Глава 7
30 января 2015 г., 20:18
Радужные перспективы
Меня бросало в жар от одной мысли о предстоящем. Ещё целых четыре дня, это так долго! Дан сто раз успеет отказаться. Хуже всего было оставаться с ним наедине. Так и ждал каждую секунду слов «я передумал». Поэтому сбегал при любой возможности. Глупо, конечно. Не захочет — найдёт момент сказать, что планы отменяются. Но чем меньше я оставлял ему таких моментов, тем спокойней себя чувствовал. — Мы кого-то ждём? — спрашивает Женя. — А?.. — очнувшись, оборачиваюсь к ней. Чёрт, опять задумался. — Ты уже минут десять так смотришь на дверь, будто кто-то вот-вот должен сюда ввалиться. — Да что за глупости ты говоришь, — усмехаюсь. Выходит как-то нервно. — Просто задумался... Вновь повисает молчание. И слышно только, как гудит кондиционер. — Саш, у тебя всё в порядке? Опять какие-то проблемы с ребятами? К тебе кто-то пристаёт? И смотрит так подозрительно. — Блин, Жень, я просто зашёл к тебе, поболтать хотел. Подумаешь, на дверь посмотрел, с чего ты вообще взяла.... — ...ладно-ладно, не кипятись! — перебивает она меня. — Просто спросила. В порядке, так в порядке. Да ни черта не в порядке. По глазам вижу, что не поверила. Ну да ладно, сам себя сдал. Разнервничался от одного вопроса. Идиот. Завожу разговор ни о чём, и так болтаем до вечера. В тот же день примечаю баночку медицинского геля с анестетиком. Дожидаюсь, пока Женя отвлечётся, и бессовестно отправляю его в карман. Будет очень кстати. Если Дан не передумает. От опасений не нахожу себе места. На следующий день сразу после завтрака иду в медпункт. Женя против не будет, и мне не придётся шататься по базе, избегая Даниэля. Женя, завидев меня, подозрительно веселеет. — Саш, а на сухую больно, да? — заботливо спрашивает. — Ты обращайся, если одного мало будет, я ещё один как просроченный спишу. Я покраснел до кончиков ушей и в медпункт больше не заходил. На третий день в момент отчаянных раздумий, где нам заняться этим, решение нашло меня само. — Уже придумал, где проведешь выходные? — смеясь, спрашивает Женя. Издевается. Молчу и хмурюсь. — Я выхожу на побывку, — сообщает она, садясь рядом со мной. Напрягаюсь. Медпункт будет пуст? Идея рождается мгновенно — спереть ключи. Женя оглядывается по сторонам, и мои мысли материализуются — в ладонь падают так необходимые мне ключи. — Но если что, учти, я понятия не имею, как они у тебя оказались. — Спасибо... — благодарю её от всей души. — Ой, чуть не забыла, — спохватывается она, уже собираясь уходить. — Полей цветочки. И приберись... после... Вечер пятницы наступает внезапно, будто и не было тех четырех дней, наполненных изматывающим ожиданием отказа. База стремительно пустеет и погружается в темноту, разбавленную тёплым светом фонарей. Дан как всегда свалил в синагогу замаливать грехи, а я сижу на тех самых печально известных бетонных блоках за душевой и мандражирую. Да что же это такое! Почему меня так трясёт? Сказать кому, не поверят — я боюсь. Я боюсь секса с Даном, как сопливый девственник. Чёрт... Даже в первый раз меня так не трясло. Хотя я его толком и не запомнил. Но я же не могу передумать сейчас, отступить в одном шаге от намеченной цели, от сбывшейся мечты. Я сильный, и я докажу себе, что я достоин быть вместе с любимым человеком. Закрываю на минутку глаза, чтобы решиться сделать первый шаг, а когда открываю, то оказываюсь в полной темноте. Был свет фонарей и нет. Здорово! Так будет легче пробраться в медпункт незамеченным. Как и договорились, я прокрадываюсь первым и жду Дана. Он должен прийти позже, когда всё успокоится, и постучать в дверь условным стуком (кое-кто пересмотрел в детстве шпионских фильмов), а пока у меня есть время подготовить себя и успокоиться. Сердце колотится, как после длинной пробежки. Едва не путаю его удары со стуком в дверь. Уже подумываю поискать в шкафах успокоительное, как вдруг... Не дышу, считаю удары по ту сторону двери. Раз-раз, раз-два-три. Даниэль. — Можно было и не придумывать этой глупости с условным стуком, какому дураку придет в голову сунуться ночью в пустой медпункт, — бормочу, продвигаясь в глубь кабинета. Ничего не видно. Совсем. Умудряюсь споткнуться, поскользнуться, что-то сшибить, врезаться в Дана и в довершении посадить свою задницу мимо ложа будущей любви. Дан, давясь смехом, помог мне подняться с пола и втащил на кушетку. — Всё потому, что нет света, — оправдываю себя. — И вообще, кое-кто мог бы додуматься захватить фона... Обрываюсь. Тёплые ладони ложатся на талию, властно тянут вперед. Оказываюсь крепко прижатым к нему, лицом утыкаюсь в грудь, макушкой чувствую дыхание. — Дверь закрыл? Выдавливаю из себя «да», боясь шелохнуться. Блин, как же круто... Просто лежать в объятиях, ощущая себя нужным и защищённым. Тянусь к его губам. Трепетно, осторожно. Без ответа. Словно статую целую. — Дан? — тихо спрашиваю. На губах горечь, внутри тугой узел отчаянья. Он передумал, он ничего не чувствует ко мне... Все мысли выбивает жаркий поцелуй. Дан прижимает меня к себе до боли. В безумном порыве вцепляюсь в него, кусаю, задыхаюсь, на секунду отстраняюсь, глотаю воздух и вновь целую. Трясущимися пальцами ищу пуговицы на его рубашке и чувствую его руки под своей. В какое-то мгновение теряю связь с реальностью. Всем миром становится он. Он и его руки, собственнически прижимающие, стискивающие, гладящие каждый кусочек тела. Он и его губы, оставляющие красные метки. Прихожу в себя, когда одежда уже разбросана по полу и ничто не прикрывает тело. Дан замирает. В темноте слышу его глубокое дыхание. Отталкиваю, выбираюсь из-под него, едва не грохнувшись с узкой кушетки. Дан понимает, придерживает за талию, переворачивается на спину. Оказываюсь сверху, и возбуждающий порыв накатывает снова. Целую его губы, шею, плечи. Его ладони касаются моего члена, сжимают задницу. Нахально, грубо, дико возбуждающе. Становится нестерпимо, но нет. Сперва я покажу, как люблю его. Спускаюсь ниже, слышу хриплый стон, когда касаюсь губами его члена. Обвожу языком, целую головку. Дан, сдержанно постанывая, выгибается мне навстречу. Творю, что сам от себя не ожидаю. Дан тянет меня на себя, и я сажусь ему бёдра. Наши члены трутся друг о друга. Обхватываю рукой его член и направляю в себя. Дан понимает по-своему и резко тянет меня вниз. Одним движением он во мне. Вскрикиваю. Глаза затмевают слёзы. Я готовился, но, чёрт возьми, когда больше года никого не было, вот так одним толчком — это больно. Дан замирает. Шепчет извинения, которых я почти не слышу, целует в висок, щёки, уголки губ. Забыв про боль, млею от его волнения за мои чувства. Сам толкаюсь вперёд, насаживаясь глубже. Дан срывается. Оказываюсь под ним, и он вдалбливается в меня, глубоко, ритмично, на удивление плавно. Кусаю губы, чтоб не закричать. С каждой секундой становится всё более нестерпимо. Тянусь к нему, прижимаюсь до невозможности близко, едва не теряю сознание и, не сдержавшись, вскрикиваю, когда достигаю пика. Дан придавливает тяжестью своего тела. Меня трясёт. Чувствую себя измотанным до полного опустошения. Находим силы перевернуться. Места в обрез. Вновь, как и на складе, полулежу на на нём, уткнувшись носом в его шею. — Нужно вставать, — произносит Дан. — Уходить, пока темно. Сил нет. Тепло и слишком хорошо, чтобы возвращаться в удушливый домик. Тепло. Именно этого мне и не хватало в жарком Израиле. Именно это я пытался найти, трахаясь с другими. И не находил. — Ещё минутку, — умоляю его. Глаза закрываются сами собой. Ещё минутку я буду с ним. — Твою мать! Оказываюсь сброшенным на пол. Это Даниэль подскочил. Прострелившая боль в заднице и пояснице напоминает о бурно проведенной ночи. Какого чёрта?.. Потираю глаза. Светло. Блять, утро! Вскакиваю, туманным взглядом ищу вещи. Сон как рукой сняло. Штаны отыскиваю под кушеткой, рубашку в метрах трёх от неё. Даниэль уже натягивает обувь. Растрёпанный, взволнованный. На рубашке не хватает пуговиц. Ну и старался же я ночью. Кое-как напялив на себя всё, что нашлось, быстро наводим порядок. Поднимаю сбитый в темноте стул, поправляю бельё на кушетке. Вспоминаю про Женькины цветы, но обнаруживаю на подоконнике только кактус. Так и знал, что издевалась. Дан уже шипит у дверей, поэтому, наплевав на бедное растение, отыскиваю ключ, и мы покидаем кабинет. Едва-едва рассвело. Ещё свежо, хотя обычно уже к семи утра припекает. Крадёмся к домику. У порога Дан резко тянет меня назад. — Это было невероятно, — шепчет на ухо и целует в макушку. Едва удерживаюсь, чтобы не кинуться к нему на шею. В домик захожу на ватных ногах. Соседи по комнате преспокойно храпят. Сомневаюсь, что они вообще заметили наше отсутствие. Забираясь на койку, понимаю, что не смогу заснуть. Потянулись дни сентября, не менее жаркие, чем летние. Трава вконец изжелтела, и лишь местами виднелись зелёные островки возле домиков. Сразу видно, кто не сильно утруждает себя походами в туалет по ночам. Между мной и Даном творилось безумие, которое было трудно назвать отношениями, но и другого слова на ум не приходило. Мы то ругались, то трахались. Оба на нервах, боясь быть пойманными с поличным, по вечерам спорили кто виноват, что днём нас едва не застали врасплох. Естественно, кричать во всеуслышание не могли. Спорили обо всём на свете. Выплёскивали на друг друга собственное раздражение и усталость, накопленные за день. На нас не обращали внимания. Только дружки Дана не упускали возможность демонстративно скривиться, завидев меня. В медпункт я не заходил. Иногда наталкивался на Женю. Перебрасывались парой фраз ни о чём. Её взгляд говорил сам за себя. Взгляд из серии «я знала, что всё этим кончится». Все видели, как мы ругаемся, никто не видел, как мы трахаемся. В душевой, в домиках между сменами, за блоками. Быстро, грубо, опасливо. Адреналин зашкаливал в крови. В постоянном страхе быть увиденными и услышанными, нас хватало минут на пять животной страсти. Он зажимал мне рот, я, выгибаясь, умирал под ним. Раз за разом накрывало с головой. После трясло, и не было сил просто встать. Ему не нравилось моё непозволительное промедление. Дан оправлял одежду на себе и мне, хаотично целуя, куда придётся. Уходил. Одновременно возвращаться нельзя, чтобы не нагнать подозрений. Уходил всегда первым. Воскресение, вечер. Обычные вечерние посиделки на выпаленной солнцем, истёртой армейскими сапогами траве. Как обычно держусь в стороне. Вливаться в беседу не хочется. Дан вышел на побывку, забрав с собой частичку моей жизни. Дни превратились в бездумное убийство времени, а вечера в молчаливое ожидание темноты и прохлады. Лежу на земле, следя за медленно опускающимся кроваво-жёлтым солнцем. Размытый дымкой облаков круг плавится в небе, сжигая минуты до ночи. Провожаю взглядом пылающее пятно, как вдруг среди льющегося со всех сторон иврита отчётливо звучит русская речь: — Вставай, пидор, поговорить надо. Подскакиваю от неожиданности. Перед глазами расплываются чёрные круги — следы солнца. Лица не различаю. — За мной, — командует он. Круги перед глазами рассеиваются, теперь вижу его. Узнаю со спины — Эдик среди русских, Эди для местных. Идти за ним следом хочется меньше всего. Остаться? Нет, чёрт возьми, я не настолько трус! Уверенно нагоняю Эдика, на ходу подбадривая себя. Да ничего он мне не сделает. Максимум, польет матом. Не знаю за что, но другого от него не жду. — Говори, что хотел, — дозволяющим тоном бросаю ему. Сам нарываюсь. — Не здесь, — шипит Эдик. Злится. Впереди клуб. В такое время там никого. Там всегда почти никого. Прибавляю шаг, опережая Эдика, первый захожу в здание. Пусть не думает, что я плетусь за ним из страха! Тут же жалею, что вообще встал с земли пару минут назад. Внутри человек десять. Полукругом, на пластмассовых стульях. Как на представление собрались. Половину знаю поимённо, остальных часто видел. Все сержанты, большинство русские, самые непримиримые гомофобы. Вся группа поддержки Эдички в сборе. — Присаживайся, — толкает Эдик. Не двигаюсь с места. — Садись давай, — откровенно пихает к стулу. Нехотя сажусь. Все взгляды уставлены на меня. Все в предвкушении. Эдик опускается рядом. — Что Дан в тебе нашёл? — протягивает он. Смотрит в упор. — Лиора и то посимпатичней будет. Смешки из «зрительного зала». Я подскакиваю. — Шоу решил устроить? — выдавливаю из себя. — А у нас тут каждый развлекается, как может. Сам видишь, с развлечениями не густо. Кто-то шоу устраивает, кто-то с мальчиками трахается... Последние лучи затухли на небе, сквозь окошки в здание медленно потекли сумерки. Откуда. Он. Знает. — Ты, видимо, отличная шлюха, раз Дан так увлёкся тобой, — его голос эхом отбивается от стен, сотнями колючек врезаясь в тело. — Так вот, знай, это ненадолго. Наиграется и забудет. Но ты не волнуйся, когда Дан бросит эти игры, мы не дадим тебе скучать. Помнишь такую поговорку, — он перешел на русский, — клин клином вышибают? Мы вытрахаем из тебя всю сущность. Во всех позах. Ты будешь давиться, глотая нашу сперму. Мы сделаем так, что эта служба станет самым незабываемым временем в твоей жизни. Поднимаюсь с места. Хватит, хватит это слушать. Будто выстрелили в сердце. Все это глупости. Им не запугать меня. Торопливо иду к выходу. Стараюсь ровно, подняв голову. А шатает, будто упился в хлам. — Подумай о переводе на другую базу, — бросает вдогонку Эди. — Быть может, еще успеешь спасти свою задницу. Придурок. Хочу крикнуть в ответ, но в горле ком. Просто вылетаю из клуба, и дрожь настигает меня. Трясет как в лихорадке. Что со мной? Ведь ничего не случилось. Просто слова Эди и пристальные взгляды его своры. Просто кучка придурков и тупые угрозы. Они не посмеют, даже если Дан меня... нет, он им не позволит. Он не выбросит меня из жизни, как надоевшую игрушку. Не отдаст меня на растерзание Эдику и остальным. Он же... А какого хрена все в курсе, что между нами происходит? Он всё им докладывает? Делится впечатлениями? Ноги подкашиваются. В полутьме на коленях пытаюсь отдышаться. Дрожь нехотя отпускает тело. Я просто дурак. Только дурака могла так задеть такая угроза. Ничего не случится. Ничего. Соседи по домику уже спят. С минуту зависаю взглядом на пустую койку Даниэля. Как он мог им рассказать? Поговорим, когда вернётся. Ничего не случится. Пусть Эдик обломается. Все будет в порядке. Забираюсь на свой второй ярус. Чувство, будто в грязи изваляли. В голове эхо слов Эдика. «Заткнись», — говорю ему, не понимая, почему не сказал тоже самое там, в клубе. Ну ничего, Эдик ещё попляшет от злости. Ведь ничего не случится. В ту ночь я был дураком, который искренне в это верил.
