Кандалы

Боялся ли он смерти? Кинг привык считать, что нет. С годами непрекращающаяся борьба за выживание превратилась в подобие рутины. Правда с тех пор, как его состояние перешло в разряд искусственных, смерть утратила первоначальный смысл, а новый смысл в голове как-то не укладывался. Симулякром Кинг себя не особо осознавал, но по какой-то неведомой ему причине мысль о том, что первое же поражение в бою отправит его в лапы Хайкроса, прочно укоренилась в голове, придав дополнительный стимул побеждать в каждой битве. И всё это время оставаться в живых. После сумасбродной выходки Финча стало ясно, что умирать ему придется часто и бессмысленно. Кинг думал, что будет в ярости, но отчего-то первая смерть совсем его не впечатлила. Наверное, так бывает, когда то, с чем ты слишком долго боролся, наконец тебя настигает, освобождая от надоевшего бремени. Значило ли это, что борьба закончена и он проиграл? — Хрен вам, ублюдки. Дерзкая фраза сорвалась с языка раньше, чем успела сформироваться в голове, не то чтобы удивив — скорее вызвав ощущение дежавю. А пришедшая следом мысль о принадлежности этой фразы прототипу и вовсе была воспринята им с отстраненно-созерцательным спокойствием. Но эти наблюдения не отменяли полной солидарности Кинга с произнесенными словами, и на его губах, пусть и с запозданием, заиграла злорадная ухмылка. Створки автоматической двери разъехались в стороны, впустив в камеру старую знакомую Кинга. Синеволосая девушка поправила очки, явно нервничая, но потом взяла себя в руки и решительно шагнула к нему. — Здравствуй, Кинг. Возможно, дрожь в голосе ему лишь послышалась, просто ритмичное потрескивание энергетического барьера, растягивая и дробя звуковые волны, создавало эффект вибрации. — Лунис. Кобальт едва заметно нахмурилась, и Кинг не смог сдержать улыбку, испытав нежное чувство ностальгии, согревшее душу. Прошло больше пяти лет с их последней встречи, а этот глупый ритуал по-прежнему забавлял его, и, судя по мимолетной ответной улыбке, ее тоже. — Я рада, что ты здесь, — немного поспешно слетело с ее губ, и Кобальт, осознав свою ошибку, смущенно скосила взгляд на светящуюся голубым решетку энергобарьера, — прости за это... но таковы правила. — Правила не для всех, верно? Кинг имел в виду Самир, Кроу и остальных симулякров, свободно перемещавшихся по комплексу, — всех, кроме Кобальт, которую мозг почему-то упрямо не желал включать в список ручных зверушек Хайкроса. Она же приняла его слова на свой счет. — Ты прав, у меня иной уровень допуска, но, как и все симулякры, я подчиняюсь уставу организации и не имею каких-то привилегий. Все мы верны идеалам Хайкроса и все мы вносим свой вклад в общее дело. Должно быть в глазах Кинга отразилось гораздо больше скептицизма, чем он собирался показывать, и Кобальт, скрестив руки на груди, смерила его строгим взглядом. — У тебя всегда были трудности с пониманием ценностей, отличных от твоих, но уж с правомерностью заключенной тобой сделки ты должен согласиться. В конце концов, свою часть Хайкрос выполнил — пришло время и тебе выполнить свою. Кинг усмехнулся. Подумать только, в прошлую и позапрошлую их встречи она сказала абсолютно то же самое. Слово в слово. В первый раз его это разозлило, во второй раздосадовало, а сейчас он почувствовал лишь усталость и смутное ощущение утраты. Ручные зверушки Хайкроса. Вздохнув, Кинг прислонился спиной к металлической стене камеры и, обхватив себя руками, прикрыл глаза. — Зачем ты пришла, Лунис? — Я... — она замешкалась на секунду, но быстро собралась с мыслями и почти выпалила: — Я должна провести диагностику матрицы и устранить дефект интеграции с чипом. — Валяй. То ли ответ озадачил Кобальт, то ли, как в бытность работы на "Бэнджи-Тех", в ее гениальной голове внезапно зародилась очередная идея, заставив тело замереть, пока мозг блуждал по одной только ей доступным мирам. Сквозь темноту век Кинг вдруг ясно увидел хрупкую чумазую девчушку в круглых очках на пол-лица, в выпачканном машинным маслом шахтерском комбинезоне, который был ей безнадежно велик, но удивительным образом смотрелся органично. Органично смотрелась и она сама посреди нагромождений металлолома и хаотично припаркованной рудодобывающей техники. Он отчетливо помнил застывшее на тоненьком личике выражение благоговейного ужаса, сквозь которое, словно лучи сквозь облако, осторожно пробивалось любопытство. Лунис была первым человеком, которого он не убил, выбравшись из тюрьмы Мейза на поверхность, и он до сих пор не мог ответить, почему. — Так всё же почему? Вздрогнув, Кинг резко открыл глаза и увидел за решеткой развернутый голографический интерфейс нейросети, скрывший от него лицо Кобальт. — Я не знаю, — честно ответил он, — никогда не разбирался в эмоциях. — И в чувствах? Память предательски воссоздала последнюю встречу с Хагардом, и сердце сдавило в тисках боли. Какая-то часть сознания, сохраняя способность анализировать происходящее, требовала от разума сопротивляться вторжению Кобальт. Инстинкты же упрямо молчали, не распознавая в ней угрозу, и в конце концов возмущение, не найдя поддержки, иссякло, оставив после себя лишь слабое чувство дискомфорта. А потом его захлестнула печаль — густая, тяжёлая, капля за каплей вытягивающая силы из души, заставляя вновь переживать ускользающее мгновение близости и смотреть на то, как рассыпается его собственное тело, но испытывать лишь отчаянное желание стереть струящиеся по лицу Хагарда слёзы. Если бы только чуть больше времени, чтобы обнять его, успокоить... Но ведь Кинг никогда не умел успокаивать. Что бы он сказал? Что всё будет хорошо? Ещё какую-то чушь? Хагарду слова давались куда легче. Хагард вообще тот ещё болтун! Зато пить совершенно не умеет. Развезёт от двух кружек пива, и тебе потом тащить его на себе до дома. А всё же ощущать на своей шее и спине вес его тела так приятно... и во сне у него такое глупое счастливое лицо... ужасно милое и симпатичное... Но всё равно глупое! Эх, лишь бы этот идиот не натворил бед в его отсутствие, а то ведь с него станется заявиться в Хайкрос. Если, конечно, по дороге этого героя не укокошат гиены... или пчёлы! В голову тут же пришёл тот самый улей на пути к гостинице, вызвав на губах улыбку. — Прости, — неуверенно произнесла Кобальт, оборвав воспоминание, и Кинг поначалу решил, что она извиняется именно за это, — я понимаю, что мало приятного, когда кто-то чужой вторгается в твой разум... — Не такая уж ты и чужая, — пожал он плечами. На той стороне решетки повисла тишина, а потом раздался глубокий вздох. — Ты и правда изменился, — на секунду ему почудилось волнение в ее голосе, но уже в следующей фразе вернулся беспристрастный тон механика, оглашающего результаты техосмотра: — Мои наблюдения подтверждаются отчетом системы диагностики: выявлена доминирующая константа в алгоритме управления и регулирования психо-эмоционального и ментального модулей. Дефекта копирования личности не обнаружено, как и сбоев в формировании нейронных связей, но, полагаю, именно она блокирует команды чипа. Для идентификации источника потребуется более глубокий анализ твоей памяти. Я не должна просить разрешения... — Так не проси, — Кинг не знал, почему ему вдруг захотелось посмотреть в ее глаза, но за завесой бегущего текста, цифр и схем лицо Кобальт было слабо различимо, — делай, что должна, и уходи. — А сейчас? — голограмма исчезла, и он смог увидеть низко опущенную голову с туго стянутыми в два пышных хвостика синими волосами, — ты убил бы меня? Вопрос слегка удивил его, но для ответа не потребовалось никаких раздумий. — Нет. — Почему? — Кобальт подняла голову, встречаясь с ним взглядом. — Ты считаешь меня своим врагом — не пытайся отрицать. В твоем представлении Хайкрос — империя зла, вроде "Шахт Крауна", единственная цель которой — лишить тебя свободы. Я вижу, что ты не воспринимаешь всерьез угрозу, потому что твоей матрице удалось выйти из-под контроля Финча. Но ты должен знать, что по распоряжению Архонта Элрика контроль над чипом был разделен между человеком и симулякром, чтобы не допустить средоточия в одних руках абсолютной власти над основным вооружением Хайкроса. У Финча — права доступа к управлению боевыми характеристиками и сознанием, но вносить корректировки в личность симулякра вплоть до полной ее перезаписи возможно только через доступ к генетической памяти. И этим правом обладаю лишь я. Если бы Кинг ее не знал, решил бы, что Кобальт пытается его запугать. Но в устремленных на него горящих янтарных глазах он видел ее собственный страх — тот же, что и в первую их встречу в Крауне. Только сейчас причиной ее страха был вовсе не он. И Кинг понял, что не ошибся: Лунис всё ещё была там. Та самая, настоящая Лунис, которая ненавидела бездушные заказы мистера Кима и мечтала выбраться из шахт, чтобы больше никто не загонял в рамки ее вдохновение. Та самая Лунис, которая тащила его с собой на глупые вылазки тестировать оружие, деликатно прикрываясь просьбой поработать ее телохранителем, хотя ни в какой защите не нуждалась. Которая вечно твердила об интуиции и удаче, упрямо отказываясь признавать свой талант и невероятное трудолюбие. Которая доводила его до бешенства, довольствуясь лишь неосязаемыми плодами творческого процесса, лишая себя достойного заработка и полноценного отдыха. Та, что сама себе выбрала имя и ни Кингу, ни какой-либо организации никогда не позволила бы навязывать ей идеалы. — Потому что я ещё не дождался твоей просьбы прекратить звать тебя Лунис. Она застыла на одну долгую секунду, а потом вдруг начала смеяться. Долго, заливисто, самозабвенно, пока смех не перешёл в рыдания и, наконец, не иссяк, превратившись в тихие всхлипы. Кобальт сняла очки, вытерла слёзы тыльной стороной ладони, и подняла на Кинга взгляд, исполненный решимости. — И не дождёшься. Быстрым взмахом руки она активировала панель доступа, и тонкие пальчики с изящной уверенностью забегали по цифрам. Спустя пару секунд барьер между Кобальт и Кингом исчез.