Кандалы

Надо сказать, статус Исполнителя Хайкроса дарил множество приятных бонусов — таких, как, например, полное содействие со стороны управляющих гостиниц в предоставлении доступа к имуществу постояльцев. Хагард и сам не знал, что именно ожидал увидеть в номере Кинга. Ломящиеся от дорогих вызывающих шмоток шкафы? Ящики столов и тумбочки, забитые вульгарными цацками? Горы пустых пивных банок и прочего мусора? Расчленённый труп незадачливого курьера в ванной? В итоге перед взором странника предстала заправленная постель без единой складки, наглухо занавешенные шторы, пара рубашек ядовитого красного цвета в шкафу и никакого мусора. Кучку окровавленных тряпок в урне можно было даже не брать в расчёт. Господи, даже полотенца висели на своих местах! Хагард испытал когнитивный диссонанс и некоторое разочарование, которое, впрочем, мгновенно улетучилось, как только на глаза ему попалась задвинутая под кровать потрёпанная картонная коробка. Под крышкой обнаружился маленький шарообразный дрон жёлтого цвета с забавными лисьими ушками и нарисованными глазами. На крышке отсека с питанием красовалась полустёртая литера "L". Детская игрушка? Или подарок? Вещица казалась смутно знакомой, но выудить из памяти ответ так и не удалось. Что ж. Хагард улёгся на кровать и, не выпуская игрушку из рук, принялся ждать. В конце концов, рано или поздно Кинг вернётся — других вариантов он не допускал. Последняя их встреча закончилась полной катастрофой, и Хагард прекрасно понимал, что вина за это целиком и полностью лежала на нём. Да, Кинг сорвался и чуть не придушил его... но, мягко говоря, он это заслужил. Какая-то идиотская ревность затмила разум и заставила наговорить Кингу кучу мерзости, а ведь между ними только-только установилось доверие! Когда часом ранее ему позвонила Клэр и взволнованным голосом сообщила о визите наёмника, странник почувствовал очередной укол совести и... страх. Он во что бы то ни стало хотел разблокировать травмирующее воспоминание, надеясь решить проблему потери контроля... велика вероятность фрагментации его личности... сейчас он опаснее, чем когда-либо! Травмирующее воспоминание. Стоило закрыть глаза, как в памяти возникли два жутких клейма, изуродовавших кожу спины и плеч... и костры ярости, полыхающие за утратившими человечность голубыми осколками с острыми, как лезвие, краями. Нет, чёрт возьми, Хагард не боялся Кинга, хотя, наверное, с его стороны это было верхом глупости. Нет, он боялся потерять Кинга. Его Кинга. Представь бездумную машину для убийств. — Ну уж нет! — парень резко сел и, выставив перед собой на вытянутых руках дрона, посмотрел в его нарисованное личико. — Никуда я тебя не отпущу, ясно тебе? — Дурак ты, Хагард, — ответил дрон хриплым голосом. Чуть не выронив игрушку из рук, Хагард повернулся к двери, чтобы встретиться взглядом с хозяином номера, устало привалившимся плечом к косяку. Сердце сдавленно заныло. — Кинг... Он выглядел не просто ужасно. Вымазанные в крови и саже волосы, осунувшееся лицо, глубоко запавшие потухшие глаза... Он выглядел пустой измятой оболочкой, вывернутой наизнанку, поблекшей, иссохшейся. Он выглядел мёртвым. Эта внезапная мысль до чёртиков напугала Хагарда. — Чья это кровь? — Не важно, — Кинг оторвался от двери и направился в ванную, проронив на прощание тихое: — Уходи, Хагард. Странник отбросил игрушку на кровать и кинулся вслед за Кингом. Поймал его на пороге, обнял со спины, зарылся лицом в густые волосы, пропахшие кровью, дымом и чужой смертью... — Прости меня, прости, прости, прости... Дрожащий шёпот запутался в прядях серебристого шёлка в отчаянной попытке вплести в них каждое из омытых слезами "прости". Хагард и сам точно не знал, почему плакал, ощущая под слоями одежды такое знакомое обжигающее тепло и тяжесть участившихся ударов сердца — живого. Может быть, потому, что это всё ещё был его Кинг? Его Кинг так же, как в первый раз, отзывался на прикосновения, осознанно или нет укрепляя их близость. Вот он едва заметно откинул голову назад, слегка повернул шею, подставляясь под робкий поцелуй... Странник чувствовал, как Кинга тянуло к нему, как слабела, истончалась и таяла его воля, будто песок в перевернутых часах, перетекая в волю Хагарда, и тот был в ужасе, потому что ему нравилось опьяняющее чувство власти над этим сильным, смертоносным телом, над этой непокорной, самолюбивой душой! Горячие пальцы мягко дотронулись до его руки, распространив волну возбуждения по телу, и Хагард, поддавшись ему, прижался пахом к затянутым в плотную ткань ягодицам. Кинг вздрогнул и, вывернувшись, с силой оттолкнул его от себя. Грубое столкновение с бетонной стеной на секунду дезориентировало Хагарда, а потом он увидел направленный на него помутневший взгляд, охваченный всепоглощающим, парализующим страхом. Будто загнанный зверь... Спустя короткое мгновение голубые глаза прояснились, и страх в них трансформировался в беспокойство о Хагарде, Кинг сделал неуверенный шаг к нему и... остановился, затравленно посмотрел на собственные ладони. — Кинг, всё в порядке, — Хагард осторожно протянул руку, боясь спугнуть, но, к своему разочарованию, добился обратного эффекта: уходя от контакта, наёмник отступил назад, а потом, как по команде, его лицо разгладилось, превратившись в бесчувственную маску. — Тебе лучше держаться от меня подальше, Хагард, — жёстко, холодно, отстранённо. Да что с ним происходит?! Неужели опасения Клэр подтвердились: матрица распадалась? Невыносимо было видеть Кинга таким... — Послушай, что бы ни было в том воспоминании, мы с этим справимся, ты понял? Наёмник, нахмурившись, скрестил руки на груди и прислонился поясницей к краю раковины. — Что ещё она тебе сказала? — Только то, что твоя личность под угрозой. Расстояние между ними нервировало Хагарда. Он тосковал по теплу Кинга, жаждал его. Он должен был хотя бы попытаться сделать шаг навстречу, вот так... а потом ещё один... — Она хороший человек, эта доктор Клэр, да? — грустно усмехнувшись, Кинг отвёл взгляд, — а ведь я даже не просил её молчать. Что это только что проскользнуло в голосе? Сожаление? Хагард, почуяв тревогу, остановился. — Молчать о чём? Затихший задумчивый Кинг ему совершенно не нравился. Нет, лицо его было прекрасно, и в любой другой ситуации Хагард мог бы себе позволить утонуть в этой небесной синеве, пойманной в ловушку длинных ресниц, но сейчас тишина, распространяемая чужой замкнутостью, сгущая воздух между ними, душила странника. — Кинг? — он решительно шагнул вперёд, — о чём... — Ты был прав! В устремлённых на Хагарда блестящих голубых глазах дрожало его собственное отражение. Кинг расцепил руки и упёрся ими в края раковины за спиной, словно неосознанно открываясь перед странником, или же намеренно стёр все границы между ними, с каким-то исступлённым суицидальным бесстрашием отдавшись его, Хагарда, воле. — Я был его подстилкой, — зло и неумолимо, будто вбивая гвозди в крышку гроба. Ткань бытия треснула и расползлась, на секунду уступив воображению, и оно, как и в тот злосчастный момент их неудавшейся близости, нарисовало постыдную картину с обнажённым гибким телом, извивающимся под горой металлических мышц... — Что... — Хагард вцепился в отвороты чёрного плаща, с силой потянув Кинга на себя, — ...что ты сказал? — Помнишь камеры с аберрантами? В одной из них он трахал меня после ринга, — чёртовы горящие глаза смотрели с вызовом, точно упиваясь чужим отвращением и ненавистью. — Так что, Хагард, "мы с этим справимся"? Как же хотелось разбить в кровь губы, смеющие исторгать эту мерзость с таким нахальством! И так отчаянно хотелось целовать их, стирая следы чужих прикосновений своими. — Ты хотел этого? Отвечай! Ты его любил?! Небесно-голубой в миг потемнел до иссиня-чёрного. — "Любил"? Объятые пламенем пальцы сжали белые керамические бортики, и раковина с глухим треском разлетелась вдребезги. Хагард в ужасе отдёрнул руки, отшатнувшись от посланной Кингом волны смертоносного жара. — Он убил меня, а потом вернул к жизни, но я не знаю, осталось ли человеком то, что вернулось! — что-то тёмное и страшное, всё это время прятавшееся под его кожей, вырвалось наружу и, отобрав его голос, сейчас выдирало из Кинга слова, словно куски плоти, бросая к ногам Хагарда. — Дрянь, что он вколол мне, дала иммунитет к аберрации, сделала выносливее и живучее, чтобы выдерживать часы на арене и в камере после неё. Вот его спасение! Он забрал у меня свободу, надругался над моим телом, извратил саму мою суть, и ты спрашиваешь, любил ли я его? Хриплый голос плавился в раскалённом воздухе, лавой вливался в разум, будоражил мысли, смешивал образы: только что навеянные жестоким откровением и давно врезавшиеся в память; пугающе-завораживающие и привычные, такие родные, дорогие сердцу. И Хагард видел перед собой красные взъерошенные волосы, горящие в лучах скупого краунского солнца, а ещё длинные шелковистые, льющиеся серебром на сильные плечи, и разметавшиеся по грязному полу, вымазанные в своей и чужой крови, и прилипшие к обнажённой мокрой спине... голубые глаза — холодные и безжалостные, охваченные убийственной яростью, но и отравленные страхом и стыдом, разъедающими изнутри, и такие пронзительные, открытые, понимающие... губы, скривлённые нахальным самодовольством, говорящие грубости, но и мягкие, чувственные, самозабвенно шепчущие его имя, благодарно принимающие его язык, и разбитые, прокушенные зубами в безнадёжной попытке сдержать крик... руки, сжимающие косу, сливающиеся с ней воедино, несущие огонь и разрушение, смыкающиеся на его горле, они же — проколотые до крови впившимися ногтями, и эти же руки — ласковые, одаривающие теплом, нежно, почти робко касающиеся его лица... крепкое тело, неуязвимое, натренированное в тысяче сражений, это же тело — медленно тающее под его руками, и истерзанное, корчащееся в агонии, оно же — заслоняющее Хагарда от пуль. Всё это был его Кинг: знакомый — сильный, уверенный в себе и неизвестный — искалеченный, годами выживавший в аду. Невозможно было желать одного и отвергать другого! Как только Хагард это понял, страх перед Кингом исчез, и за бездонной ненавистью в голубых глазах он увидел — почувствовал — мольбу о помощи. — Я слышу его в своей голове, — голос становился всё тише, — даже сейчас. — Но его больше нет, он мёртв... — Ты думаешь, я этого не знаю? Я же сам его убил! — ярость, отчаяние, боль и новая волна обжигающего жара, подпитанная разрушительными эмоциями. Кинг был нестабилен и с каждой минутой всё меньше контролировал себя, приближаясь к краю пропасти. — Посмотри на меня, — Хагард протянул руки к бледному лицу, мягко обхватил ладонями, приподнимая, его совсем не удивило, что пламя Кинга не причинило ему вреда, — что бы этот урод ни говорил, это не важно. Он больше не имеет власти над тобой и никогда уже не сделает тебе больно! — Боль ничего не значит, — отрешённо прозвучала в ответ бесцветная, заученная фраза. — Я ненавижу его. Но себя я ненавижу сильнее. — Прекрати! Ты ни в чём не виноват. Кинг резко дёрнулся, как от ожога, выскользнув из его пальцев. Голубые озёра переполнились стыдом и беспощадной ненавистью к самому себе, уничтожая то, что Хагард отчаянно пытался спасти. — Я должен был бороться, драться, должен был сделать хоть что-то! Знаешь, что я сделал? — губы сложились в жёсткую ухмылку, лицо скривилось в гримасе отвращения. — Я просто забыл! Будто ничего не было. И забывал каждый раз, прятался за выдуманной стеной. Убивая его, я не помнил свою ненависть, я почти испытывал благодарность, мне было почти жаль... ненавижу ложь... но оказалось, что вся эта личность построена на лжи. И я больше не знаю, кто я. Его голос, постепенно лишаясь сил, наконец истаял до ломкого шёпота, но этот шёпот показался Хагарду самым громким звуком на планете — он заполнял пространство, пробивал перепонки, вливался в сознание бесконечно повторяющимся эхом. Кто я... кто я... кто я... И, чтобы заглушить его, Хагард закричал. — Ты это ты, ясно тебе? — руки с силой сжали плечи Кинга, встряхнули его, — ты был ребёнком и выжил там — только это важно! Ты такой, какой есть, таким я тебя люблю и не позволю всё сломать, слышишь?! Я не отдам тебя какому-то мертвецу в твоей тупой башке, даже не надейся! Ты мой, только мой, так что подбери уже сопли и прекрати нести бред! Широко открытые голубые глаза смотрели на него, не мигая. Хагард упустил момент, когда эхо в ушах умолкло и мир погрузился в напряжённую тишину, пока сквозь неё, как через толщу воды, не пробилось растерянное: — Любишь? На долю секунды вопрос оглушил Хагарда. Он что, сказал это? А ведь и правда сказал! Тихо повторил: "люблю" и — удивительное дело — не ощутил никаких кандалов на ногах — только странно покалывающую кончики пальцев нетерпеливую дрожь. Чтобы унять её, он не придумал ничего лучше, как переместить ладони с плеч Кинга на его лицо, подушечками больших пальцев мягко обвёл скулы, стирая дорожки невидимых слёз. Перенимая импульс, длинные ресницы дрогнули в ответ, и с приоткрывшихся губ слетел рваный вздох, будто облегчение, будто одна выстраданная полугрусть-полурадость на двоих, а потом все сказанные и несказанные слова, все мысли и домыслы смыло одним идеально синхронным, откровенным, отчаянным движением друг к другу. Сближению тел, захваченных неутолимой взаимной жаждой, ничто было не в силах помешать. Провались пропадом весь этот бессмысленный мир вместе с ожившими мертвецами Кинга, забытым прошлым Хагарда и занесённым над их головами топором Хайкроса — сейчас он порвёт любого, кто посягнёт на безраздельное право его языка исследовать восхитительный обжигающе горячий влажный рот. — Хагард... — сорвалось с губ Кинга на выдохе, опалив слизистую раскалённым воздухом — Господи, можно подумать, у этого парня вместо лёгких жаровня! Его имя в устах Кинга прозвучало по-особенному — интимно, возбуждающе. И всё же за прерванный поцелуй наёмнику придётся заплатить — воображение Хагарда тут же пустилось рисовать способы оплаты — но следом тихим, непривычно уязвимым, доверительным шёпотом донеслось: "Я тоже люблю тебя", и из головы странника вылетело всё, что он хотел сказать или сделать. Чёрт, да он готов был отдать с десяток поцелуев за возможность слушать эти слова снова, снова и снова... Всё у них будет хорошо — теперь Хагард в этом не сомневался. Мелодия, бесцеремонно ворвавшаяся в их укромный мирок, показалась до странного знакомой. Хагард готов был поклясться, что прежде сообщения приходили на коммуникатор без музыкального сопровождения, но... откуда он знает этот приятный незамысловатый мотив? Даже после остановки рингтона мелодия продолжала колыхаться в разуме странника ритмичными волнами, опустошая его, избавляя от тревог, надуманных тягот, глупой борьбы с самим собой. Под её аккомпанемент всё становилось на свои места, обретая смысл, и было так легко утопать в этой ясности, в этой незыблемой правильности — будто, лишившись бренного тела, парить в невесомости. Да, всё будет хорошо! Но для того, чтобы так и было, нужно приложить усилие. Нужно сделать шаг навстречу прекрасному будущему. Нужно взять на себя ответственность за жизнь того, кого любишь. — Хагард? Всё в порядке? Приглушённый голос с тонкой вибрацией беспокойства шёл откуда-то издалека — снаружи пузыря безмятежности, в котором плавало сознание Хагарда, — звук ударялся о мягкие эластичные стенки, застревая в них. — Да, теперь всё будет хорошо, — пальцы нащупали в кармане брюк крошечный куб с острыми зубчатыми краями, — верь мне. Иногда ответственность — это необходимость заставить кого-то принять горькое лекарство. Потому что иногда горькое лекарство — единственное, что может спасти чью-то жизнь. Тихая расслабляющая мелодия всё ещё звучала внутри, убаюкивая разум, переключив его на автопилот, и губы сами нашли рот Кинга, с властной настойчивостью перетянув его внимание на себя, пока пальцы пробирались сквозь тяжелую завесу серебристых волос к затылку. В тот миг, когда колючий кубик "ожил" от контакта с кожей симулякра и, выпустив паучьи лапы-иглы, внедрился в его плоть, музыка в голове Хагарда оборвалась. На долгую секунду внезапная тишина повергла разум в полное смятение, а потом странник отчётливо ощутил в нем полустёршиеся следы чужого присутствия и похолодел от ужаса. Что он натворил... Тело Кинга прошило судорогой, он неловко отшатнулся от Хагарда, руки взметнулись к затылку в отчаянной попытке избавиться от чипа и замерли, натолкнувшись на невидимую стену. От напряжённой внутренней борьбы на бледном лице проступили капли пота, широко распахнутые налившиеся кровью глаза затопила паника... — Отличная работа, Исполнитель! Джоссел Финч стоял в дверном проёме, удовлетворенно ухмыляясь. — И всё же это было жестоко, Финч, — из-за его спины в комнату проскользнул Кроу и, бросив на Хагарда печальный взгляд, прислонился к стене, — почему нельзя было дать им чуть больше времени? — О чём ты? Всё сделал наш блистательный Хагард, я тут вообще не при чём. — Ублюдок! — злость на Финча и на самого себя захлестнула странника, — ты залез в мою голову, использовал меня! Думаешь, Элрик спустит тебе это с рук? — Я тебя умоляю, никто не поверит в эту чушь, — Финч отмахнулся от обвинений, как от назойливых мух, и направился к Кингу, переключив всё своё внимание на него. — Бесполезно сопротивляться, теперь твоя матрица подчиняется мне, как и должно быть. Кипящий в душе гнев и страх за Кинга, прорвавшись наружу, толкнули Хагарда вперёд. Оружие Хайкроса больше не было ему доступно, и странник кинулся на Финча с голыми руками. Кулак должен был угодить в нижнюю челюсть и стереть с физиономии мерзкую ухмылку, но молниеносная атака Кроу остановила Хагарда в сантиметре от Финча и отбосила к стене. — Не делай глупости, Хаги, всё кончено, — острие приставленного к шее кинжала обездвижило тело. — Как ты можешь потакать этому монстру? — слёзы обиды и бессильной злобы подступили к горлу, заставляя голос дрожать, — он же превращает вас в рабов, неужели ты не понимаешь?! В золотисто-зелёных глазах мелькнуло короткое удивление, тут же сменившись сочувствием, и за спиной Кроу раздался смех Финча. — Мальчишка, который возомнил себя спасителем! Кого ты собрался спасать? Они даже не люди — машины, созданные с одной лишь целью — служить мне. Отобрав у них цель, ты не сделаешь их свободными — ты лишишь их смысла существования. Но, к счастью для всех, этого никогда не случится. Не в силах помешать ему, Хагард обреченно смотрел на то, как Финч, остановившись в шаге от Кинга, протянул ладонь к его лицу, и голова симулякра покорно склонилась перед ним, а руки, упав, безвольно повисли вдоль тела. — Нет, Кинг! — слезы текли по лицу, застилая страшную картину, ставшую следствием его поступка — пусть неосознанного, навязанного чужой волей, но разве это имеет значение, если его собственные руки лишили Кинга свободы? — Прости, я подвёл тебя... Я просил верить мне, и ты поверил, а я.. Ты должен ненавидеть меня! Должен ненавидеть их всех! Ты должен бороться, слышишь? Кинг! — Заткни уже его к чёртовой матери! — раздражение в голосе Финча граничило с яростью, — всё равно он нам больше не нужен. "Я это заслужил", — мазнуло по краю сознания, переполненного чувством вины, и жажда искупления в нём почти вытеснила страх смерти. Но, вопреки всему, лезвие, давившее на горло, внезапно исчезло, распавшись на пиксели вместе с обескураженным лицом Кроу. Хагарда обдало жаром от пламени Косы Ворона, а потом сжимавшая ее рука опустела и медленно потянулась к его лицу. Хагард отчаянно схватился за неё, целуя, заливая слезами, не находя в себе смелости поднять глаза на её обладателя... — Это невозможно... Кобальт, живо сюда! Где-то в другой вселенной Финч пятился к выходу, зовя на помощь — Хагарду было плевать. Но Кинг, услышав имя, вздрогнул, медленно повернул лицо к двери. Хагард невольно тоже повернулся и увидел на пороге миниатюрную девушку с синими волосами, стянутыми в два высоких хвостика. Прижимая к груди ту самую игрушку-дрона, она грустно смотрела на Кинга сквозь желтоватые стёкла огромных круглых очков. — Что ты стоишь? Вырубай его! Прежде чем Хагард успел что-либо понять, девушка быстрым движением руки активировала команду на часах. — Мне жаль, Кинг, — раздался безжизненный голос, в котором он не услышал сожаления. Пальцы мягко скользнули по щеке Хагарда, и тот почувствовал, что в этом мимолетном прощальном жесте уместились и надежда, и утешение, и все те "люблю", за которые странник готов был отдать всё, что у него было... а потом пальцы распались на светящиеся голубые кубики, и у него не осталось ничего. В отчаянии Хагард поднял взгляд, встречаясь с пронзительной печалью в исчезающих синих глазах. — Я люблю тебя, слышишь? Я не оставлю тебя! — он надеялся, что Кинг услышал его слова, прежде чем любимое лицо растаяло в воздухе. — Не оставлю... — повторил едва слышным шёпотом, сползая по стене на пол. Кобальт постояла минуту, будто не решаясь задать мучивший её вопрос, а потом молча вышла вслед за Финчем, оставив Хагарда в одиночестве. И впервые в жизни одиночество показалось Хагарду страшнее смерти.