Глава 10
5 февраля 2015 г., 23:45
Осколки души
Когда прогремел взрыв, я, забив на весь окружающий мир, сидел, скорчившись, на сидении автобуса. Взрывной волной меня, как нечто невесомое, смело в проход между рядами, хорошенько приложив головой и плечом о ступеньку. Тут же сверху грохнулось грузное тело соседа, присыпало осколками стекол и обрызгало горячими каплями. Рука повисла плетью, голова взорвалась пульсирующей болью в затылке. На секунду показалось, что ослеп. Но нет, темнота в глазах медленно прояснялась, возвращая в это жуткое место. Кое-как я подтянулся вперед, от чего правая нога, зажатая между сидениями, хрустнула, и боль разрядом в двести двадцать вольт пробежала вверх-вниз от колена. В глазах вновь потемнело. В ушах гудело так, что звуки искажались до неузнаваемости. От едкого дыма стало больно дышать, но не дышать — невозможно. Крича, хрипя и подвывая от боли, я пытался спихнуть с себя тяжелое тело соседа. Безуспешно. Темнота и боль. И снова медленное возвращение в сознание. Сколько я провел в отключке? Что и какого черта здесь произошло? Это долгожданный апокалипсис, или конец света наступил, не дожидаясь гребаного двухтысячного года? Изображение вновь обрело чёткость, и все мысли начисто улетучились из головы, оставив одно лишь слово. Блять. Я в Аду. Посреди автобуса виднелась огромная дыра с развороченными, местами оплавленными краями, через которую в салон вползал едкий вонючий дым. Сидения и поручни, покореженные и выгнутые под самыми невероятными углами, разбросанные вещи, обрывки одежды, осколки стекол, куски металла. И изломанные человеческие тела. Всё это было щедро покрыто сажей и пеплом и окроплено кровью. От запаха гари и крови и солоноватого привкуса во рту меня мутило. Кровь была повсюду. Не такая красная, как бывает в кино: там она всегда похожа на кетчуп. В реальности она буро-ржавая, как этот смазанный отпечаток ладони на спинке сидения, или почти черная, как те капли на разбитом стекле, а еще она липкая... Почему столько крови? Перед глазами все поплыло и снова прояснилось, будто сложился пазл. Ах, да, был взрыв. Прямо передо мной лежало тело моего надоедливого попутчика (я не помнил, когда и какими силами успел выбраться из-под него), лицо и грудь которого превратились в жуткое кровавое месиво. Тошнота подкатила с невиданной силой, и меня вывернуло остатками полупереваренного завтрака прямо на труп. Все краски вокруг в одночасье словно выцвели, в ушах зазвенело сильнее, сердце, казалось, бьётся прямо в горле, а по спине потек холодный пот. Я перестал чувствовать боль где-то отдельно, боль была везде, а мысли превратились в желе. Так — бездумно — я сидел несколько минут, наблюдая, как выжившие при взрыве люди, похожие на зомби в окровавленных лохмотьях с бледными лицами, пробирались к выходу. Счастливчики, пошатываясь, шли, менее везучие ползли в сторону дыры, где сквозь клубы черного дыма виднелся кусочек голубого неба. Мне тоже надо туда. Мозг отключился, уступив место животному инстинкту самосохранения. Не помня как, не помня через сколько, я вдруг обнаружил себя на земле в паре метров от горящего автобуса. Изображение перед глазами двоилось, троилось и расплывалось, чьи-то сильные руки, схватив меня в охапку, оттащили куда-то, где не воняло гарью и не обжигал огонь. Глаза все еще щипало от едкого дыма и яркого после полутьмы автобуса солнца. Проморгавшись от слез, я понял, что нахожусь в палаточном лагере, который успели развернуть группы быстрого реагирования. Явились они действительно быстро, но, кроме как оказать первую помощь спасшимся, ничем помочь не могли и не собирались. Ко мне подбежал парень с медицинской сумкой, начал что-то спрашивать и тыкать пальцем мне в грудь, но я его не понимал. От гула в ушах все звуки доносились будто сквозь толщу воды. — Что? — хлопал я глазами. — Т-ы-ы ...н-е-н? — А? — да что он от меня хочет? — У ...бя ...о-овь, — и вновь тычет пальцем мне в грудь. Отрицательно качаю головой, и он убегает дальше. От этого движения снова кружится голова и темнеет в глазах. С трудом фокусирую зрение и оглядываюсь по сторонам. Где Даниэль? В этот момент все наши разногласия кажутся такими далекими, а ссоры и обиды такими пустыми и глупыми. Ещё недавно я желал ему смерти, а теперь лишь хочу, чтобы он жил и был счастлив, даже если и не со мной. Не может же так быть, что Бог, который за всю жизнь не дал мне ни единого повода в него поверить, вдруг решил исполнить это моё желание. Нет, не может быть! Он должен быть тут. Он не мог умереть. Ну где же ты? Глаза фиксируют окружающий меня кошмар с ужасающей четкостью, но мозг, словно опасаясь перегрузки, отключает все эмоции и чувства. Сам пугаюсь той отстраненности, с которой оглядываю окружающих. Слева от меня лежит девушка с обломком металлической обшивки, торчащим из живота. Она страшно кричала всё это время, а сейчас вдруг затихла. Там, в сторонке, кто-то снова и снова извергает содержимое желудка. Недалеко от меня заходится от крика мальчишка, у которого одна нога ниже колена болтается лишь на куске кожи. Несколько человек пытаются удержать его, чтобы оказать помощь. Вдалеке пару человек пытаются успокоить бьющуюся в истерике девушку из медицинской бригады, у которой сдали нервы. Прямо на земле парень и девушка стоят на коленях лицом к лицу. Они оба растрепанные, исцарапанные, но живые и с виду даже невредимые, обнимают и целуют друг друга, не обращая внимания на остальных. «Мне такое не грозит», — промелькнула грустная мысль. На следующей картине я всё же зациклился, и вся отстраненность в одночасье меня покинула. Там была та девочка, которая смотрела на меня в автобусе. Она дергала за руку тело женщины и сбивчиво, по-детски наивно просила мамочку встать. Наверно, отчаявшись, она принялась теребить сидящего на земле мужчину с перевязанной головой: — Папа, я не могу разбудить маму. Почему мама не встаёт? Женщина действительно казалась спящей. Без видимых повреждений, но выдавала растекающаяся под её телом лужа крови. Может, она закрыла девочку собой во время взрыва, приняв весь удар? Слезы чертили чистые дорожки на покрытом грязью и кровью лице мужчины. «Бывают же и такие матери», — подумал я с тоской. А ведь будь на её месте Дан, он ведь тоже закрыл бы собой кого угодно из своей семьи. Даже за семейные ценности он готов был жертвовать собой. Что и сделал сегодня. Эта мысль пронзает меня насквозь. Почему я был так глуп? Злился, проклинал его. Словно не понимал, что для религиозных гей в семье — самый страшный позор, какой только можно придумать. Он всего лишь защищал своих. Ох, Дан. Поспешно отвернувшись от душераздирающего зрелища чужой беды, я наконец увидел знакомое лицо. Хаим сидел, зажимая окровавленное плечо здоровой рукой, и ожидал своей очереди на перевязку. Так, один здесь, а где же второй? — Где Дан? — моментально подлетаю к парню, забывая о боли и усталости, и вцепляюсь в него как клещ. С полминуты Хаим лишь ошарашено смотрит на меня, глупо моргая. Потом машет здоровой рукой в направлении дымящегося автобуса и произносит одно лишь слово: — Там. — Там? — переспрашиваю потрясенно, не в силах оторвать взгляд от густых клубов дыма, окутывающих автобус, и прорывающихся местами языков пламени. — Ты оставил своего товарища там, а сам сбежал? — прохрипел я прямо в лицо Хаиму. — Ты же называл его своим лучшим другом! После моих слов парня внезапно затрясло как в лихорадке. Кто-то из парамедиков подбежал к нему, и, оттеснив меня в сторону, вколол ему лекарство. Несколько минут я просто сидел на земле и беспомощно смотрел, как люди пытаются погасить пламя с помощью переносных огнетушителей и вёдер с водой, но пока безуспешно. Он там, в огненной ловушке. Он ранен и может не дождаться спасателей. Мне вдруг показалось, что я слышу его голос, кричащий моё имя. Я иду к тебе, Дан. Я спасу тебя. Снова поблекли все краски, звуки искажались, а мысли текли вяло и медленно, как густой сироп. Каждый шаг отдавался дичайшей болью, но совсем скоро она отошла на второй план. Я перестал чувствовать жар и холод, осталась лишь цель. Я упорно двинулся к ней, не реагируя на пытающихся остановить меня людей. Мне кричали что-то про спасателей с оборудованием, про пожарных, без которых по инструкции нельзя ничего предпринимать. Какие к черту инструкции, там люди, которых еще можно спасти! Меня не слушали, и я никого не слушал. Стряхивая с себя назойливые руки, я шёл вперед. Кто-то протянул мне смоченную в воде тряпку, понимая, что меня не остановить. Через ту же дыру, сквозь которую меньше десяти минут назад я выбирался на волю, заползаю в салон автобуса. Как же мне найти его в этом Аду? От густого дыма слезятся глаза, позволяя рассмотреть лишь зыбкие очертания предметов на расстоянии вытянутой руки. — Да... кха-кха... н... — чёрт, он не услышит. Я едва не задохнулся, заходясь в приступе кашля. Шаг. Еще один. Как же трудно дышать. Медленно продвигаюсь туда, где видел Даниэля в последний раз. Но чёрта с два он там. Понимаю, что в ближайшие минут пять сгорю заживо вместе с ним, и мне себя ничуть не жаль. Еле удерживаюсь на ногах, поскользнувшись на луже чей-то крови. Стараюсь не смотреть по сторонам, чтобы не увидеть труп ее обладателя. Выгоняю из головы мысли о том, что это может быть кровь Дана. Спотыкаясь о разбросанные вещи и неподвижные тела, кое-как продираюсь в заднюю часть автобуса. Он ведь сюда пошел после нашей ругани? Стоны впереди подбадривают. Есть кто-то живой. Какое-то движение на полу. Да, это Дан. Узнаю только по военной форме и фигуре. Всё его лицо даже не испачкано, залито кровью, волосы слиплись от пота, одежда порвана. И тело девушки в руках. Вернее труп, потому что с осколком стекла в горле долго не живут. Вот так, ползая по полу, самому ему никогда не выбраться, потому что сломанное кресло почти полностью перегородило проход. Сейчас, сейчас. Подожди немного, я иду к тебе! Пару раз споткнувшись, все же пробираюсь к нему. Вблизи выглядит еще страшнее. Все лицо исполосовано тонкими царапинами от осколков стекла. За них не переживаю — заживет. Но его окровавленные глаза... — Дан! — кидаюсь к нему. Он слышит. Пытается что-то сказать, но заходится в приступе кашля. Держись, только держись. Девушка в его руках, как я и думал, мертва. Передергивает от одного взгляда на огромный, торчащий из горла кусок стекла. А если бы он попал не в нее?.. Нет, не думай об этом, Дан здесь, он жив. Давясь дымом, криком пытаюсь растолковать Дану, чтоб бросил девчонку, что ей уже не помочь, но он то ли не слышит, то ли не желает, упорно тянет мне ее тело. В кого ты такой упёртый, Дан?! Чувствую, что наше время стремительно выходит. Ещё раз пытаюсь докричаться до Дана, но из горла вырывается только сиплый хрип. Делать нечего, Дан не из тех, кто бросает других в беде, спасаясь сам. Забираю у него тело девчонки, кое-как оттаскиваю и поспешно возвращаюсь назад. Здесь уже невыносимо жарко и нечем дышать. Всученная мне тряпка, еще недавно мокрая, высохла и теперь только мешает. На Дана больно смотреть. Он близок к потере сознания и держится, наверно, лишь на силе воли. Ничего, скоро мы выберемся, любимый, и все будет хорошо. Набрасываю найденную тут же куртку на голову Дану. Может, хоть так смогу его защитить. Медленно, шаг за шагом, продвигаемся к выходу. Он бредёт, спотыкаясь и поскальзываясь на каждом шагу, едва не заваливая нас на пол. В паре метров от выхода, когда силы уже на исходе, понимаю, что теперь его и моя жизни только в моих руках. Дан стонет от боли и почти повисает на мне. Потерпи, потерпи еще чуть-чуть. Как хочется сказать вслух эти слова, поддержать, подбодрить, но надо беречь дыхание. Вперёд, только вперёд. Если остановимся, то упадем и больше не встанем. Языки пламени отрезают нам путь к свободе. Это конец? Вдалеке слышны сирены пожарных, скорой, и даже различаю шум подлетающего вертолёта, но они не успеют нас спасти. Огонь окружает. Он подбирается всё ближе и ближе, а пути назад нет. Либо вырываться, либо умирать. Еще один, последний рывок. Глубокий вдох, как перед прыжком в воду. Шаг вперед. Чувствую, как огонь лижет мое лицо, сгорая, потрескивают волосы, и противно пахнет палёным. Но мы сделали это! Мы живы! Вываливаемся из геенны огненной прямо на руки подоспевших спасателей. Выжили... Я ещё успел увидеть, как врачи кинулись к телу Дана, засуетились вокруг носилок, подключая какие-то приборы. Теперь о нём позаботятся. Позволяю наконец-то измученному сознанию оставить истерзанное тело и проваливаюсь в темноту. Меня куда-то везли, несли, перекладывали, подключали приборы, вокруг меня мелькали врачи и медсестры. Я то всплывал на поверхность, ненадолго приходя в себя, то снова погружался в болото беспамятства. Когда я начал адекватно воспринимать действительность, как оказалось, пошли уже третьи сутки с момента взрыва. Смешливый молодой врач-практикант исколол мне всю руку, пытаясь попасть в вену. Что-то безостановочно болтал и под конец заверил, что я просто счастливчик и легко отделался. У меня всего лишь сотрясение мозга, вывих руки, трещина в ключице, два сломанных ребра, сложный перелом ноги со смещением (меньше ходить надо было с переломом), ожог второй степени левой стороны лица (повезло, что глаз не пострадал), множественные гематомы и ушибы мягких тканей... Я перестал понимать его где-то на середине речи, потерявшись в медицинских терминах, но одно все же уяснил — это не самый плохой вариант. В гробу хуже. Тревога снова сдавила сердце. Дан... Что с ним? Врач уже куда-то ускакал, осталась лишь одна медсестра, немолодая израильтянка. Она быстро делала необходимые процедуры, поясняя простыми словами то, что сказал врач. Мне необходим полный покой, а так же придется полежать пару недель на вытяжке, прежде чем можно будет наложить гипс, иначе нога срастется неправильно. Медсестра просила меня не волноваться из-за следов ожога на лице, а я почему-то больше всего жалел, что пришлось полностью побрить волосы на голове. Черт, надо же спросить ее про Дана, может, медсестра знает, что с ним. Из пересохшего горла вместо слов вырывается какое-то хриплое карканье. — Тихо, тихо... — всполошилась женщина. — Тебе еще нельзя говорить. Ты надышался дымом. Вот, попей, — протянула мне бутылку с трубочкой. Смочив воспаленное горло, мне удалось выдавить: — Д-х-а-н... г-х-д-е... Раздирающая боль в горле и покалывание в поврежденных ребрах заставили меня замолчать и прикрыть глаза. Прежде чем глаза закрылись, мне показалось, что медсестра побледнела и прикусила губу. Я мысленно закричал. Женщина догадалась об этом по моему напряженному лицу и пробормотала, заикаясь: — Это тот солдатик, которого привезли с тобой? Темненький такой? Даниэль? Да, это он. Я кивнул головой. — Мне очень жаль, — сказала она тихо, а я в отрицании мотал головой из стороны в сторону. — Он умер вчера, во время операции. Умер... Нет, не может быть. Я не верю. Нет!.. Чей-то крик, переходящий в хриплый вой, звенит у меня в ушах. В момент просветления понимаю, что это я кричу, срывая голос, бьюсь на кровати, вырываясь из удерживающих меня рук, сдираю повязки и выдергиваю капельницу из вены. И вновь перестаю себя контролировать. Бедная женщина нажимает на тревожную кнопку, пытаясь помешать мне навредить себе ещё больше. В комнату влетают врачи и санитары, которые привязывают меня за здоровую руку и ногу к кровати. В вену вонзается игла, как до меня доходит через минуту, с успокоительным. Следующие дни проходят как в тумане. Большую часть дня сплю, накачанный лекарствами, а когда бодрствую, то постоянно думаю о нём, всё больше и больше вгоняя себя в депрессию и теряя волю к жизни. Настроение меняется десять раз на дню. Я не знаю, хочу ли я жить. То думаю о будущем, то о самоубийстве. То злюсь на Дана за то, что предал меня, бросив в очередной раз, то проклинаю себя за собственный эгоизм. Только теперь осознаю, что требовал от него невозможного. Я хотел, что бы он изменил свою жизнь ради меня, отказался от веры, семьи и своих планов, не предлагая ничего взамен, не желая выслушать его и пойти навстречу. Я не желал меняться сам. Если бы всё сложилось иначе, я, наверно, наплевал бы на гордость, сомнения и былые обиды, но уже слишком поздно. Больше всего мне жаль, что я не успел сказать, что люблю его, и последние слова, которые он от меня услышал, были проклятьями.
