Кто ты?

            Шихёк оказался самым обыкновенным. Кареглазый брюнет, тридцать один год, холост. Не был, не состоял, не привлекался. И, разумеется, не прилетал в Сеул, чтобы отрезать язык завравшейся Со Ваён — Пак Чимин позвонил ему при Юнги, долго трепался про обустройство новой жизни и наконец задал этот вопрос.       И по полному недоумения тону в трубке стало ясно, что ни о какой своей встрече с бывшей коллегой Шихёк знать не знал, и вообще, это что, какой-то идиотский розыгрыш?       Оснований не верить ему у Юнги не было. Вряд ли мужик так ненавидел Ваён, что сумел нелегально пересечь границу, пришить журналисточку и вернуться обратно в Японию за считанные часы. И всё же Юнги затребовал его личное дело и теперь, лёжа на животе в постели, перелистывал страницы в надежде найти какую-либо зацепку.       Ясно было одно: убийца Со Ваён притворился Шихёком. Что означало, что они искали человека похожей комплекции и внешности. Впрочем, внешность можно было изменить. Контактные линзы, солнцезащитные очки, парики, шляпы… что угодно. Особенно в такую мерзкую погоду, как сейчас. Да мудила мог вообще всё лицо шарфом обмотать и напиздеть, что болеет. Кто бы не купился?       Отметки о выходе в журнале посещений у лже-Шихёка не было. Значит, здание он покинул каким-то другим способом, может, через пожарную лестницу. Тогда он должен был хорошо знать редакцию. Часто бывал там? Или просто как следует подготовился? Сработано было профессионально, без осечек, которыми часто грешили начинающие серийники, так что…       Кареглазый Шихёк с прикреплённого к досье фото смотрел на него с улыбкой, в которой Юнги читалось что-то снисходительное.       Матрас прогнулся под чужим весом, тёплые губы тронули его плечо, наверняка повторив один из лиловых следов, уже начинавших проходить, и узкая ладонь пробежалась по его горлу игривой лаской, от которой Юнги сладко и взволнованно вздрогнул. — Любуешься другими? — промурлыкал Хосок ему на ухо и прихватил зубами мочку. — Ага, думаю, кем тебя заменить, когда у тебя стоять перестанет, — кривовато ухмыльнулся Юнги, откладывая дело на тумбочку.       И немедленно очутился вжатым лицом в подушку, с Хосоком, навалившимся сверху всем своим весом. Захрипел, дёрнулся, но проще было выбраться из-под разъярённого медведя.       Впрочем, Хосок не был в ярости. Хосок забавлялся. — В таком случае, полагаю, тебе ещё долго не придётся искать мне замену, — шепнул он Юнги в затылок и больно куснул его за загривок. — Хотя, раз уж тебя начали посещать подобного рода мысли…       То? — То, — негромко закончил Хосок, будто расслышавший этот молчаливый вопрос, — мне придётся позаботиться о том, чтобы они покинули твою голову.       Юнги вывернул шею. Прижался щекой к подушке, жадно глотая воздух. И, скосив глаза на Хосока, ухмыльнулся: — Уверен, детка, ты справишься.       Хосок хищно улыбнулся. Он был одет — припёрся совсем недавно и, в отличие от Мина, торчавшего весь законный выходной дома, явно поехал к нему прямиком из лаборатории: Юнги определённо узнавал эти строгие прямые брюки, белоснежную рубашку и дебильный пижонский галстучек, за который, впрочем, было очень удобно подтаскивать Хосока к себе.       И который он принялся развязывать теперь, по-прежнему не сводя внимательного взгляда с Юнги. — Думаю, — мягко произнёс он спустя несколько мгновений, когда галстук лёг в его ладонь шёлковой чёрной змеёй, — сперва мне стоит лишить тебя возможности даже смотреть на других.       Юнги вскинул брови и облизнул губы. Звучало многообещающе и немного крипово — в духе Хосока; и он отказывался нести ответственность за то, что от одного чужого прищура в паху у него потяжелело. — Будь хорошим мальчиком, — шепнул Хосок, вновь нависнув над ним и выласкав ладонью его шею. — Запрокинь голову. Вот так…       Галстук лёг Юнги на переносицу, скользко мазнул по закрытым глазам. На затылке Хосок завязал его узлом — достаточно крепко для того, чтобы импровизированная повязка не сползла, достаточно свободно для того, чтобы она не сдавила Юнги виски. — А теперь, — будничным тоном произнёс Хосок, — руки на изголовье. Правила ты знаешь.       Мина тряхнуло от смеси предвкушения и подступающего возбуждения. Он вслепую, на ощупь нашарил перекладину, стиснул её пальцами с такой силой, что побелели костяшки. Хосок подпихнул ему под бёдра подушку, будто бы невзначай задев кончиками пальцев головку прижатого к животу твердеющего члена, прошёлся широкой сухой лаской ладони по напряжённой спине, пересчитывая позвонки. Любуясь. Юнги захотелось выгнуться, подставиться под прикосновение, но было нельзя; он ограничился тем, что прошептал, зная, что нарывается и что ещё за это ответит: — Ты так много болтаешь и так долго возишься, что я всерьёз начинаю подумывать о том, чтобы найти кого-то дру…       Шлепок, обжёгший ягодицу, вынудил его замолчать и сжать зубы. Удар у Хосока был поставлен что надо: бил он больно, наотмашь, иногда до синяков, которые, Юнги мог бы поклясться, мудила оставлял нарочно, но всегда так воз…       Блядь. Он был больным ублюдком. Они оба. Хосок — потому что тащился по всей этой Тематической хуйне. Юнги — потому что позволял ему это.       Потому что ему нравилось. — Паддл или стек? — спросил Хосок, прижавший ладонь к месту удара, туда, где кожу покалывало и пекло, будто хотел почувствовать этот отзвук боли. — Пошёл ты, — выдохнул Юнги, кусая губы. — Значит, паддл, — его лизнули куда-то в плечо — жарко и влажно, многообещающе. — Как удачно, что завтра тебе никуда не надо, не правда ли?       Юнги вильнул задницей. Прижался к твёрдому бедру Хосока. Прорычал практически раздражённо: — Дохера треплешься. — Десять ударов, — мягко произнёс Хосок, сделавший вид, что не услышал его. — Пять — за шутки про замену. И ещё пять — за отвратительное поведение.       И вдруг добавил со звякнувшей в голосе усмешкой: — Но ты ведь этого и добивался.       Юнги ничего не ответил. Лишившись зрения, он был вынужден напрягать слух изо всех сил, чтобы распознать настроение Хосока по интонации; уж в этом-то за полгода он здорово увеличил скил. Юнги почувствовал смешок Хосока, пришедшийся ему в лопатку, всем телом, каждой клеточкой, каждым покрывшимся мурашками дюймом кожи.       Хосок поднялся на ноги. Несколько минут он не возвращался, и Юнги почти успел растерять весь настрой. — Ты там где? — недовольно осведомился он наконец, барабаня пальцами по перекладине. — Я здесь не молодею, знаешь ли. — Помолчи, — прозвучало резко, свистяще; Хосок редко так с ним разговаривал, но действовало всегда безотказно — Юнги моментально заткнулся. И вздрогнул, когда широкая деревянная ручка паддла прошлась по линии его позвоночника твёрдой прохладной лаской.       Хосок не торопился. Забавлялся, выписывал ею круги и прочие малопонятные фигуры на плечах, пояснице и заднице Юнгиа. И смотрел — Юнги чувствовал его пронизывающий изучающий взгляд, похожий на поцелуй и удар одновременно, и это заставляло его нетерпеливо ёрзать и поминутно облизывать пересохшие губы. — Люблю смотреть на тебя такого, — мягко прошелестел Хосок, пройдясь дразнящим похлопывающим движением паддла по следу недавнего удара — не размахиваясь, только распаляя. — Обнажённого и покорного. Готового к удовольствию и боли. Это… сводит меня с ума.       Юнги прикусил щёку с внутренней стороны. Прогнулся в пояснице, безмолвно подгоняя — или выпрашивая. — Я хочу, чтобы ты считал вслух, — произнёс Хосок, дотронувшийся кончиками пальцев до ямочки на его пояснице. — Если собьёшься, я начну сначала. Готов?       Юнги был готов настолько, что едва удерживался от соблазна потереться бёдрами о подушку.       «Да», которое он выдавил из себя сквозь ком в горле, прозвучало почти беззвучно. Но Хосок услышал — Хосок всегда слышал. — Замечательно, — мурлыкнул он этим своим дьявольским бархатным тоном.       И, размахнувшись, ударил в первый раз.       Юнги дёрнулся, едва не вписался лбом в изголовье кровати, выдавил, подавившись собственным языком: — Один.       На мгновение на смену паддлу на пылающей плоти пришли губы Хосока — горячие и сухие, беспощадные, тронувшие наверняка покрасневшую кожу короткой издевательской лаской.       И почти сразу же, без предупреждения, Хосок ударил вновь. До цветных вспышек под плотно зажмуренными веками, до волны извращённого мучительного удовольствия, прокатившейся по телу, до сформировавшегося и умершего у него в груди сдавленного «ещё». — Д-два, — проскрипел Юнги и вжался пылающим лбом в собственное предплечье, притираясь бёдрами к наволочке.       Это звучало как «пожалуйста», как «ну же, Чон», как «дай мне».       И Хосок дал.       На пятом ударе Юнги потерял способность ощущать что-либо, кроме пульсации разгорячённой кожи и тугой спирали в паху; на седьмом — едва не сбился со счёта, застонав и подавившись скулежом; на девятом — упал лицом в подушку, чувствуя, как пылают мокрые щёки, и задрожал всем телом, крупно, бесконтрольно, умоляюще.       На десятом в нём не осталось ничего, кроме боли, боли, боли; боли — и ранящего язык острыми гранями имени. «Хосок».       А потом были чужие пальцы у него внутри, безжалостная хватка на его бедре, размеренный голос, отдающий приказы, череда поцелуев и прикосновений к чрезмерно чувствительной измученной коже… и целая серия болезненных, острых, изумительных вспышек — перед глазами; в груди; в паху.       Остальное запомнилось урывками, невнятными кусками. То, как Хосок шепнул: «Уже можно отпустить», и Юнги только тогда понял, что продолжал сжимать перекладину; то, как с него сняли повязку, пропитавшуюся его слезами; то, как его уложили набок, осторожно, не задевая следов ударов, слившихся в один огромный очаг тупой тянущей боли.       То, как Хосок опустился на матрас напротив него, поглаживая его по щеке костяшками пальцев.       Юнги сумел открыть глаза лишь спустя много, много минут, полных рваного загнанного дыхания и изредка сотрясающей его тело остаточной дрожи. Горло саднило; разве он кричал? Судя по довольной роже Хосока — ещё как. — Блядство, — проскрипел Юнги наконец, бессмысленно уставившись куда-то Хосоку в плечо невидящим взглядом. — Я ещё… с-сука… неделю не смогу сидеть. — Максимум три дня, — невозмутимо откликнулся тот, и в его серых глазах не читалось ни раскаяния, ни сочувствия — только удовлетворение. И погладил Юнги по тяжело вздымающейся груди. — Останутся синяки. Надеюсь, они принесут тебе немало приятных воспоминаний до того, как исчезнут. — Уёбок, — прохрипел Юнги, чувствуя, как губы его растягивает бесконтрольная улыбка. Выласкал взглядом спокойное бледное лицо Хосока. И вдруг ляпнул худшее, что мог сказать в подобной ситуации: — А вы с этим Шихёком немного похожи.       В глазах Хосока блеснула сталь. — Тебе не хватило? — вкрадчиво осведомился он, и его пальцы застыли в опасной близости от ярёмной вены на шее Мина. Тот дёрнулся, замотал головой: — Ч-что? Нет. Нет же. Просто… в голову вдруг пришло.       Взгляд Хосока не потеплел ни на сотую долю процента, когда он улыбнулся и с лёгкостью согласился: — Понимаю. Бывает.       Юнги почему-то стало необъяснимо стрёмно и захотелось отвернуться.

***

      Дело Со Ваён было отложено в долгий ящик — следствие зашло в тупик, за две недели поисков Юнги не сумел отыскать ни единой зацепки, кроме того самого идиотского стикера. Но религиозных фанатиков в Сеуле было жопой жуй, и цитаты из Библии мало чем помогали расследованию. Как и охранник, уверявший, что не приходивший тогда в редакцию Шихёк выглядел «как обычно». Пришлось смириться, выслушать от Намджуна пару ласковых и поспешить свалить из участка на первый попавшийся вызов.       Рядовое задержание, в целом ничего нового. Очередной барыга, обдолбавшийся собственным товаром и потерявший всяческую осторожность. Торчков в Сеуле было ничуть не меньше, чем сектантов, можете поверить, Юнги на этом собаку съел, стабильно пару-тройку таких дел в месяц клепали.       У уёбка, которого они с Ан загнали на крышу заброшенной стройки, была смутно знакомая рожа. Ну да, выразительная такая, с родимым пятном во всю щёку. И, когда он наконец замер, балансируя на краю, и обернулся к нагнавшим его детективам, в его взгляде мелькнуло узнавание.       И почти сразу же — ненависть. — Ты… — прохрипел он, пялясь на Юнги красными от полопавшихся сосудов глазами. — Снова ты!..       Юнги прищурился, припоминая… И вдруг понял. Чен Тэсон. Пару лет назад они уже встречались — тогда ублюдок смог ускользнуть, отделаться годом исправительных работ и солидным штрафом.       И оставил ему на память шрам на переносице. — Привет, Тэсон, — дружелюбно оскалился Юнги. — Мир тесен, а? — Не хочется, конечно, прерывать ваше трогательное воссоединение, — сухо произнесла Лиён, наставившая на Чена пистолет, — но вы арестованы и имеете право хранить молчание.       Тэсон покосился на край крыши, на котором стоял — ещё один шаг, и он рухнул бы вниз, а при падении с высоты в тридцать этажей не выживал ещё никто. По-видимому, это пришло в голову и ему самому, потому что он разочарованно оскалился и кивнул.       Когда Лиён приблизилась к нему, продолжая удерживать его на прицеле, он не пошевелился. Даже руки вытянул, добровольно сдаваясь.       А потом, когда на его запястьях уже почти сомкнулись наручники, Тэсон неожиданно дёрнулся, врезался Ан в грудь плечом со всей силой, на которую оказался способен, она пошатнулась и упала, а пистолет отлетел куда-то в сторону. Чен и Мин уставились на него, переглянулись — и синхронно бросились к пушке. Юнги почти успел.       Но только почти.       Чен оказался ровно на два шага ближе — и на пару секунд быстрее.       И, когда дуло пистолета его напарницы оказалось направлено прямо ему в грудь, Юнги медленно, против собственной воли поднял руки вверх. — Не стоит этого делать, — тихо произнёс он, не сводя взгляда с перекошенного злобой лица Тэсона. — Мы оба знаем, что с этой крыши ты никуда не уйдёшь. Выстрели в меня — и получишь пожизненное вместо пятнадцати лет. — Как будто большая разница! — прохрипел Чен, пистолет в пальцах которого едва заметно подрагивал, так у него тряслись от бешенства руки. — Ты едва не разрушил мою жизнь, будет справедливо, если я заберу твою, а? — Мистер Чен, — напряжённо произнесла поднявшаяся на ноги Лиён, — нападение на сотрудника полиции не пойдёт на пользу вашему делу. — Неужели, — тот оскалился.       Юнги переглянулся с Ан. Едва заметно кивнул: сейчас, вне поля зрения преступника, она могла вырубить того, а вот сам Юнги не рисковал даже потянуться к кобуре — с учётом того, каким внимательным взглядом сверлил его Тэсон, это не прошло бы незаметным.       Ему оставалось только языком чесать, отвлекая Тэсона.       Что Юнги и делал. — Слушай, Чен, — начал он, растягивая губы в фальшивой улыбке, позаимствованной у Чонгука, — да не держи ты зла, а? Сам понимаешь, оранжевый костюмчик лучше электрического стула, который тебе светит за убийство копа при исполнении. Или я так тебя обидел, что ты готов поджариться, лишь бы отомстить?       Очевидно, то, что он ляпнул, не было лучшим выбором слов. Это читалось в вытянувшемся лице Ан, в сверкнувших животной ненавистью глазах Чена и в его, Мина, участившемся сердцебиении.       Он знал, что это произойдёт, ещё до того, как Чен нажал на курок. Знал, что не успеет уйти с траектории выстрела, что сумеет только минимизировать шанс летального исхода; знал, что бросившаяся к Тэсону Лиён опоздает ровно на долю секунды — достаточную для того, чтобы произошло непоправимое. Это было чем-то вроде откровения или банальной интуиции; Юнги не знал. Он успел услышать выстрел и рвануться влево, а боли уже не почувствовал — вместо неё была только пустота и всепоглощающая тьма.

***

      Первым, что он ощутил, выбравшись из тьмы, в которой плавал, казалось, несколько тысячелетий, была жажда. Горло превратилось в наждак, губы пересохли и слиплись, не разомкнуть. Потом был белый, белый повсюду — кричаще яркий свет, до рези в приоткрывшихся и тут же зажмуренных глазах. И, наконец, боль. Не острая, но мучительная боль, угнездившаяся где-то у него под ключицей, в опасной близости от…       Запищали приборы, кто-то сжал его безвольную руку, лежавшую на простыни, и произнёс: — Ты очнулся.       Голос был знакомый. Спокойный, если не сказать равнодушный — так решил бы каждый, кто не знал этого человека.       Но Юнги знал.       И Юнги разобрал напряжённые дрожащие нотки, похожие на отдачу после выстрела. — Х… — он с трудом сумел пошевелить разбухшим резиновым языком и приоткрыл глаза ровно настолько, чтобы различить застывшую возле его койки неподвижную фигуру человека. — Хо-Хосок…       Прикосновение исчезло. Юнги накрыло необъяснимым ощущением потери и ещё — волной неконтролируемой паники, он дёрнулся, забарахтался, но почти сразу же замер: Хосок надавил на его здоровое плечо, вынуждая откинуться обратно на подушки, и поднёс к его рту стакан с трубочкой.       Юнги пил жадно и торопливо. Наверняка облился бы, если бы не Хосок, придерживавший трубочку у его саднящих губ. И, пока Юнги хлебал воду, он ровно рассказывал, зная, что Юнги спросил бы об этом, и не нуждаясь в озвучивании этого вопроса: — Ты пробыл без сознания трое суток. Пуля не угодила в жизненно важные органы, но задела подключичную вену, и ты потерял много крови до прибытия скорой.       Юнги нетерпеливо прищурился, и Хосок добавил, отставляя опустошённый стакан на тумбочку: — Чен задержан. Офицер Ан сумела вырубить его сразу после выстрела и вызвала подмогу. Его будут судить сразу по нескольким статьям. — Как… Лиён? — спросил Юнги, пройдясь языком по губам и ощутив на них запёкшуюся корочку крови.       Хосок почему-то поморщился, словно обсуждение Ан было для него чем-то неприятным. Ровно отозвался: — Не пострадала. Отделалась ушибом. Она навещала тебя этим утром, но ты спал. — А ты… — начал Юнги, неуверенный в том, что именно хочет сказать.       «Торчал здесь всё это время?»       «Наблюдал за мной, пока я был в отключке?»       «Притащился сюда, чтобы — что?»       Зачем и почему? — Как ты узнал? — спросил он вместо этого.       Хосок насмешливо вскинул брови: — Ты шутишь? Весь участок в курсе. Как я понял по их рассказам, ты тот ещё любитель соваться под пули.       И вдруг сухо осведомился совершенно иным тоном: — Тебя это напрягает? Моё присутствие здесь.       Юнги помолчал, глядя на него снизу вверх. Потом покачал головой и усмехнулся: — Нет. Я просто… не ожидал.       Хосок снова уселся на низкую табуретку рядом с его койкой. Сжал его слабую безвольную руку обеими ладонями. И прошептал на грани слышимости, не сводя с Юнги препарирующего взгляда ледяных серых глаз: — Ты недооцениваешь степень моего беспокойства о тебе. — Беспокойства? — Юнги рассмеялся и тут же осёкся: это оказалось больно. — Хо, это пустяковая царапина. И ты, как эксперт-криминалист, прекрасно знаешь, что я бы от неё не умер. Ну, разве что от кровопотери откинуться рисковал… Но со мной была Лиён. — Это неважно, — сухо возразил Хосок, поглаживая его запястье каким-то механическим, наверняка бездумным движением. — Тэсон целился в сердце. — Какой сюрприз, — Юнги фыркнул и перевёл взгляд на потолок. Его почему-то смущала эта ситуация. Смущало — всё это. Присутствие Хосока в его палате, тон, которым тот с ним разговаривал, две тёплых руки, согревавших его — холодную и слабую.       Смущало. Но… вроде как не в плохом смысле.       Юнги прикрыл глаза и, прикладывая последние остававшиеся у него силы, неловко и смазанно погладил Хосока по тыльной стороне ладони. Та дрогнула, напряглась, но почти сразу же расслабилась. И это было сопливо и по-дурацки, как в дебильных фильмах про любовь.       Юнги даже немного понравилось.       Он почти собрался сказать Хосоку об этом, а может, попросить уйти или поцеловать его, но в ведущем в палату коридоре неожиданно хлопнула дверь, раздались голоса — два голоса, неизвестный и смутно знакомый. — Послушайте, это просто возмутительно и может подождать! — говорил первый. — Мистер Мин едва ли уже пришёл в сознание, кто вы такой, чтобы… — Замолчите, доктор Кан, — перебил его второй голос, полный сдерживаемой ярости. — Боюсь, дело не терпит отлагательств.       Хосок поднялся на ноги. Лицо у него было непроницаемое. А в следующее мгновение дверь палаты распахнулась, и на пороге возникли двое — высокий седоволосый мужчина и Ким Намджун.       И взгляд у Намджуна был таким, что… — Чон? — удивился он, вскинув брови и даже запнувшись от изумления. — Какого дьявола ты здесь делаешь? — Навещаю раненого коллегу, я полагаю, — спокойно откликнулся Хосок, пока Юнги осоловело пялился на Намджуна. — А вы, капитан?.. — А я, — прорычал Намджун, отойдя от первого шока и теперь уставившись на Юнги в упор, — пришёл побеседовать о Чен Тэсоне.       С трудом, превозмогая боль и слабость, Юнги приподнялся на локтях. Хосок не бросился ему помогать, хотя взгляд у него сделался острым и выразительным; Юнги был ему за это втайне благодарен — он не хотел демонстрировать Намджуну то, насколько беспомощным был в этот момент. — И что не так с Ченом? — хрипло уточнил он. — Передаёт мне пожелания скорейшего выздоровления? — Нет, — прорычал Намджун, и в его глазах вдруг мелькнуло и пропало странное выражение, эмоция, граничащая с отчаянием. — Нет, Юнги. Чен Тэсон мёртв.