Кандалы

Коса Ворона не просто оружие. Перекованная из деталей горнодобывающих машин, перетянутая цепью, подобно удавке на шее шахтёра, она хранила воспоминания. Каждая трещина, царапина и потёртость на выкрашенном кроваво-красным металле была чьей-то смертью, безжалостной и лишённой смысла, как жизнь в шахтах. Вряд ли Лунис создавала сей шедевр с целью вечно напоминать ему о прошлом, но он знал: в эту косу она вложила всю свою ненависть к Крауну. Свою и Кинга. Рождённая в ненависти, Коса Ворона несла проклятие ему не меньше, чем его врагам, но Кинг любил её, потому что в её пламени сгорела его прежняя личность — та, что была слабой, та, что проиграла душу на этой арене человеку, чьё имя он поклялся никогда не произносить. — Мейз Гарднер. Кингу не было нужды кричать, пытаясь заглушить рёв обезумевшей от крови толпы богачей — он знал: человек, смотревший на него с вершины воздвигнутого им храма насилия, услышит своё имя. И тогда трибуны умолкнут, подчинившись воле творца этого маленького жестокого пропахшего смертью мира. И мир послушно погружался в тишину, пока он шёл, устилая себе путь обожжёнными телами бойцов Гарднера, а огромные голографические мониторы, парящие высоко над рингом, один за другим переключались на него. Он шёл, и его облик преображался, сменяя алый серебром — струясь седыми реками, оно лилось на плечи, растекалось по спине скорбным саваном. И, вторя ему, осыпаясь пеплом, исчезали глупые дорогие украшения, которые никогда ему не шли, но так приятно было думать, будто за ними можно спрятаться... А между тем солдаты всё прибывали из дальнего шлюза, ведущего на поверхность, но их численность неумолимо сокращалась, потому что Кинг выкашивал их целыми группами. И всё это время арена хранила молчание, будто заворожённая зрелищем, каких не видела уже многие годы. Но куда важнее было бездействие её хозяина — Кинг знал, что Мейз позволит ему убить всех, если потребуется: жизни пешек ничего не значили. Лишь когда за его спиной разверзлась пустота, человек в партере поднял руку, приказывая остаткам своей жалкой армии отступить, и Кинг, усмехнувшись, прыгнул вниз. От его атаки в падении пол ринга пошёл глубокими трещинами, мгновенно заполнившимися жидким пламенем — в нём за секунды обратилось в пепел с десяток аберрантов, доедавших останки очередного неудачника с шахт. Кинг не испытывал к нему ни жалости, ни презрения, просто выживает всегда сильнейший — таков был закон Крауна. — Блудное дитя вернулось к создателю! — громовым раскатом пронёсся по арене знакомый голос, — поприветствуем же его, друзья! Мейз не называл его имени, но трусливые извращенцы, десятилетиями виртуально посещающие бои, конечно, помнили свою любимую игрушку. — Кинг! Кинг! Кинг! Кинг! Он прикрыл глаза, вслушиваясь в свои ощущения. Сколько лет этот звук, нарастающий, ошеломляющий, повергающий в пучину постыдной эйфории, служил ему сильнейшим наркотиком? Сколько лет он ненавидел себя за это чувство? Кинг улыбнулся: сейчас он не чувствовал ничего. Подняв косу, бывший король арены направил её в зависший над рингом крылатый глаз — дрона, транслирующего картинку на зрительские мониторы. — Я пришёл забрать долг. Ответом ему стал прокатившийся по арене издевательский смех, заглушивший скандирование трибун. — Твоя память тебя подводит, дитя, ведь это ты сбежал, так и не выплатив свой долг. — Ребёнок, проигравший тебе на этом ринге, сполна заплатил за свою свободу. Разве он её получил, Мейз? — Наглец! От переполненного гневом ужасающего рёва содрогнулись стены арены и замерцали рябью помех висящие в воздухе экраны, тут и там начали исчезать голограммы испуганных зрителей, посчитавших ситуацию недостаточно безопасной даже для виртуального присутствия. Чудовищный по силе взрыв потряс нижние этажи трибун, сметая ударной волной охранников, обращая в прах мониторы и прожекторы. Когда пыль рассеялась, перед глазами Кинга предстало существо, лишь отдалённо напоминающее человека, и всё же он не мог не узнать черты навсегда застывшего металлического лица... — Ты смеешь называть человеческим именем меня, отринувшего людскую немощь? Красные лазеры глаз дымились в полумраке, пронзая расстояние, разделявшее двух оставшихся на арене живых людей. Кинг по привычке считал человеком того, кто когда-то состоял из плоти и крови, хотя уже тогда был одержим модификациями. — Я судья и палач заражённого слабостью мира. И имя мне Гедеон. Огромная гора бионических мускулов с растущими из спины реактивными крыльями, оснащёнными ракетами, медленно раскинула руки словно для объятий. — Возлюбленное дитя, и это твоя благодарность за спасение? Я выбрал тебя из тысячи букашек, копошащихся в грязи, возложил длани на плоть твою, в священной агонии даровав благословение, праведным огнём я очистил тебя от скверны — ты же лишь должен был вершить суд над ничтожествами, собирая кровавую жатву во имя моё. Но ты предал меня! А теперь смеешь что-то требовать? Кинг вздохнул, позволив воспоминаниям затопить уставший разум, и они хлынули неудержимым потоком, унося его с собой в душную затхлую бездну прошлого. Образы вспыхивали и гасли, сменяясь новыми, и он видел жёлтое людское море посреди зияющей дырами земли, машины, такие огромные и страшные, рычащие словно монстры из шахтёрских баек... тонкие руки, отчаянно вцепившиеся в кирку, были его собственными. "Кто ты? Как тебя зовут? Где твои родители?" — вопросы, ни на один из которых он не мог ответить. Угрюмая женщина в надвинутых на нос очках окинула его безразличным взглядом, что-то вписала в планшет, выдала бумажку, которую он потерял через пять минут, а потом скрылась в сопровождении двух солдат. Да, солдаты тоже были повсюду, но никто из них не остановил громил, утащивших больного мужчину в шахты, а потом вернувшихся без него, но с его подавителем... Люди умирали каждый день — когда придёт его очередь? Нельзя болеть, нельзя быть слабым, нельзя падать. Если упадешь, умрёшь. Он повторял это, как мантру, засыпал и просыпался с зажатой в руках киркой, он отбивался почти каждый день от охотников за его подавителем и пока ни разу не упал. Кто-то из взрослых назвал его "красным бесом", он не знал, что это значит, как не знал, что значит "псих" или "бешеная лисица". Его руки становились сильнее, взгляд свирепее, а количество нападавших всё уменьшалось... пока за ним не пришли люди, похожие на роботов. Его запихнули в контейнер, притащили в башню, и дни превратились в длинную повторяющуюся череду тестов, боевых испытаний, промывки мозгов, иголок... Пока за ним снова не пришли. Свою первую встречу с Мейзом Гарднером он помнил очень хорошо. Наверное, потому что в этот день он убил солдата Аиды, поймавшего его на очередной попытке побега. Это не было его первым убийством и не произвело сильного впечатления, смерть всегда его окружала так или иначе — запомнился хаос, разразившийся вокруг. Ему угрожали, его били, его накачали какой-то дрянью, от которой тело обмякло, а веки стали тяжёлыми. Но прежде чем его разум погрузился во тьму, он увидел лицо с лихорадочно блестящими голубыми глазами и страшной улыбкой, похожей на оскал. Человек сказал: "Теперь ты принадлежишь Мейзу Гарднеру, дитя. Запомни это имя" и забрал его в свою подземную империю. Кинг тряхнул головой, отгоняя тени прошлого, и, расправив плечи, посмотрел в красные глаза. — За пять лет я достаточно наслушался твоих проповедей. Давай уже покончим с этим. Мейз, а вернее, Гедеон издал что-то похожее на рык, и реактивные крылья подняли его в воздух. Через мгновение массивная металлическая туша с грохотом опустилась на ринг, распространив вокруг паутину тлеющих трещин. — Ты останешься здесь навсегда, Кинг. Бионическую руку, принявшую вид огромного клеймора, объяло пламенем.