Carnival of Lust

Дом сопротивляется, что-то чувствует, ревнует. Магия Ладлоу струится по венам, всё ещё походя на озноб. Гермиона тихо движется вверх, сразу в спальню, оставив туфли у двери и мантию на тёмных ступенях; время — четыре утра. Она соскучилась — по Гарри, по привычному течению жизни, по этим старым стенам старых закостенелых безумцев. Три дня вынужденного одиночества теперь кажутся вечностью: раздумья, заметки, магия, очень много магии. И Малфой. Сначала всё было похоже на шок, лёгкий или не очень, нечто восторженное и одновременно сбивающее — эдакое месиво из ощущений, невнятных шепотов, мурашек, обрывочных мыслей, чужого запаха в глубине лёгких, искорок в волосах. Лежала, унимая перевозбуждённое тело — буквально руками — слушала волшебство, привыкала к новой силе, пока непокорной и хаотичной. Сон накатил резко, глубокий, как у младенца, и яркий, как экскурсия в адское пекло. На утро бодро взялась за дела, чтобы не налетели какие-нибудь ненужные образы: достала книги и записи, оборудовав себе целый кабинет и полноценно проработала до полудня — до прихода «гостей». Вернее это был вовсе не визит некоего лица, уважающего границы другого, а почти вторжение. Гермиона просто поднялась на смотровую, и там... Пульс существенно участился. Она не была готова спокойно находиться с ним рядом, не отошла от событий днём раньше. Однако предчувствовала, пожалуй, что явится. — Пользуешься тем, что я пока не могу закрыть доступ самостоятельно? Реплика вышла спокойно-уверенной. Возлежащий на шезлонге как ни в чём не бывало Малфой чуть приподнял бровь. — Да. Защита имени меня, действующая на замок в данный момент, даёт мне право сделать вот так... Он откинул голову с томным выдохом, демонстрируя максимальный комфорт. Одетый как на торжественный ужин, в царственной позе, в антураже руин средневекового замка, в культовых солнцезащитных очках Рэй Бан Вэйферер — всё это чертовски напоминало оживший рекламный разворот в модном журнале. По образу в целом было понятно, насколько ему плевать на слова и на факты, и на то, что солнце скрывалось за, пусть и тонкой, но всё же пеленой облаков. Она хозяйка замка, а он — хозяин жизни. Шезлонгов к слову, было два. Предусмотрительно для леди — надо же. Малфой указал на него с тактичным «прошу», но Гермиона не пошевелилась. — Ты видел Гарри? Это был даже не вопрос, а озвученная догадка. Малфой определённо не собирался увиливать и утвердительно улыбнулся. Он сволочь — никто не сомневался в этом ни малейшей секунды. Демонстрация магловского аксессуара на смазливой физиономии его не спасёт! — Ты не разрешила трогать, но смотреть — это другое, — ленно констатировал он; приспустил очки, глянув поверх них, хитрая задница! — А что так строго? Боишься, что украду? Последняя реплика показалась Гермионе слишком абсурдной, чтобы даже пытаться ответить, однако, очевидно, эмоции выдали её возмущение. Малфой считал их с её лица с таким довольством, будто только что самозабвенно вылизал тарелку со сладостью. — Строгий, верный, закрытый, — тут же продолжил он, сменив тон голоса со скользкого на здравый, — зубы сломаешь. Вокруг было полным полно развлечений, но, держу пари, он не заметил бы никого, даже если бы все были раздетыми. Как будто могло быть по-другому! — Расстроен? — спросила она, не сдерживая улыбку. Вопрос сорвался быстрее, чем зубы успели прикусить дерзкий язык — всё-таки умеет она настроиться на волну собеседника. Малфой снова посмотрел на неё, склонив голову набок: — Безмерно. Ответ прозвучал как-то слишком... достоверно. Гермиону передёрнуло — незаметно. Это правда? Хотя... Он ведь баснословно богат и влиятелен, к нему записываются и ждут аудиенции порой долгими месяцами, его часто желают видеть своим гостем — его желает немало людей в разных смыслах. Может позволить себе просто прийти и пошутить. Гермиона шагнула в сторону, сжав в кармане основание волшебного древка, — так неловкость немножечко отпускала. — Удобно быть честным, когда твои глаза прикрыты тёмными стёклами, не так ли? — Очень. Отличный предмет, надо признать. Моя страсть к очкам вполне удовлетворена. Что? Он поправил очки и закинул руки за голову. Гермиона подошла чуть ближе, подняв волшебную палочку. Она не знала, о чём с ним говорить. Она знала, что говорить с ним и вовсе не надо. Не надо глупо стоять и смотреть. Он не приятель. — Малейшее беспокойство, и я приму меры, — бросила она, сощурив глаза, намекая, что терпение у неё не бесконечное; создала крохотный ветер, быстро достигший белобрысой макушки. Малфой слабо кивнул ей в ответ — Гермиона развернулась и отправилась вниз. Она откуда-то знала, что он понятлив, но не сдвинется с места, пока она надзирает. К вечеру мозг загудел от натуги. Гермиона так долго не позволяла себе начинать что-либо планировать — чтобы не вышло, что она продает шкуру неубитого зверя — и вот теперь словно жертва пустыни припала к источнику. Ничто больше не сдерживало её деловой прыти. И одновременно радость добычи улетучилась без остатка. Гермиона закрывает глаза и прижимает к груди плотно сжатый кулак. Она ненавидит тревогу! Она поклялась себе однажды, что устроит свою жизнь так, чтобы в ней этой дряни не было места. Сейчас она конкретно не в норме — от реализации контракта и всякой побочки, вдобавок её привычно выносит, когда рушатся планы. И её лекарство от этого чёрного, необъяснимого досаждающего тремора, что сейчас перед ней — любимое, тёплое — тревожит не меньше! Как спится тебе, мой хороший? Она подходит ближе к кровати — бесшумно, почти не дыша. Вот ей во вторую ночь было не сладко! Глупый, ничего не значащий диалог с Малфоем непрошенно выбрался на передний план её мыслей, разлёгся так же прилипчиво и вальяжно, что в её мозгу снова начался танец чертей. Играется, дразнит — казалось бы, да ради Мерлина. Припёрся к ней в гости — это даже мило, если отбросить всякий деструктивный бред в виде враждебности. А если не отбрасывать... Малфой, ловящий комфорт рядом с Грейнджер, — образец сюрреализма. Уловка. Новая партия? Определённо! Знать бы цель, кроме сиюминутного развлечения. Безмерно. Он ведь сказал прямым текстом, что расстроен холодностью Гарри. А ещё раньше заявил — чуть ли не с гордостью! — что иногда предпочитает мужчин. Играется однозначно, капает на мозги — невинно ли? Что-то не так. Гермиона не могла унять себя, размышляя об этом. Он же не собирается торговаться? Я тебе — замок, а ты мне —... Она буквально извивалась в своей походной постели, в поту и агонии. Контракт так кстати уже скреплен... тем головокружительным поцелуем — стереть бы уже его из памяти поскорее! На этом можно было глубоко подышать, вспомнить парочку медитаций или упражнение, которому обучил её Кингсли, или, так и быть, поласкать себя до расслабления, но разнузданный разум вынес на блюде «десерт». Берём Малфоя, Гарри. Разбираем на части — так, чтобы он не заметил. Чтобы понять, на какие блага он способен. И что в ответ ей? Набычился, замкнулся — ни да, ни нет, ни привет. Выбесил многократно! Она смотрит на него во все глаза в настоящем, и хочется заорать: почему?!!! Гермиона горела во тьме, перебирая варианты. Необъяснимо ненавидит — она остановилась на этом, но сейчас он видится слишком простым. Почему ненавидишь? За что?! В конечном итоге она приняла зелье сна без сновидений. Забытье было коротким — если вообще было — и утро встретило Гермиону новой немой сценой: снова шезлонг, на нём шкура и возлежащее в картинной позе в глубокой печали – всё под куполом защиты от атмосферных осадков, конечно же. На этот раз на самом выходе из укрытия. Одна рука была опущена как-то безжизненно, взгляд немигающий — в одну точку. На долю секунды Гермиону охватил ужас. Ей даже захотелось подойти и потрогать Малфоя за запястье, но он тут же шевельнулся, не меняя своего положения, и она прислонилась обессиленно к обломку холодной колонны. Кажется, он всё-таки умудрился продать ей недвижимость с призраком — в виде себя самого! И у неё так некстати снова не было ничего кроме ступора. — Какого? — произнёс он одними губами. Бледными, растерявшими свою нежную розовину. Чуть капризно, под нос сам себе и как-то... искренне. Розовый цвет в то утро властвовал в области глаз — веки и склеры — что такому белобрысому созданию всегда сулит измождённый, даже болезненный вид. Гермиона не нашла ни слова для комментария. Тихо цыкнула, глядя на Малфоя сверху, вздохнула. Боже, у него же целый замок, армия слуг и наверняка не меньшая армия любовников всевозможных мастей, и внезапно... Нежный. Одинокий. Сейчас, дома на Гриммо, Гермиона готова ставить, что это обман, но в тот миг образ был до ужаса убедительным. — Может быть я уже скучаю по Ладлоу, — пробубнил он, предвосхищая логичный вопрос. — Ностальгирую. Ещё немного, и ты меня вышвырнешь. Дай насладиться. — Нам работать вместе ещё чёрт пойми сколько времени, — отозвалась она сипло. — Здесь. Малфой поднял глаза и его взгляд преобразился. — Ты рада? Улыбнулся так по-мальчишески. Уныния будто и не было. — Как часто ты радуешься необходимости? Он ухмыльнулся мягко, медленно моргнув. Гермиона закрыла глаза. Над городком собирался циклон, был слышен свист ветра — в самый раз чтобы выпроводить «привидение» и отдаться Морфею. Она намеревалась сообщить об этом, когда вдруг почувствовала дыхание близко у своего лица. Сердце подпрыгнуло к горлу. — Что, Грейнджер? — прошептал Малфой. Находиться так близко ему никто не позволял! — Не такую бессонницу мы предпочитаем, не так ли? Её палочка быстро воткнулась в его подбородок. — Пошёл вон, будь так добр. Слабо. Глядя в глаза. Он поднял руки в положение «сдаюсь», улыбнулся. — Уже. — На этом нагло придвинулся ближе и выдохнул: — Только прежде замечу, что я здесь, потому, что ты не возражаешь. Твоя воля, вопреки неустановленной магии — закон. И всё говорит о том, что мне рады. Спасибо. Это было максимально нечестно — вторгнуться в момент её слабости, пусть и со своей собственной! Сам Малфой атаковал бы за такое без зазрения совести! Впрочем, никто тут не свят. Уж точно не Гермиона Грейнджер прямо сейчас, смотрящая на своего мужчину, пока тот сладко спит — на спине, игнорируя одеяло, как и всегда. Её взгляд падает на его правую руку — на предплечье. Новая магия в ней чувствует его «метки» лучше обычного. Поиграем, любовь моя? Колено упирается рядом с бедром Гарри медленно, без резких движений. Вторая нога перемахивает плавно, и через мгновение Гермиона сидит на нём сверху, с палочкой воткнутой в лоб. Будь она настоящим лазутчиком, он давно бы очнулся и скрутил её, обезоружив, но на счастье это не так. — Я знаю твой секрет, — звучит как повеление. Веки Гарри разлепляются неохотно. Гермиона знает, что он слышал всё до единого слова. — Я тоже рад тебя видеть, родная. Хрипло, низко, окутывая магией любви и защищённости. Ей хочется улыбнуться ему, прижаться, обнять. Но если не побороть свою слабость, как выйти на истину? Гермиона молчит, хмуря брови сильнее. Её палочка не сдаётся. Чуть погодя в зелёных глазах уже читается лёгкое недоумение. Его обнаженная грудь вздымается выше — красиво. — Я всё знаю, но даю тебе шанс выложить всё самому. Я хорошо выспалась. Время есть... ...рассказать мне то, что, возможно, ты никогда не рассказывал. Подсказок не будет. Рука Гарри скользит по постели, чтобы подобраться ближе к ноге Гермионы, она сводит колени сильнее, стискивая его по бокам, отчего он выгибается — бёдра рефлекторно вперёд — усыпляя бдительность «стервы, которая решила помучить спасителя». Она резко отталкивает его ладонь, когда та достигает колена. От этого он ещё твёрже под ней. Напряжён и очень горяч. Она подаётся назад, держа палочку на весу, но так же нацеленно, так же глядя в глаза; вторая рука ложится на горло — Гарри сглатывает, и она чувствует как дёргается под ладонью кадык — пальцы скользят медленно вниз, на секунду останавливаясь на грудине. Мурашки и сжатые мужские соски похожи на забористое колдовство. Млел бы ты так же, будь это мужская рука — изящная, мягкая и одновременно охуевшая? Далее следует его очередная попытка потрогать её — она снова брыкается, давит ладонью на пресс, усмиряя. Ему мучительно, но его вдох в этот миг потрясающ. Я чувствую милый. Это сложно не чувствовать. — Как тебе эта правда? — хрипит Гарри, упираясь в промежность своей славной эрекцией. – Обычная. Я хочу больше. Слова. Много слов. Лицо Гарри напоминает небо, полное сгустившихся туч: до молний и грома недолго. Он судорожно облизывает губы. Пульс Гермионы колотится как сумасшедший. Плавился бы ты от поцелуя, если бы губы были мужскими? Требовательными… горячими… наркотически сладкими… истязающими… стремящимися подавить! Картинка что подкидывает воображение вынуждает Гермиону оскалиться и усилить давление. Как же ей плохо, Моргана! А ему ещё хуже. — Сегодня ты жестче обычного, — говорит он чуть слышно. — Тебе это нравится? Да! Он может не отвечать, но ему, чёрт подери, нравится! Его глаза дёргаются, когда Гермиона наседает сильнее, сопит, трётся о член. После она приподнимается и отстраняется, сдёргивая с Гарри трусы — резко, даже слегка агрессивно. Её брюки и блузка тем временем остаются при ней. Покажешь мне тёмную магию, милый? Она располагается так, чтобы прижать член Гарри к своему животу — буквально усаживается ему на мошонку, поднимая ствол вертикально, гладит неспешно — вверх и вниз. — Мне идёт член? Глаза Гарри не могут оторваться от её жадной ладони. — Чего ты хочешь? — хрипит он, снова поднимает свой взгляд. Есть! КТО БЫЛ У ТЕБЯ ПЕРВЫМ?!!! — Знать, что ты такой же, как все. Он хватает её за шею так быстро, что Гермиона на секунду пугается. Притягивает к себе, рыча в губы. — Я такой же нормальный, как и ты, Гермиона. Плотная аврорская магия в его предплечье начинает кипеть. Гермиона округляет глаза, чувствуя это, и... кажется, там появилась что-то новое? Она подозревала и сейчас почти не остаётся сомнений. Напряжение его волшебства столь сильно, что её брюки расходятся сзади по центральному шву, обнажая промежность. — Я... — Выходи за меня, — его пальцы крепче на шее. — Сегодня же. Как тебе? Туше! Гермиона застывает, теряя свою палочку. Сексуальное возбуждение откатывает, уступая дурацким слезам. Она упирается своим лбом в его лоб, выдыхая и растекаясь. — Конечно, милый, конечно, — причитает она. Она уже давно сказала ему своё Да. Очень давно! — Всё будет уже совсем скоро, я... я почти... Это блядство! Каждый раз оправдание, отговорки — всё на потом. А ведь со стороны что может быть проще: любишь — иди. Беги! Она не может сегодня. Пока магический мир остаётся обескровленным после войны, брак равнозначен потомству, строго без шуток и без привилегий отдельным субъектам, а Гермиона отдаёт себя по-другому, делом, до конца, вот уже долгие годы, и бросить всё ради четырёх стен прямо сейчас сродни преступлению. Гарри не медлит больше. Роняет её отяжелевшей рукой, прижимает к постели, обнимает, устраиваясь сзади — разозлённый и жёсткий. — Вот и молчи. Ты разбудила меня раньше на час, я намерен доспать его. Она держит его руку своей, гладит пальчиками, дуя себе на лицо. Он нормальный настолько же, насколько она. То есть не очень.