Кандалы

Никто не знал, почему из сотни посеянных в выгребной яме зёрен взлошло лишь одно. И почему этим зерном оказался он. Правда в том, что "его" никогда и не существовало — с самого начала была лишь крошечная частица кого-то другого. Образец K1N6 — выращенное из ДНК Мейза Гарднера топливо для его когда-то потухшего из-за неудачных модификаций "праведного огня". Безымянный мальчик, которому было уготовано в одиночку пройти путь с глубин шахты на вершину арены и, вытолкнув себя за пределы собственных сил, разжечь в своём теле пламя, ему не принадлежащее. Что из праха пришло, в прах возвратится. Исполнившему предназначение полагалось исчезнуть, но Создатель извращённой милостью своей даровал ему вторую жизнь. Которую сейчас собирался забрать. Но разве эта жизнь тоже принадлежала Мейзу Гарднеру? Разве эта уродливая сущность из смеси кодов и фрагментов чужой памяти была слеплена им? Нет, ИИ-симулякра "Кинг" создали здесь, в храме людского тщеславия. Учёные, возомнившие себя богами, сотворили машину, должную служить их непомерным амбициям. Всё это уже было. Чужая воля, жаждущая власти над тем, что она посчитала своей собственностью, не допускала возражений, не просила разрешения и ничего не предлагала взамен. Она забирала то, что хотела, потому что могла и потому что он был достаточно слаб, чтобы позволить это. Слабые умирают — таков закон Крауна. Вот только Кинг уже умирал — там, на полу камеры, захлёбываясь в крови и рвоте, жалкое, сломленное, тело его прототипа умерло впервые. Во второй раз оно умерло от рук Хайкроса ради вступления в силу прописанных мелким шрифтом условий контракта. Симулякр Кинг умирал десятки раз по прихоти самовлюблённого солдафона Финча. И вот сейчас "Кинг" должен был исчезнуть, уступив место мертвецу. Может, с Кинга уже хватит? Мир взорвался фейерверком ослепительных красок всех оттенков красного, больно опалив сетчатку. Он прикрыл веки — он подумал, что прикрыл веки, но мысль так и осталась лишь идеей, не получившей физического воплощения. Следующим порывом было защитить глаза ладонями: электрическая волна, возникнув внутри нейрона, понеслась вперёд по нервному волокну и тут же угасла, не найдя конечного адресата. В тупой растерянности он посмотрел на свои руки — на место в пространстве, которое должны были занимать его руки, и ничего не увидел. Не было ни рук, ни ног, ни туловища, ни головы. А значит, не было и мозга, посылающего импульсы, и глаз, обожжённых пестрящей палитрой, которой полнилась пустота вокруг — вокруг чего? Нечто, не имеющее тела, но осознающее себя Кингом, испытало лишь лёгкое удивление, даже отдалённо не походящее на страх, и, тут же отбросив это чувство, позабыло о нём. А потом ослепительное красное ничто потянулось к нему. Оно тянулось, тянулось, тянулось и становилось чем-то. Что-то становилось кем-то. Кто-то уверенно встал на ноги, кто-то поднял голову, кто-то посмотрел до боли знакомыми голубыми глазами. — Кто ты? — одновременно спросили оба. — Кто я... — задумался первый. И понял, что не знает ответа. Кто же он? Не имеющий тела, но имевший имя — имя, которое он забыл. А было ли у него имя? — Нет, — ответил кто-то. Длинные седые волосы развеваются на ветру, застревают меж серебряных шипов, путаются, лезут в лицо. Раздражают. — У нас никогда не было имени. Серебро на пальцах слегка холодит кожу, но не может остудить кипящее под ней жидкое пламя. Оно рвётся наружу, оно желает свободы. Свобода... её тоже никогда не было. — Но почему? — спросил первый. — Почему? — удивился второй. Если у тебя есть только жизнь, можешь считать, что у тебя ничего нет. Потому что в любой момент её могут отобрать. — Потому что слабых неизбежно обижают. — Но я не слаб... Тонкие губы растягиваются в безжалостной ухмылке. Знакомой. Забытой. — Ты слаб.    Ухмылка ширится, превращаясь в оскал, бледная кожа, обугливаясь, расползается; вспыхнув, сгорают волосы и ткань плаща — томящееся внутри пламя наконец избавляется от надоевших оков плоти и, впервые по-настоящему вдохнув полной грудью, медленно раскидывает руки в приветственном жесте. — Но я — нет.