервы утомляют сильнее любых нагрузок. — Отец и дед не хотели, чтоб я шёл в армию, — вдруг говорит Дан. — Я не послушал. Брать в руки оружие грех, но и не защитить свою родину — преступление. Не знаю, зачем он говорит мне это. Наверно, пытается уболтать. Но его слова отвлекают от того, что творится снаружи, да и интересно... Ведь по сути, я ничего о нём не знаю. Ложусь поудобней, прислушиваясь к его словам. — Отслужу и продолжу обучение в религиозном колледже. Честно, даже не знаю, кем хочу стать... Дед хотел, чтобы я пошёл по его стопам. Знаешь, у меня замечательный дед, невероятно благочестивый человек. И отец... Он всегда меня понимал, никогда не повышал голос и не поднимал на меня руку. И мать... Отец рассказывал, что она была замечательной женщиной. Жаль, я почти её не помню, был слишком мал, когда она умерла. Но она оставила мне трёх сестёр. Я любил рассказывать им сказки, которые сам сочинял, — Дан тихо усмехнулся. — Когда-то мечтал стать писателем... А ты, о чём мечтал ты? Молчу в ответ. О чём я только не мечтал, только в реальности всё обычно совсем по-другому. Перед глазами замелькали сцены из прошлого. Пытаюсь сбежать подальше с глаз отца, пытаюсь не слушать крики матери. Пытаюсь оттолкнуть его, он слишком сильный... Лапает меня, грубо стягивает одежду и зажимает рот, заглушая мои крики... Содрогаюсь всем телом. Никогда не забуду тот день. Никогда не перестану ненавидеть того человека. — Я мечтал оказаться далеко-далеко, — наконец отвечаю Даниэлю. — Где бы мне не причиняли боль. — Тебя били? — вырывается тихий ох у Дана. — В школе, — отвечаю ему, умалчивая об остальном. Безуспешно пытаюсь остановить картинки-воспоминания, мелькающие перед глазами. — Но ты мог рассказать учителям, соцработнику! — едва не вскрикивает он. Дан потрясён, будто сказал я что-то невероятное. Ах, да, он же из благополучной семьи, на него никогда не поднимали руку. — Я рассказал однажды маме, — вспомнил я. — Она рассказала папе... — Он проучил тех, кто тебя бил? У меня вырвался нервный смешок. — Он избил меня. Я не вставал два дня. Кричал, что я ничтожество, которое не может постоять за себя. Слезинка скатилась по щеке, я быстро стёр её, Дан не заметил. Хватит, хватит истерить. — Потом меня забрали в интернат... — продолжил я. Не знаю, зачем я рассказываю всё это. Просто хочется выкинуть воспоминания вместе со словами. — Пожалуй, единственное, что мне в нем нравилось — курсы по информатике. Я даже писал какие-то программы. Но учителя сократили и курсы закрыли. Родители меня не навещали, совсем. Зато чуть ли не каждую неделю приезжал попечитель. На дорогой машине и в дорогом костюме. Битый час вдалбливал о пользе скромности и смирении и уезжал, не оставив ни гроша на ремонт. А на выходных меня забирали в семью. Забирали всех, у кого не было родителей и тех, кого не навещали. Я попал к религиозным. У них была куча своих детей, чужих из интерната брали, только чтобы получить льготы и не платить налоги. Глава семейства постоянно втирал, как хорошо быть религиозным евреем и что надо слушаться больших и мудрых дяденек, как он, — я сжал от злости кулаки. — А сам был самым настоящим подонком, только и ждал момента, чтобы распустить свои грязные руки. Дан затих. Кажется, даже дышать перестал. — Он приставал к тебе? — осторожно спросил он шёпотом. — Постоянно. Один раз затащил в какую-то комнатку в их доме, приказал заткнуться и делать то, что он говорит. Я орал, и он меня чуть не задушил, пытаясь заткнуть. Так у него ничего и не вышло. Отпустил, пообещав убить, если кто-нибудь узнает. — И ты молчал?! — выдохнул Дан. — И кому, как ты думаешь, поверили бы? — Чёрт, снова слёзы. — Сыну русских пьяниц или важному дяде, который время от времени отслюнявливал интернату деньги?! — Алекс! — Дан схватил меня за плечи. — Тебе бы помогли, а того человека наказали! — Не кричи, пожалуйста, — попросил я, уже не в силах успокоиться. — Прости... — с искренним сожалением в голосе произносит он, сильнее прижимает к себе и гладит по спине. Успокаиваюсь, с удивлением понимаю, что стало легче. Действительно легче от того, что рассказал. И почему-то я стал уверен, что воспоминание больше никогда не навестит ночью в качестве кошмара. Больше часа проходит за ленивым разговором. Не потому, что хочется поговорить. Просто с ума можно сойти, слушая лишь стук камней и угрозы снаружи. Рассказываю, что в голову придет, бессвязно, без особого смысла. Уверен, Дан почти не слушает. Всё ещё гладит меня, порой пробегая пальцами по волосам, порой опуская руку подозрительно низко, а я почти засыпаю у него на плече. Шум снаружи кажется чем-то привычным. Возникает сонная мысль, что Дану может быть неудобно. Хоть он и не жалуется, но всё же я лежу на нём довольно долго, пора будить совесть. Совести у меня нет. Хочу перелезть через него на другую сторону, чтобы лечь на его правое плечо, бедром упираюсь во что-то твёрдое. Дан издаёт сдавленный стон. Нет, быть не может, мне послышалось... Кладу ладонь ему на пах... Как же он возбуждён. — Алекс... — почти рычит Даниэль, стиснув зубы. Не верю, хочу услышать еще раз. Легко сжимаю ладонь и получаю желанный стон в ответ. Окружённый склад, укрытие, до предела возбуждённый Даниэль и я, держащий его за это сквозь ткань брюк. Сглатываю, чувствуя, как стремительно твердеет мой член. Адреналин, всё ещё бурлящий в крови, смешивается с возбуждением, превращаясь в причудливый коктейль, который пьянит больше алкоголя и сильнее наркотиков. Он срывает напрочь все тормоза и позволяет мне делать то, на что бы я никогда не решился в нормальном состоянии. — Дан... — выдавливаю, отойдя от шока. — У тебя стоит. Ты... ты хочешь меня? Хорошо, что сейчас темно, я покраснел от сказанного собой. Зачем спросил... ответ я чувствую рукой. — Нет, не надо! Нам нельзя! — упрямо шепчет Дан, а сам выгибается от каждого движения моей руки. Склоняюсь над ним ещё ближе, губами почти касаюсь его уха. Тело волнами охватывает жар, а брюки уже болезненно давят. — Выбрось из головы слово «нельзя». Ты же хочешь... Зачем ты сопротивляешься?.. Отпусти себя... — шепчу ему на ухо, расстёгивая штаны. — Ты не понимаешь, чего просишь! — выдыхает он, но даже не пробует меня оттолкнуть. Усмехаюсь. Понимаю, прекрасно понимаю. Не понимаю лишь того, что со мной. Я никогда не вёл себя так раскованно, даже развязно, наверно потому, что никогда никого так не хотел, как его сейчас. Может быть, я просто хочу почувствовать себя живым, да и он тоже, а это просто естественная реакция организма, но мне плевать, я собираюсь воспользоваться его желанием по полной. — Забудь обо всём... Давай сделаем это... — почти прошу его, и, не дожидаясь ответа, забираюсь рукой под резинку трусов и обхватываю член ладонью. Дан закрывает глаза, тяжело дышит. Большим пальцем обвожу головку и ловлю его стон. Так хочется вновь почувствовать его губы, как пару часов назад на полу. — Не сопротивляйся, просто расслабься и получай удовольствие... — чувствую себя маньяком. — Зачем ты себя мучаешь? Я ведь тоже хочу тебя. Давай... Трусь о его бедро, рукой продолжая надрачивать его член. Дан срывается. С силой прижимает меня к себе, скользит руками по спине и заднице, впивается в губы. Жесткие, неумелые, но такие страстные и неистовые ласки безумно заводят меня. Больно. Кусает до крови и вылизывает, проникает глубже. На секунду разрывает поцелуй, я едва успеваю сделать вдох, прежде чем он опять касается моих губ. Дан пытается стянуть с меня рубашку, а я с трудом приспускаю с нас штаны. Я больше не могу терпеть. О-ох, только бы он не остановился сейчас... Только не сейчас... — Алекс, пожалуйста... Я больше не могу... — срывающимся голосом просил он. Я тоже, Дан, я тоже... Его слова эхом отзываются в моих мыслях. Обхватываю оба наши члена, проводя ладонью по всей длине. Не могу сдерживаться, в голос постанываю, чувствуя под собой выгибающегося Дана. Он кладёт ладонь поверх моей, сжимает и задаёт свой темп. Я так долго не выдержу... Чувствую, как он вздрагивает и с хриплым стоном кончает. Как всегда — первый во всём. Кончаю следом и валюсь на него без сил. Слышу, как он вытирает руки об одеяло, сам поправляет одежду на мне и себе. Удивляюсь, как у него ещё есть силы наводить порядок. Хотя, может, это только для меня всё было так ярко и неповторимо, а для него это невольный грех, и он сейчас заметает следы своего преступления. Хорошо, что он в рубашке, не чувствует слёзы, которые катятся из моих глаз. Прижимает меня к себе сильнее, ощущаю теплые ладони на спине. — Завтра, я подумаю обо всем завтра, — шепчет он и почти сразу засыпает. Печально усмехаюсь, смахивая слёзы. Так быстро уснул. Неудивительно, этот день страшно вымотал. Чуть приподнимаюсь, целую его в висок и вновь укладываюсь на его плече. Как никогда горько. Он подумает обо всем завтра... Подумает о том, что я развратный гей, который его соблазнил. О том, что им завладели демоны, поэтому и соблазнился. Он всё смахнёт на веру и уйдёт замаливать этот грех, в лучшем случае выбросив меня из жизни навсегда. Он так и не узнает, что я не просто хотел его... Я бы вечность провел вот так рядом с ним, на остывшей земле под железной крышей. Я так ненавидел его, и лишь сейчас понял. Я люблю его.
