Кандалы

Вопреки всеобщему мнению, сражения не доставляли ему удовольствия, хотя и отвращения не вызывали. Оружие и кулаки с самого детства служили одной цели — выжить. Но порой бушующему в груди пламени просто требовался выход. ...помни, дитя: праведному огню нужна жертва... Алые язычки, лизнув кончики пальцев, обняли ладони, игриво соскользнули на древко и, пробежавшись по нему, с нетерпеливой жадностью перекинулись на лезвие. — Эй, бро, бро! Спокойно! — часовой Опустошителей, подняв левую ладонь, попятился к воротам от неотступно надвигающейся на него высокой фигуры в плаще. — Хайкрос нас подставил, база в Сноуфилде — их заказ! Брошенный им из-за спины кинжал с коротким лязгом врезался в выставленный плашмя клинок косы и отлетел в сторону, даже не замедлив Кинга. На жёстком лице не отразилось ни одной эмоции. Коротышка, добежав до ворот, принялся колошматить по ним как одержимый. — Хэнк! Билли! Откройте, мать вашу! Открывать никто не торопился, зато из лагеря в воздух поднялось с десяток летунов на реактивных подошвах и направилось к непрошеному гостю. ...так дай ему желаемое... Кинг медленно присел, правым коленом коснувшись земли, и полы плаща расстелились вокруг него, подобно крыльям летучей мыши. Низко опустив голову, он закрыл глаза и прислушался к биению своего сердца. Слишком ровно, слишком медленно — будто и не полыхал в груди рвущийся наружу неистовый гнев. ...дай ему желаемое, или он сожжёт твою душу... — Эй, принцесса! — один из Опустошителей, сбавив высоту, завис над наёмником. — Босс передаёт тебе привет! Одновременно с щелчком затвора открылись голубые глаза, и вспыхнула зажатая в руках Коса Ворона. Кинг резко отскочил влево, уклонившись от автоматной очереди, прошившей только что покинутое им место, и, оттолкнувшись от земли, подпрыгнул. Использовав летуна как трамплин, наёмник взмыл в воздух, оказавшись в центре парящего отряда — никто из бедолаг, попавших в смертельное кольцо пылающей косы, не успел открыть огонь. Атака в падении, пригвоздив к земле, поджарила оставшегося летуна. ...хороший мальчик... Слишком ровно, слишком медленно — будто вовсе и не его сердце гоняло по венам жидкое пламя, обнажая старые раны и ковыряя давно зарубцевавшиеся ожоги. ...впусти меня, дитя, прими мое благословение... Металлические пальцы сомкнулись на запястьях — Кинг, вздрогнув, едва не выронил косу и, разозлившись на себя, крепче сжал древко. — Прочь из моей головы. Коротышка часовой, всё это время с открытым ртом наблюдавший за происходящим, наконец, очнулся и заметался у ворот, не зная, в какую сторону бежать. Выбор за него сделал Кинг, чудовищным ударом косы разрубив дверь вместе с Опустошителем на две обуглившиеся половины. Толкнув образовавшиеся створки, наёмник вошел на территорию мгновенно затихшего лагеря. — Харм! Пора платить по счетам, ублюдок. Голос Кинга, одиноким громким эхом прокатившийся по гарнизону, стал сигналом к наступлению, кинув на него всю разношёрстную банду головорезов. И внезапно дневной свет померк, захлебнувшись во мраке шахты, высоко над рингом взмыли голографические мониторы, и арена огласилась диким рёвом толпы. Потеряв самообладание на долю секунды, Кинг оступился, едва не напоровшись на бензопилу толстяка с уродливой улыбкой на пол-лица. ...и будешь вечно нести кровавую жатву на алтарь храма моего... Сбитый головокружением и накатившей тошнотой ритм стоил ему колотой раны на левом плече. ...ибо отныне и навсегда ты орудие моего праведного гнева... — Нет! — Кинг сплюнул подступившую дурноту. — Ты мёртв, а я свободен. В ответ ему по арене пронёсся металлический смех, в миг подхваченный беснующимися трибунами. Стиснув зубы, Кинг перегруппировался и ринулся в бой, больше не обращая внимания на беспрестанно меняющиеся декорации. Тюремная камера, доки, ринг, шахты Крауна, Мега Арена, аванпосты гиен, пустоши Сноуфилда, башня Четвёртой Зоны, резервации аберрантов, поле битвы, поле битвы, поле битвы... Место перестало иметь значение — имели значение лишь орды врагов, подлежащие уничтожению. Кровь закипала и мгновенно испарялась на раскалённом клинке Косы Ворона, и та полыхала, разгораясь всё ярче и злее, требуя больше и больше, пока на поле не осталось никого. От цепкого взгляда безжалостных голубых глаз не укрылась бегущая к боковым воротам цель. Оттолкнувшись от громоздящегося на почерневших человеческих останках меха, наёмник взмыл в воздух и приземлился на корточки перед воротами, преградив Харму путь к отступлению. — Это твои дела с Хайкросом! — завопил толстяк, целясь в Кинга из пистолета, но руки тряслись, и ни один из пяти выстрелов не достиг цели. Кинг молча поднялся, воткнул остриё в бетонный пол и медленно двинулся навстречу жертве, таща за собой косу, выбивающую из пола искры и жуткий скрежет. — Да уймись ты, псих! — Харм судорожно дёргал заклинивший затвор, обливаясь потом. — Ты должен понимать, что это бизнес! Деньги не пахнут, разве не так? Ну хочешь, я отдам тебе плату Хайкроса за тот чёртов заказ?! Бывший босс Опустошителей сумел перезарядить пистолет как раз в тот момент, когда расстояние между ними сократилось до метра. Выпущенная пуля, звякнув об лезвие взметнувшейся вверх косы, расплавилась в её адском пекле, следующий взмах снёс Харму голову. ...хороший мальчик заслужил награду... Непомерная тяжесть навалилась на плечи, выбила оружие из рук, подогнула колени. Он попытался удержаться на ногах, но тело, охваченное чужой волей, перестало слушаться. Его трясло в лихорадке, в висках, будто молотом по наковальне, монотонно стучала кровь, а голос, нарастая и твердея, заполнял сознание. ...впусти меня... Он задохнулся от распирающей боли, резким толчком она вторглась в тело и, не найдя себе места, разорвала его, опалив огнём внутренности. Он оглох от собственного крика, ослеп от влаги, залившей глаза. Нет, боль ничего не значит — разве не это он внушил себе в тот момент, когда перестал бороться с ней? Когда его парализовало чувство неотвратимости и безысходности. Когда он смирился с участью ничтожества, не властного над своей судьбой. ...вот так, мой мальчик... продержись до конца... Но если боль ничего не значит, почему он не сопротивлялся, почему постыдно дрожал, раздавленный огромным потным телом, почему позволял ему вбиваться в себя с хищным остервенением? Разве он не должен был драться? Разве не должен был царапаться? Кусаться? Голубые столбики с цифрами взлетали к небесам, падали, разбиваясь на крошечные кубики, вновь собирались, словно анимация аудиоспектра старого эквалайзера... Откуда-то пришла мысль, что столбики не имели никакого отношения к музыке. Столбики — это его мозг! Нет, не мозг... Нейросеть. Прозрачная мерцающая паутина со стремительно проносящимися по тончайшим магистралям искорками... Паутина мягко накрыла его неосязаемым плащом, отгородив от мира, и мир погрузился в тишину. Когда игла вонзилась в шею и по венам разлилась прохлада, он не почувствовал боли. Отстранённо он смотрел на то, как выворачивало и ломало чьи-то кости... может быть, его... или какого-то еще бедолаги, попавшего в жернова Крауна, чтобы быть перемолотым в песок... песок — верхний слой грунта, залегает на глубине, не превышающей пятнадцать метров... — Эй... Кинг? Кинг! Что это было? Будто чей-то голос пытался пробиться сквозь толщу песка... — У тебя красивые глаза... Чей-то знакомый голос... — Да потому что мне не плевать на тебя! Вибрация усилившегося тембра вызвала колебания паутины, огоньки суетливо заметались по дорожкам... — ...и тебе тоже не плевать на меня. Он знал этот голос. И знал эти огромные карие глаза с извечно по-детски изумлённым выражением, таким искренним и настоящим... — Эй, Кинг! Цепкие пальцы мягко ухватили запястье, развернув его тело на сто восемьдесят градусов, дразнящая улыбка растянула покрасневшие губы... он знал это будоражащее чувство, знал терпко-сладкий вкус и ласковую настойчивость этих губ... — Я горжусь тобой! Тонкие нити напряглись, замерев в тревожном ожидании... Но было что-то ещё, угнездившееся в уголках глаз, щиплющее веки... что-то важное. — Аидовская подстилка. Паутина лопнула с трагичным стоном, разлетевшись на тысячи печальных лоскутков, истаявших, не достигнув земли. Кинг распахнул глаза, задохнувшись от хлынувшего в лёгкие воздуха, и, когда, отдышавшись, он смог перевести дух, его, наконец, вырвало.