Carnival of Lust

Гарри сидит неподвижно. Свет ему — одна жалкая свечка, едва поспевающая за мраком Гриммо. И именно так хорошо. Хорошо? Слово совсем не подходящее. Гарри пуст. Пальцы скручивают уголок увлажненного потной ладонью пергамента и разворачивают обратно уже бесконечное количество времени. Из звуков — только сопение. Что нужно сделать, чтобы тебя вынесло? Иногда просто прийти в ресторан на ужин со своей второй половинкой. С подготовленными предложением руки и сердца. Хотя подготовленное — тоже неправда. Оно невызревшее, форсированное, навязанное извне. Самому Гарри, если быть откровенным, всегда было похер на официальные статусы, тем более те, что касаются личного. Если двое друг другу муж и жена по своей сути, какая к гоблинам разница? Война давно обвенчала, шли бы вы нахер! Но вот ведь. Есть закон. Он сам выбрал служить ему. Как бы ни хотелось поступать по желанию, есть слово «надо» и воля сильных мира сего, к которым, вопреки всяким толкам, сам Гарри причислен очень условно. Так что — случайно ли, что он сейчас замер у себя дома без мыслей и каких-либо чувств? Один, не считая Кикимера, которого попросил свалить подальше буквально с порога. Утром всё было нормально: ранний подъём, душ, кофе, столь же ранее прибытие в министерство, что перед важными переговорами вне его стен — обычная практика. На болтовню не было времени — они с Гермионой лишь коротко обозначили планы, скрепили обещание вечернего ужина скромным поцелуем у лифта. С этим понятно. Гарри прибывает один, как и условились — чуть раньше и дико голодным. На месте аппетит предсказуемо усиливается во множество раз, но быстро исчезает совсем — когда Гарри перестает вертеть зачарованную табличку с меню и отрывается от спасительного стакана с водой. Одного взгляда через пару столов хватает, чтобы... до отказа наполниться яростью! Поначалу он подумал, что ему померещилось. Что накрутил себя до галлюцинаций, но ни черта: галлюцинации так не восседают — при параде, прилизанные с невообразимой любовью; чтобы каждая деталь гардероба буквально орала о причастности к высшему свету — за столиком относительно Гарри лицом, почти прямо. Грёбаный павлин говорит о чём-то мужчине напротив. Смотрит на свой длинный палец, неспешно наворачивающий круги по кромке бокала. Любуется собой каждый миг. Это уже другой ресторан, без закрытых лож, поэтому Малфой весь на обзоре, почти в самом центре. Гарри не то чтобы не хотел его видеть — Гарри хотел бы встретить сегодня кого угодно, но не его, и вуаля, блядь! Случайно ли? В знаковый, в значимый для Поттера вечер заносчивый выродок внезапно выбрал то же самое место. От условленного времени прошло полчаса. Гарри достаёт зачарованный галлеон — тот молчит. Молчит, будто мёртвый! Паника глупо бьёт по вискам; ноги так желают вскочить, что благоразумное решение сидеть пока на месте становится похожим на пытку. Длинный палец по кругу. Разомкнутые губы. Холодность игнорирующего собеседника взгляда. Холодность абсолютно во всём — такая подходящая этой физиономии и одновременно лживая. Лживая, потому что ты проблядь! Гарри давно осушил свой стакан, но держит его у лица как прикрытие — так будто полегче. Он слишком красив этим вечером, непривычно нарядный — надел костюм для неё. Чувствует теперь себя уязвимым — куском мяса на блюде. Если сейчас вдруг мелькнёт этот проклятый взгляд, скользкий, насмешливый, лучше, чтобы его рука и рот были заняты несуществующим напитком, а не какой-нибудь глупостью в виде спонтанного сглаза! Гарри еле сдерживается, чтобы не ёрзать. Где-то на задворках мелькает желание подойти с безапелляционным предложением «Выйдем» — сходу, в лоб, по-идиотски — чтобы спросить прямо, не причастен ли он к опозданию Гермионы. Хочется просто уйти. Хочется приблизиться, затаившись, и наблюдать, чтобы понять, для чего этот цирк — новообретённая тёмно-эльфийская метка как раз шепчет: «Испробуй меня». На деле Гарри приходится точно так же делать вид, что он скучает, что при этом всё хорошо и он приятно проводит время в пятницу вечером — один с дурацким букетом, в дурацком костюме, как в дурацком кино. Отвлекается то на вазу с цветами, то на пустой галлеон, то на волшебную палочку, которую всё-таки достал из кобуры, судорожно складывая дважды два в воспалённых мозгах. Глоток вина. Мимолетное движение языка между губ, и через секунду — взгляд в сторону входа. Сам заметно приободряется, игриво барабанит длинными пальцами по столу, как выжидает — драгоценности сияют якобы ненавязчиво. На мгновение Гарри думает, что это реакция на приход Гермионы, но это две левые девицы, одну из которых Гарри узнает — отправляются к бару. Игрушку подыскиваешь? Рука Гарри крепче сжимает стакан. Губы Малфоя уже улыбаются — немного, довольно. Бокал с вином снова чуть вверх. Что-то говорит, приподняв бровь, над формой которой наверняка трудилась целая армия эльфов. И смотрит на своего спутника — смотрит почти прямо, почти почти на... Гарри сдается. Встаёт, отворачивается, направляется подальше в тень бара, плавно, стараясь не выдавать своего взвинченного состояния. Бокал огневиски призван помочь проясниться сознанию — вот такой парадокс. Но с пары полных глотков и одного глубокого вздоха, ему только хуже: на голодную пустоту приходит размазанность, которую не подавляет даже аврорская выправка. Изображать блядского Посейдона было не так сложно, как ждать... уже непонятно чего! Как пережёвывать скверные домыслы. И ведь нет у него никаких доказательств, что вся ситуация сейчас — результат каких-то интриг — только бомбёж интуиции и обострённый застарелый психоз. Просто совпало, блядь. Просто. Совпало! Глоток, и ещё, и ещё — Гарри пьёт до конца. В заведении становится тесно. Краем уха он слышит восторги по поводу сегодняшнего выигрыша «Гарпий». Одна из той пары девушек — их охотница. Блондинка у дальней колонны — ловец. Гарри знает её ещё и потому, то она жена Оливера Вуда, и она улыбается сейчас Драко Малфою, а он улыбается ей. Как у него просто! Хочешь? — бери! Но от этой картинки Гарри испытывает облегчение: последнее, что он хотел бы сегодня — привлекать внимание самому. Чтобы его, блядь, раздевали глазами, мимолётно, с едва уловимой улыбкой, расслабленно и бесстыдно, до основания. Так, как на всём белом свете умеет только один белобрысый кретин! Пожалуй, за это он даже готов пустить чистую кровь. А столик с букетом так и скучает: он притаился — она не пришла. И чем дольше Гермиона отсутствует, тем более глупой кажется эта задумка. Гарри даже прикидывает вариант, что та реальность, которую он себе напридумывал, просто никогда не наступит. Что он упустил что-то важное, и всё и вся над ним сейчас насмехаются как долбанный Малфой. Он закрывает ладонью глаза, кивает на вопрос бармена «Повторить?», и слышит сзади мурлыкающе: — Вы сегодня разрознены, как я посмотрю. Знал ли, что услышит что-то подобное? Этим голосом и вот так внезапно, из-за спины. Боковое зрение выдаёт белую руку, слышится щелчок пальцев, лёгкий стук кольца по столешнице. Гарри хочется сжать кулаки. Это издёвка. Какое тебе, мать твою, дело? Желудок ещё как назло напоминает о голоде позорным урчанием. — Капитан не хочет, чтобы мы почивали на лаврах. — Произнёсшая это смуглая девушка чуть дальше за стойкой склоняет голову набок. Спустя несколько секунд не самого умелого созерцания Гарри признаёт в посетительнице ещё одну «Холихедскую гарпию» — играет второй год, на поле не сияет ввиду крайне скверных внешних данных, но очевидно победа и вечерний макияж творят чудеса. — Короткий разбор полётов дисциплинирует, в отличие от разгула. Полуфинал скоро, сами понимаете. Гарри пригубляет, сдвигаясь и выставляя, незримый барьер, когда Малфой легко шелестит за спиной и обходит его, чтобы приблизиться к собеседнице ради светского жеста с целованием кисти руки. Линии шеи и затылка как у гребаной звезды Голливуда — вылеплены согласно породе, чтобы смотреться с любого угла. Гарри кажется понимает, чем он покупает внимание публики. — Тем не менее вы выбрали отличное место, чтобы наградить себя вечером в приятной компании. Уверен, этот джентльмен с нами согласен. Издёвка. Гарри хотел бы, чтобы это относилось к кому-то другому, но оба смотрят на него, наблюдающего игру золотых огненных переливов в стакане, и ему вдруг становится неловко от собственной нелюдимости. Он медленно поворачивается на сладкую парочку. Рядом с этой «красоткой» Малфой кажется сошедшим с небес херувимом — цвет и свет кожи, шлейф аромата, слишком мягкая пластика рук. Что-то снова поднимает внутри притихшую от горячительного злость. Умытая, сияющая, посыпанная сахаром грязь! — Вы Гарри Поттер? — спрашивает «гарпия», имя которой, хоть убейте, Гарри не помнит. — Джинни рассказывала. — Надеюсь, хорошее, — чуть улыбается он, салютирует «За победу», не отпуская в итоге стакан. — Она здесь? — Ох, нет. Сказала, как отрезала. Цитировать не буду, это так неприлично. — Девушка хихикает, выдавая свой достаточно юный возраст, игриво смотрит на Малфоя, потом снова на Гарри, повертев ненавязчиво пальчиком с одного на другого. — А вы... вместе? — Ни в коем случае, — моментально отзывается Гарри, который чувствует необъяснимую радость отсутствию Джинни. — У мистера Малфоя из рук вон скверные шутки. Снова глоток — без тени улыбки. Беглый взгляд на галлеон, который всё так же молчит. — Чувствуете, как бывает обманчива роскошь, — нарочито громко шепчет Малфой. — Служитель закона суров даже в пятницу вечером. Берём? Она улыбается широко, смешная. Качает легко головой, чуть поглядывая на Гарри, мол не обидно ли. Позволяет взять себя за руку своему «принцу на вечер», погладить по пальцам: белое изнеженное мягко по грубоватому тёмному с пошлыми красными ноготками — как сход параллелей. И где-то здесь взгляд светлых глаз наконец открывается Гарри — ясный, спокойный как штиль, не значащий ничего — всего на секунду. Он выдыхает, когда остается за барной стойкой один. Чего дёргался, спрашивается. Потому что ненавидит этого выродка? Потому что, как выяснилось, не может не пялиться? Просто всё пошло по пизде. Пришёл красивый с чистыми помыслами. Выходи за меня милая. Где же ты? Блядь. Хочется закурить. Он больше не медлит, оставляя настоящий галлеон на стойке рядом с недопитым бокалом, идёт до камина. Он взвинчен, и ему нужно укрытие для ответов. Он выжат. Он голоден. Зол. Одинок. И он, сука, пристрастен. Где-то в недрах тумбы прихожей Гриммо покоится полупустая смятая пачка Мальборо Голд. Гарри найдёт её и закурит, когда чуть очнётся и поднимается с чёртова кресла. Надо бы дойти и до министерства, вторгнуться в кабинет Гермионы, всё разузнать. Надо бы вернуться в то заведение, потому что возможно она уже там. Рука сминает пергамент. Пергамент. Гарри фокусируется на потрёпанном клочке бумаги на своей раскрытой ладони. Какого? Разворачивает быстро, и там:

Гарри, прости. У меня срочная командировка. Со связью здесь сложно. Вернусь в понедельник и всё расскажу. Не сердись. Отдохни за нас двоих. Люблю тебя.

Гермиона.

— Кикимер! — Волшебная палочка автоматически просвечитвает листок на предмет скрытой магии, когда появляется домовик. — Откуда это? — Кикимер как раз собирался сказать, что ему это передал юный эльф Харли. Он не знает от кого. На бумаге лежит запрет, Кикимер не смог бы даже развернуть. Хозяин был весь в себе, когда Кикимер дал ему это. — Всё ясно, свободен. Почерк её, и не подделка. Гарри выдыхает и наконец улыбается, нащупывая сигареты в глубине ящика. Написать что ли Рону прямо сейчас? ***** — Ну и как тебе? Скажи, в них видишь чётче, чем способен глаз. Эй, Гарри. — Шезлонг чуть качается от тычка грубой руки. — Спишь, что ли? Гарри нехотя открывает один глаз под очками с переливающимися стеклами — новое изобретение Джорджа «защищает от солнца, дезиллюминации и паров амортенции». Рон в шутку предложил протестировать чудо-оптику во время их субботних весенне-солнечных ванн в саду Уизли, и они оба водрузили на себя это недоразумение. На небе ни облачка. — О да, — отвечает Гарри чуть севшим голосом. — Этот сплошной голубой такой... голубой. Истинно голубой, я бы сказал. Не то, что до этого — херня какая-то. Рон смеется громко и от души, как-то по-мальчишески, как в школе. — Ну хорошо. Посмотри на травинки. На дом, — он указывает пальцем на фасад Норы. — Все дощечки чётенькие. — Для меня всё четко и так, забыл? А мой глаз по умолчанию — товарищ совсем неспособный. — Забыл, — отвечает Рон честно. Тянется за медовухой, пригубляет. Жмурится от удовольствия, подставляя золотисто-крапчатое лицо золотистым лучам. Тепло. Гарри здесь, потому что ему нужно тепло — уютное, семейное, пахнущее пирогами так, что ни у тревог, ни у демонов не остаётся ни единого шанса. Простое тепло. Вдалеке раздаётся детский взвизг и отгоняет вновь накатывающую дремоту. Растрёпанный чумазый малыш с огненными волосами кидает короткий взгляд на Рона, и бежит во всю прыть, минуя последнего, к задней двери с протяжным призывом «Бабуля!», не скрывая града слёз. Это мгновенно вызывает улыбку. — Я смотрю, «папа» — не вариант. — Папа — совсем не вариант. Потому что знает, что папа жалеть не будет в отличие от бабули. — Рон потягивается на своём ложе, щёлкнув костяшками. — Мать даже не скрывает, что это её самый любимый внук. Повторяет это при каждом удобном случае. Хоть сыну досталось, и на том спасибо. Когда Рональд женился, все выдохнули. Призрак, негласно прописанный в отношениях Гарри и Гермионы, наконец растворился. Для Молли и Артура это был второй после Билла и Флёр брак кого-то из детей — как-то так вышло, что с момента окончания войны никто не торопился. Ну или не складывалось. — Ты прирожденный отец, Рон, — говорит Гарри полушёпотом. Рон ухмыляется своей фирменной ухмылкой. — Альма говорит, что мы, мужики, понимаем, что стали отцами, когда ребенок начинает с нами говорить, и примерно так всё и было в моём случае. — Тогда, мне кажется, я пойму только к совершеннолетию. Если конечно... ...у них будут дети. Прямо сейчас в залитом солнцем саду Гарри, пожалуй, впервые позволяет себе рассмотреть такое развитие собственной жизни. Будет ли ему горько, если предположить, что они оба выберут служение миру, а не семью? Им по тридцать, а курс двух трудоголиков всё не сменится. — Если конечно что? — уточняет Рон, подняв на лоб чудо-очки. Гарри небрежно пожимает плечами: — Если что-нибудь не пойдёт не так. — Брось, Гарри. Что может пойти не так? Даже у грёбаного Люциуса Малфоя есть сынок. И у того будет сынок, вот увидишь. Не Волдеморт же ты, в конце концов. Гермиона вроде бы тоже на него не похожа. Она конечно амбициозна и деятельна, но она любит тебя. По-настоящему. — Гарри смотрит на Рона внимательно, когда он принимает сидячую позу и продолжает вкрадчиво. — Знаешь, что она мне сказала, когда я вернулся к вам? Гарри заметно напрягается. Есть темы, которые для их диалога — табу. — Не надо, Рон. Мы договаривались. — Да брось, тебе понравится, — говорит Рон ещё тише. — Она сказала мне: ты всегда так — ни да и ни нет. Кого берёшь за руку, пассию или друга, не знаешь. Пока тебя не было, я выбрала и меня выбрали, и правда, это лучшее, что могло с нами произойти. Клянусь так и было, слово в слово. Я понял, что просто позврослел на мгновение позже, чем вы. Всего за жалкое мгновение дверь может закрыться, а шутки — закончиться. Она была такой мощной, что меня буквально сшибало. Такую мощь я прежде наблюдал только у одного человека — у тебя. — Рон дотягивается до плеча Гарри и хлопает по нему крепкой ладонью. — Вы будто созданы друг для друга, так было изначально, просто по какой-то случайности мы не видели этого. Всё будет хорошо, потому что по-другому быть просто не может. Звучит как благословение. Хотя оно им не требовалось — ни тогда, ни сейчас — чтобы быть горячими, беспринципными, воинственными и похожими друг на друга. Гарри обожает те воспоминания. Обожает поддаваться им, прокручивать момент завязывания их супружества, когда чёрный ледяной страх барабанил в брезентовые стены — снова и снова. Это делает его цельным. — Так похудел, — приговаривала, оглаживая лицо; её привычно жёсткие руки смягчались на его коже. А сама то — смотрела провалившимися глазищами! Гарри ничего не говорил ей про её худобу. Она ему и такой нравилась. И с солоноватым привкусом слёз на щеках, и с потускневшими волосами. Мерлин, почему он придумал весь этот бред — ресторан, шик?! Нахера? Он мог сказать «Выходи за меня» дома на кухне или где-нибудь в парке в джинсах и потрёпанной майке. Или голый. Гермиона — последний человек, кому нужна долбанная церемония. С каких пор они не просто мирятся с показухой, но ещё и примеряют её на себя? Или они так развиваются дальше — синхронно — осваивают новые территории, позволяя себе захаживать не туда, думать не о том, хотеть того, что не следует? Гарри улыбается, глядя на Рона — едва ли он заметит подвох. Поднимает бокал, чтобы чокнуться и по-дружески закрыть сложную тему: мысли слишком опасны — не здесь. Не в этом тепле.