В саду алых камелий

      Шинки озадаченно похлопал пушистыми ресницами: он никак не ожидал, что доберётся так быстро, пройдя через препятствия, к треклятой комнате с огнедышащим драконом. Это при том, что «принцесса» в другой части замка. И вот за что он сражаться будет?       «За себя единственного и неповторимого», — язвительно подумал шинки. Но перед смертельным боем, нужно насладиться последними минутами. Проводник глупо уставился на огромного вырезанного дракона, окруженного волнами и облаками с молниями. Позолота была на когтях мифического зверя, его хвосте, на некоторых чешуйках и глазах, а также на молниях. Искусстно и величественно воздушный монстр вселял в смотрящего благоговейный страх.       Киун, осознав, что стоит и смотрит минут пять на деревянную дверь, нерешительно постучался. Ответа не было, никогда не было. Только скрип иссохшего дуба и шелест подолов платьев младших слуг, тянущих за кованые тяжелые ручки. Двери также распахнулись и в этот раз, открывая взору расписанные акварелью мифы стены, четыре мраморных столба, украшенные позолотой, белые бёбы с облаками, вышитыми золотыми нитями, дубовый пол, на которым лежали охровые дзабутоны с жемчугом и потолок-интарсия, изображающий иерархию семьи Солнца.       Киун мысленно досчитал до трех и вошёл, опустив голову. Когда Проводник доплёлся, не поднимая глаз до половины залы, то услышал шум закрывающихся дверей. — Киун, ты можешь поднять глаза на меня, — произнес скрипуче-колкий голос, в котором слышалось фальшивое покровительство.       Шинки немедленно посмотрел прямо в глаза Секиуну. В эти темные, словно беззвёздная ночь, глаза. Мурашки на белобрысой голове подняли волосы дыбом под насмешливым ядовитым взором, который облипал чем-то холодным и злым. В огромном зале резко стало не хватать воздуха. — Я бы хотел послушать твои объяснения, — рука указывала на дорогие мягкие подушки, приглашая в ад. Одна из любимых привычек главы Старейшин. Если он хотел выпить все соки своей жертвы, то он любезно приглашал присесть. — Касательно чего, Секиун-доно? Слишком много произошло за один несчастный день…       Было страшно. Дико страшно. Киун попытался натянуть дружелюбную улыбку, чтобы как-то справиться с ситуацией, соглашаясь на пытку. — Ох, да пожалуй о всём. Начиная от «почему младшие пострадали» до «почему ты разрешил ему явиться в этой форме в мир». Сколько речей, сколько дней и ночей было на это потрачено! Я же объяснял, что это возможно только в опасной для жизни ситуации.       Старейшина резко махнул левой рукой, приказывая младшим слугам удалиться и приготовить всё для чайной церемонии. Секиун внимательно и спокойно смотрел на белокурого, который обреченно сидел с понуренной головой. Вечерний свет, проходя через белый тюль, некрасиво касался нежного юношеского лица, подчеркивая синяки. — Киун, пойми меня и других это не прихоть, а вынужденная мера. — устало он потер виски. — Ты сам видел, что он сотворил. Право слово! — Секиун-сан, но и вы попытайтесь понять, что всё это произошло, — Киун замялся, опустил глаза. Он больше не может это терпеть. — из-за наших наставлений…       Отчаянный шепот еле дошёл до Старшего слуги. Хотя, в зале, кроме них двоих, никого не было. Парадный зал — это официальное название, которое никто больше не употреблял. Он был с прекрасной акустикой. И в нём часто устраивали празднества, приглашая множество Богов, также семья Солнца иногда заседала здесь.       Стальной взгляд темных глаз. Почему-почему-почему? Почему Желтое облако не сумел сдержать свой глупый язык, когда он в таком плачевном положении?! — Из-за наших?! Что ты этим хочешь сказать? Да и как ты смеешь в чём-либо обвинять меня? Ты там был, а не я, — с вызовом поднял голову Секиун. Такое хамство он не намерен терпеть. — Секиун-доно, вы знаете, что наш хозяин вспыльчив. Эмоции без его желания могут выливаться в энергию, разрушая орудия. Как во время боя контролировать эти вспышки? Он сам не замечает, что направляет молнии на сосуды, — Ки внимательно наблюдал за чиновничьей шапкой, не осмеливаясь посмотреть прямо в глаза. Он и так сегодня много себе позволяет. Но это так волнительно говорить правду. Так хорошо говорить то, что думаешь. Искренне, без утаек и без попытки подложить свои мысли в лживой красивой хрустящей обертке, лишь бы их хоть как-то приняли.       Взгляд напротив, который пробирал даже нутро, ясно говорил: «Для этого мы и нужны. И это твоя обязанность как Ведущего: научить его сдерживать свой гнев». Но Киуна не прервался. Пора стаять на своём. Он столько лет прятался под подолом Секиуна, боясь напрямую перечить. Боясь, что у него отнимут даже то, чего он не имет. Проглатывать обиды и опускать голову. Проглатывать их идеи и поддакивать. Проглатывать и улыбаться. Иногда Киуну хотелось провалится сквозь землю, иногда он не мог найти себе оправдания, смотря в алые глаза. Холодок предательски окутывал Ведущего, пробираясь под наряд, забирался прямо в сердце молодого шинки и кричал: «Остановись, спрячься! Заткнись сейчас же!» — Да и как мы выясняли, если он будет постоянно сдерживать эмоции, потом молнии наносят ущерб больший, чем можно вообразить. — Ки смял синюю ткань, душа внутреннего труса. — Я пытался успокоить его, но похоже мои слова вводили Такемикадзучи-саму ещё в большее бешенство. — То есть ты предлагаешь спустить всё на самотёк! Пусть ведет себя, как предшественник. Чуть что — молнии и голова с плеч недовольного. Так? — Нет-нет! Безусловно контролировать эмоции важно, он извинится перед слугами. К тому же, вы не могли не заметить, что молодой господин стал анализировать свои поступки и лучше справляться с гневом, — Киун быстро перевёл взгляд за спину Секиуна, одаривая теперь изучающим взором акварельные картины на бёбе, которые он видел тысячу раз. Кажется, он доигрался.       Новое воплощение Такемикадзучи меньше впадало в ярость, особенно по сравнению с прошлым. Шинки надеялся, что данный факт хотя бы чуть-чуть успокоит Секиуна. Руки Ведущего отчаянно сжимали ткань хакамы, не зная кому молиться. — Я лишь хотел сказать, что в этой ситуации виноват я. — Киун собрал свою волю и отважился. — Посчитав, что господин в опасной для жизни ситуации, я решил использовать его нестабильное эмоциональное состояние и заставить его принять истинный облик, дабы защитить его и сосуды.       Со стороны голос слуги был уверенным, но через этот тон, просачивались волнение и страх. Это сейчас Старейшина его слушает, но это может быстро измениться. Кто знаком с Секиуном, прекрасно занет, что значит «сидеть на пороховой бочке». А мужчина в чиновничьей шапке упивался происходящим, понимая, что мальчик для битья провинился пуще прежнего. Какое счастье чувствовал от него белобрысый. — Так это из-за тебя столько жертв! Ты опозорил титул нашего господина и подверг опасности всех, — выплюнул Секиун холодным, не терпящим возражений тоном, — право слово, я всё чаще и чаще думаю, что стоит лишить тебя должности Проводника.       Киуна охватил озноб. — Секиун-доно, раз-з-ве можно так? Вы-вы сами на-на-значили меня, но вечно попрекаете и грозите мне, а мои предложения и идеи отвергаете. — Они никчемны, посему и отказываю! — Разве? Вы не предавались думам, почему наш господин проиграл в этом облике? А я да! — Открой мне, глупцу, почему же!       Губы белокурого дрожали, он не заметил, как схватился за рукав вставшего в бешенстве Старейшины. Киун был расстроен, зол, обижен, ранен, зол, зол, зол. Это было несправедливо: скидывать всех собак на хозяина и на него. Свет стал тусклым, серым. Темнота спрятала негодующие искры глаз обоих слуг. — Благодаря бою с Ятогами я многое понял и осознал. Господин не может управлять молнией, потому что не умеет. Он не способен. — Киун дёрнул рукав Старейшины, заставляя остановиться и внимательно слушать. Ки заставит выслушать его, даже если это будет последнее, что он сделает. —Может быть от того, он и вредит сосудам. Мы отобрали возможность управлять своей силой и причинили тем самым огромную боль Такемикадзучи-саме. Если дать ему хотя бы некоторые свитки, то я уверен, что моло. — Опять одно и тоже. Сколько ты ещё будешь заводить в это русло? — Секиун резко вырвал из слабых рук свою хлопковую ткань. — П-пока вы не согласитесь!       Сеукин поморщился, словно ему дали пощечину или словно он стоял около отхожего места. Такого ответа никто из этих двоих не ожидал. Оба Старших слуг сделались бледными, у Ки щипали глаза, капельки крови появились на иссохших губах. Ну сколько нужно издевательств и унижений? Он ведь почти ползает перед этим убийцей! Молит и просит. Что эгу Секиуна ещё надо?! Сколько это терпеть? Надоело. Ведущий решил прервать острую, ядовитую тишину, которая воцарилась на несколько кошмарных минут: — Я-я столько лет служу господину. Поверьте, он будет счастлив и наконец сможет контролировать свои силы.       Яростный крик разрезал речи слуги, словно ножницы бумагу: — Вот именно, если освоит все примочки, то что будет с Небесами! Тебе напомнить, что случилось в прошлый раз?! — Я уверен, что хозяин вырос, и такого не повторится. Давайте попробуем хотя бы раз мою идею, прошу.       Киун опустил голову, готовясь, что её отрубят. Он чувствовал, как кипит Секиун, как он хочет кинуть в него чем-нибудь тяжелым. Ки понимал, что проиграл. Снова-снова-снова-снова. Не удивительно, что хозяин к нему не прислушивается. Всё зашло далеко, ещё давно, когда Совет Старших стал во главе храма. — Хорошо, будь по твоему, — ответил Секиун, по привычке, как заведенные часы, говоря вещи, которым он и сам не верил и не хотел, чтобы верил кто-то другой. — но свитки отбирать будем на собрании и чему он там смог научиться будем тщательно проверять и контролировать. — Благодарю! Секиун-доно, вы не пожалеете, — словно звон хрусталя был этот возглас. Удивление и первый вкус победы. Такой долгожданной. На долго ли?       Шинки радостно замахал головой, из-за чего несколько передних прядей выпало из плотного пучка. Секиун взял серебряный колокольчик, который лежал на столике из кайи, и зазвонил. Слуга внесла всё, что нужно для чаепития и быстро, сверкая пятками удалилась. — Остуди пыл, если ты вновь оплошаешь, то мои угрозы станут явью. Твоя ошибка дорого всем обойдётся. И за это плата не только твоя должность, учти, — Старейшина ласково промурлыкал, грозя пальцем. — На что вы намекаете? Почему вы так уверены, что он захочет видеть на этом посту кого-то другого? Неужели вы думаете, что у хозяина нет чувств и мыслей? — Ки почувствовал себя на кону. Шинки отчего-то был уверен, что Такемикадзучи не захочет нового Проводника. Это мысль грела его сердце. Было так тепло и хорошо, даже сладко. Былой страх и трепет расплавился. — Его никто не спрашивает, — Старший деликатно пропустил первый вопрос мимо ушей. Он не обязан отвечать на все вопросы этого. — Хозяин потерял на это право после той ночи. Мы и так многое простили и позволили. И позволяем!       Киун устало опустился на подушки, ему хотелось стать облачком, которое унесёт ветер подальше от Секиуна. Но яркая и звонкая мысль о том, что предложение, которое он просил рассмотреть с самого своего назначения на должность Ведущего, наконец приняли, вновь разогнала тьму над сжатым сердцем. Белокурый шинки развернул голову навстречу прохладному свежему беспечному ветерку, который сладко дурманил голову, освобождая от тяжелых мыслей и предчувствий. Сейчас надо насладиться триумфом. Но звонкий интересующийся голос забрал надежду на спокойные минуты небытия: — Как получилось, что хозяин оказался ещё в худшем положении, чем прежде?       Аккуратно засыпая маття деревянной тясяку в стиле раку в тяван, рука не дрожала. Размеренно и спокойно. Секиун, словно старая кая, которую ни зима, ни осень не могут уже век заставить потерять свой нежно-зеленый наряд. — Молодой господин пожелал попрощаться с друзьями лично, я остался ожидать под деревом, — Ведущий не поворачивался, лишь тяжело сглотнул. — и не знаю, что произошло, к своему несчастью. Хозяин обмолвился, что потерял сознание.       Секиун взглянул задумчиво исподлобья, наливая кипяток из украшенного мелкими ромбиками тэцубина в тяван Ки. — Надеюсь ничего страшного, упаси нас Владычица, — протяженно вздохнул мужчина в чиновничий шапке. — упаси. Раз так, то совет Двенадцати проведем через день после выздоровления Такемикадзучи-самы.       «Ого, Секиун, второй раунд? Моего унижения мало, так ещё ты хочешь прийти с группой поддержки? Мстишь за победу. На хозяина вновь нападёт недуг от таких скверных новостей», — от тяжелых мыслей Киун едва успел опомниться, чтобы как-то отреагировать на слова Старейшины. — Секиун-доно, прошу, только будьте осторожны в словах на совете. Хозяин и так в расстройстве духа, не хватало, чтобы он опять слёг. — Без тебя знаю, но отвечать ему придётся! — рука взяла древнюю пиалу. —Твоё наказание оглашу позже. А сейчас пей.       Аромат зеленого чая ни успокаивал, ни расслаблял, ни дурманил. Вкус был приятным, Секиун всегда прекрасно заваривал чай. Пить шинки не хотелось, но он уважительно вливал в себя утонченный кипяток. В светлом зале, где свет заигрывал с позолотой и лучи укладывались спать на пол, занавески раздувались и поднимались вверх. Ночь обещала быть звездной и холодной, лениво ворочаясь над изогнутыми крышами древнего храма. А беседа длинной.

***

      Киун плелся, как улитка, по коридору, ничего и никого не замечая. Да и скорее всего никого и не было, ведь белолицая луна воцарилась на небе уже давно. Секиун объявил вердикт. Как же это жестоко: дать успокоится, дать надежду и тут же ударить. На что шинки надеялся? На благосклонность? На снисходительность? От кого? От Секиуна? Врать плохо, самому себе ещё хуже. Киун такой врун. Он не предполагал. Нет, Ки знал, чем это кончится. Все его выкрики, все выступления. Возомнил себя Ведущим, и ему показали, где его место на самом деле.       Киун задрожал, вспоминая в чем заключается его наказание, его крест. Ведущий зашёл за ближайший столб и спрятался. Трясясь, как пойманная синица, медленно опустился на пол, поджимая ноги и пряча белое лицо в дрожащих руках. Больно и плохо. Его трясёт, дико трясёт. Тихие всхлипы были укрыты тенью и ночью. Слуга Бога грома почти никогда не позволял, чтобы эмоции захватывали его разум. Но это всё же случалось. Снова и снова…       Киун давно понял, что лучше выплескивать их, чем держать в себе. Так меньше вероятность ранить хозяина. Только делать это нужно в одиночестве и тихо, чтобы никто-никто-никто, ни единая душа этого позора не видела. Ветер мягко обходил слугу, боясь лишний раз потревожить замерзшую душу. Он лишь ласково гладил по белокурой голове, расчесывая, словно утешая. Как же больно. Всё, что он делает оборачивается против него. И самое страшное — никто не поможет.       Вскоре затуманенные солёной пленкой глаза посмотрели с мольбой на «сестру» Солнца. Ведущий утвердительно качнул головой чему-то, выдыхая клубистый пар. Успокоившись, Киун потихоньку пошёл…       Белый свет холодного святила, благосклонно освещал дорогу незваному гостю. Юноша не помнил, как добрался до своей комнаты, как распахнул сёдзи, как тихо захлопнул дверь. Вытащил из осиирэ футон и рухнул на него. Всё прошло мимо, мимо него. Но сладкий расслабляющий сон никак не хотел прийти и спасти бедного несчастного слугу. Только жар и непонятная тревога на душе. Духота издевалась над Ведущим. Она отпускала на время, на короткий миг, а потом неожиданно наползала, била, разбивая миг надежды. Даже луна лениво пробирались в его комнату, брезгуя находиться в этой пустыне.

Осознание пришло внезапно под заход луны. Чай. Чай!

      Он забыл про чай. Не разбирая в темноте, Киун кинулся копошиться, разбрасывая вещи, маниакально ища мешочек. Ему даже не сразу пришло в голову озарить комнату светом, хоть каким-нибудь. Как он мог забыть про лекарства для господина? Что будет с Такемикадзучи?       «Его нет. Его нигде нет! Нет! Да как же так!», — шинки устало осел на пол, пытаясь выровнять дыхание. Глаза щипали, Проводник почти не моргал. Туманный и пустой взор резко упал на ванную комнату. Ки кинулся туда, поскользнувшись об одеяло, но всё же добрался до корзины. Раскидав одежды, там он нащупал маленький мешочек с бахромой и подбитой птицей вылетел из комнаты. И не помня себя, он добрался, вломился в ту пропитанную лекарственным духом палату. Шумно дыша, как будто это в последний раз, когда его лёгкие могут наполниться живительным воздухом, он остановился и долго-долго смотрел на размеренно поднимающуюся грудь под белым одеялом, не решавшись подойти ближе, нарушить драгоценный его сон, пока его не поймали костлявые старческие руки, злобно сгребая и вываливая из комнаты. Возмущенный до глубины души голос, словно кто-то разрушил песчаный замок, который был построен кровью и потом: — Што ты творишь! Ополоуумел! Он спит. Спит!       Могильная лекарственная тишина больно реагировала на все яростные возмущенные восклицания и дерганья старухи, сворачиваясь. Но разглаживалась от глухого хрустального шепота: — Я чай и сухофрукты забыл отдать. Их нужно приготовить, — Киун мягко отцепил клешни старухи, смотря не то на лоб Амеун, не то на её пучок седых волос. — где это можно сделать?       Амеун опешила. Бабушка с нечеловеческим терпением для себя, пыталась понять, что от неё так хочет невменяемый. А она была горячо уверена, что у Ведущего горячка похуже, чем у господина, иначе он бы не стал вламываться в её владения и требовать. Требовать что-то от неё. Когда хранительница здоровья пытается ухватить счастье мертвых, то есть заветный сон! — Ирод, светать уж скоро будет. Дай поспать. Твоё варево может и подождать.— шипела Амеун, махая, словно перед ней надоедливый комар, который третьи сутки пьёт кровь. — Не волнуйтесь, я сам всё сделаю, — Киун повторил это раза три с одним и тем же выражением лица, надеясь, наверное, таким образом, её убедить.       Но на Старейшину это произвело обратный эффект. Сглотнув, жрица покосилась на дверь палаты. Она остро ощущала тот самый страх, которым болеют все перед уколом, который будет делать больной чахоткой. Резко выдернув мешочек из рук слуги, Амеун указала дрожащим пальцем на выход. В ночи младший мог и не заметить столь нервного жеста, но шинки уж за столько лет хорошо понимал, что от него хотят и где его место. Ему сегодня хорошенько напомнили это. Но Киун не шелохнулся, будто его приклеили.       Старуха это почувствовала в кромешной темноте. Дыхание Ведущего было глубоким и шумным, как маленький водопад, и оно не прекратилось и не удалялось от морщинистого лица. — Позже заварю. Иди спи! — Я не усну, поэтому, пожалуйста, отдайте лекарство, — Киун, как слепой котенок, бился о стену раздражения и непонимания. Он был слишком сонным и уставшим, чтобы в ответ начать злиться и показывать это. Но лекарство должно быть приготовлено, особенно когда господин сладко спал.       Хотя, Проводника это ситуация бесила и выматывала. Как же Ки злился, что ему не позволяют выполнять прямые обязанности, а потом пинают его, когда с господином случается что-то. И не важно, что это они ставили и ставят палки в колеса. Но это он кость в горле, глупый и никчемный, как ростбиф поданный к завтраку. Настолько иронично его положение в храме.       Хорошо, что хозяин не знает об этом. Киун не переживет такого стыда, этой тупой беспомощности. Пусть его подопечный думает, что Ки может хоть что-то в этом храме. Конечно, Господин и так чувствует, что Ведущий не властен над Старшими, но если ему станет точно известно, что же будет? А что будет? Наверняка, Такемикадзучи сам вышвырнет его с должности. Зачем ему такой слабак? Сломанный сосуд? Да ещё не Хафури. — Я сама заварю сейчас, а ты иди в палату. Я там успокоительные поставила, они ж закончились у тебя? — Амеун тихо открыла дверь, косясь на слугу. — Хорошо. Да, таблетки помогли лучше. Я почти не просыпался, — примирительно вздохнул Ки.       Старуха, отпрыгнув от луча рассвета, прижалась к стенке и медленно вошла в свою «колдовскую лабораторию». А Киун тяжело поплёлся в белый кокон и завалился на ту испачканную его же кровью, кровать. Он уставился на потолок, приняв спокойное и непроницаемое выражение лица. В голове было пусто и тихо, что было просто невероятной удачей. Сердце переставало танцевать танго, а глаза начали закрываться сами собой, как после тяжелой работы, когда тело клонит в сон, а разум находится в тумане, избегая встречи с тревогой.       Проводник провалился в дрёму.

***

      Лучики теплого яркого солнца ласково будили белокурого соню, но Киун спрятался от них под тяжелым одеялом, как за щитом, и праздновал победу, вновь сладко засыпая. Но радовался своему триумфу шинки недолго, его разбудила теплая рука, срывая покрывало с беловолосой головы и открывая благовидное лицо для прохлады. Ведущий не сопротивлялся, но закрыл глаза в качестве маленького протеста против такого наглого пробуждения. — Киун, тебе плохо? Ты выглядишь помятым. — встревоженный голос был до боли знакомым. — Я могу позвать Амеун, если нужно.       Слуга Бога грома медленно открыл один глаз, боясь, что лучи ослепят. Из-под светлых ресниц было видно пятно в белом халате с опущенными плечами и черными длинными волосами. Немного привыкнув к свету, Киун смог разглядеть своего хозяина: ясный прищуристый взгляд алых глаз, легкий румянец на щеках и слегка поджатые губы. На молодом красивом лице уже не было той мертвецкой бледности. Киун блаженно прикрыл глаза, около них образовались маленькие морщинки, и расплылся в теплой улыбке. — Молодой господин, я вижу, вам уже лучше. Надеюсь, вы хорошо спали? — нежный голос распространялся по белоснежной комнате. Киун чуть сбивчиво дышал. — Амеун-сан принесла вам чай? Обязательно выпейте его, сразу лучше станет. Эти травы дала Бэндзай. — Да, я выпил эту гадость. Горькая и вяжет ужасно. Спал я нормально, а ты похоже не видел сон? Плечо болит?       Такемикадзучи уселся поудобнее на узкой кровати, приближаясь к шинки и не сводя внимательного взгляда. Киун от удивления и неожиданности впечатался в холодную стену, глупо выпуча глаза. С господином было явно что-то не так.       «Почему он так интересуется? Я что-то сделал не так? Но я ведь только проснулся. Его беспокоит именно это? Наверное, уже все давно встали», — Киун наклонил голову, будто это помогло бы ему понять ход мыслей господина. Тот же в ответ нахмурился. «Или он злится за вчерашнее, я ведь влез в спор Богов. Как же это было неуважительно! Или он злится из-за того, что я не отвечаю.»       Ход мыслей прервал сдержанный кашель, Киун тут же встрепенулся и забеспокоился. Бог грома отрицательно помахал головой, прося не приближаться и не волноваться. Тревога растекалась по измученному сердцу, вырисовывая красочные проблемы, скрываемые за этим жестом. Киун опустил взгляд, прикусывая сухую губу. Его господин не хочет с ним делиться, не доверяет. И это даже после клятвы. Почему? Ки не достоин и малой дольки искренности, даже после всего что сделал для Бога? — Ты будешь отвечать? негоже заставлять меня ждать.       Киун измучено улыбнулся подопечному. Он не знал, что должен и что может сказать господину. Чему поверят. — Такемикадзучи-сама, что-то случилось? — неожиданная жуткая страшная мысль посетила белокурую голову. — Я ранил вас? Я осквернил вас?       Киун дрожал всем телом, голосом, глазами. Нет, его трясёт не от сквозняка, который холодил податливое тело после сна. Нет. Если вчерашняя слабость могла ухудшить самочувствие молодого господина или кольнула, покрывая алебастровую тонкую шею фиолетовым пятном, шинки не мог представить чем же можно замолить, чем загладить свою вину. И это сделал Ведущий. Секиун прав он не Проводник, а так — посмешище на Небесах.       Бог грома выпрямился, поднял подбородок и посмотрел сверху вниз, пряди грязных волос упали назад, открывая шею. Теперь Такемикадзучи больше походил на величественную персону, а не нашкодившего мальчишку, который пришел просить прощение. — Нет, но ты был вчера весь в тревоге. Я забеспокоился. Но той причиной был Секиун, да? До меня дошёл слух, — черноволосый посмотрел в разные стороны, прислушиваясь. Вдруг найдёт любителя погреть уши. — что ты был в Желтой комнате. Это правда?       Как быстро разносятся сплетни и пустые разговоры, что уже дошли и до сюда. Господин уже узнал, что Ки сделали выговор, а всего-то прошло чуть меньше половины суток. Ужасно. Говорить об этом позоре — да ни за что! Богу не обязательно знать. Киуну хотелось видеть в его глаза уважение, не жалость и это в лучшем случае. — Да, я был в Желтой комнате. Ничего важного не произошло, — шинки не лгал. То наказание, оно пустое для хозяина. — кроме одного.       Киун приблизился к черноволосому с хитрым добрым прищуром, предвкушая радостный смех, улыбку до ушей и счастливые искрящиеся глаза. Как же он хотел увидеть это. Последний раз такая яркая и искренняя реакция была на разрешение на первую охоту в нижнем мире. Это было так давно, что и не вспомнить когда. — Я договорился, чтобы вам дали дозволение на обучение контролю молнии! — Ведущий радостно оголил белый ровный ряд верхних зубов, весело беря руки хозяина. — На следующем совете Старших вам дадут свитки. Правда замечательно, Такемикадзучи-сама?       Улыбка слуги медленно сползла вниз. Сердце закололо, легкие больно сжимались, словно от бесконечного бега, серо-карие глаза непонимающие смотрели на бледное испуганное лицо. Алые глаза напротив печально и задумчиво что-то наблюдали, видя того, что скрыто от белобрысого под семью печатями. — Простите, — весь запал Киуна пропал, даже не оставив треплющихся угольков. — Они ничего не потребовали. Вы не рады?       Бог ничего не ответил, лишь изученно улыбнулся и встал с кровати, та издала легкий стон и замолкла. Киун тупо смотрел на простыни, слушая медленные тяжелые шаги направленные в сторону окна. В горле было сухо, голова шинки напоминала гирю, которая сломается и упадёт с тонкой шеи. — Я разрушил землю людей: их дома, их сооружения, я убил их. А Секиун отдаст свитки? Просто так? В такое даже умалишенный не поверит. Ки, чего хочет он. Эта проверка? Нет, глупость. Ловушка, да? В свитках яд, я угадал? — хохотнул Таке.       Шинки резко повернулся, упираясь взглядом в напряженную спину Бога. Это глупая шутка, грубая шутка, но почему-то Киуну стало жутко. Конечно, плата была! Просто платить будет Ки. Слуга наивно полагал, что взамен почувствует благодарность от подопечного, но жизнь сложная штука. Киун видит лишь усмешку и недоверие, которое жестоко втаптывает его надежды в грязь, как бесполезную ненужную тряпку. — Я убедил его, что в случившемся виноват я и только я. Вам не о чем беспокоиться.       Киун так красиво лжет. Искусно, невесомо и недосягаемо нежно.       Только вот волноваться Богу есть о чём. Но Ки не будет говорить. Будет молчать, как партизан и ждать, когда его пристрелят. Молясь, чтобы выстрел пришёлся сразу в голову, а не в колено. Ветер начал расчесывать волосы шинки. Ноги и нос его уже давно замёрзли. Такемикадзучи по-прежнему стоял спиной. Голос черноволосого был тих и хрустален, будто он говорил искренне, будто говорил и высовывал свои истинные мысли, бдуто обнажал душу: — Не верь ему, Ки. Он тебя использует. Они все. Старшие это делают, чтобы… — Бог потер лоб, словно у него болела голова. — не верь им. Я им надоел. Не соглашайся на их условия, пожалуйста. — Старшие строги, но не тираны. Я уверен. — Хорошо, я верю тебе. Ах, да. Там на тумбочке для тебя сюрприз, — Бог молний неожиданно развернулся и улыбнулся, ставя руки в бока, — я уверен тебе понравится, соня!       Киун медленно повернул голову в сторону тумбы и увидел коробку конфет. Его любимых конфет в форме грибочков! Изумление и теплота резко сменили настрой слуги, готового съесть всё угощенье. Он задорно открыл коробочку и стал улепетывать одну сладость за другой, блаженно урча. Когда же Ки потянулся за последней, то её схватила другая рука. Шинки удивлённо уставился на господина, который внимательно рассматривал добычу, высунув кончик нежно-розового языка. Ему же никогда не нравились эти конфеты! Он презрительно на них смотрел и фыркал, когда проходил мимо них. Всегда, сколько помнил шинки. — Ладно, я пойду. Амеун должна уже была прийти, — забрасывая в рот сладость, сказал буднично Таке. — У меня лежачий режим, а ты не умудрись получить за день диабет.       Бог вылетел из палаты, как будто ничего не случилось. И всё же дверь закрылась тихо. Растрепанные белые волосы распластались на подушке ореолом. Киун не понимал, что только что произошло. Да, обработать мысль, в которой значилось «Такемикадзучи-сама съел Грибную гору» было крайне сложно, да невозможно.       «Почему он так себя ведёт? Не могли же лекарства на него так подействовать? И почему я должен получить диабет, скажите мне на милость?» — Киун приподнялся и начал подозрительно сверлить взглядом белую тумбу справа от себя.       Он мгновение не решался открыть её, но потом резко схватил за ручку и заглянул, боясь, словно из этой маленькой коробочки вскочит разряенный аякаши. Обеденный свет проник в темный внутренний мир ящика, весело показывая белобрысому четыре упаковки конфет «Грибная гора».