Глупцов хоровод

      Сокджин сам не понял, зачем он так разволновался. Именно зачем, а не почему.       Намджун — вратарь. Конечно, его роль в команде достаточно травмоопасна, в процессе может произойти всё, что угодно, и увидеть, как в его лицо прилетает футбольный мяч, вполне нормально для обычного искушённого зрителя, но бета к такому был немного не готов. Всё в нём тут же скрутилось, напряглось, сердце сжалось, а ноги сами по себе выпрямились, глаза устремились туда, где, наверняка постанывая от пронизывающей голову боли, катался Намджун, его персональное проклятье. Должно быть это больно… Вскользь бета даже подумал о том, обзаведётся ли красивое лицо шрамом и будет ли оно гармонично смотреться в образе в целом.       Да игра оказалась в принципе напряжённой с самого начала — стремительные погони, сбивания с ног, драки, и Сокджин очень сильно пожалел, что вообще пришёл её смотреть.       Когда Чонгук сломя голову полетел вниз по ступенькам навстречу ковылявшему к трибунам Мин Юнги, Сокджина немного отпускает, и он даже расслабляется, оглядываясь по сторонам — не заметил ли кто его такой необычной со стороны реакции, но все в данный момент заняты исключительно ликованием, громкой радостью над победой. Это даже немного… в общем он немного завидует тому, что люди могут открыто проявлять такие яркие эмоции, не стесняясь. Сокджин присаживается обратно, проводит ладонью по шершавой скамье и внимательно разглядывает толпу.       Вдруг из неё выскакивает Намджун, вытирает тыльной стороной ладони губы, осматривает её, чуть затормозив, и Сокджин к своему ужасу даже с такого расстояния высматривает на его коже красные следы, по-видимому, последствия от попадания устремившегося на большой скорости мяча. Вратарь едва заметно передёргивает плечами и спешит на выход, а председатель школьного совета, не осознавая, что делает, соскакивает и спешит к краю трибун, где утыкается в сетку, которой огорожено всё футбольное школьное поле, вплетая в отверстия пальцы. Он замирает, даже, кажется, не дышит, и с некой печалью на сердце наблюдает, как Намджун, слегка отдалившийся от ворот, останавливается, промакивает остатки крови с губ краем футболки. Сзади откуда ни возьмись его нагоняет Догу, которого в последние недели стало слишком много в школе, будто бы его высвободили из оков или что-то типа того, и учителя то и дело говорят о нём, как о новой проблеме.       Из-за шума за спиной не слышно, о чём они говорят, но то, что их разговор весьма эмоционален, понятно и так. Потому что Догу горячечно шевелит губами, мотает головой и машет руками перед молчаливо смотрящим на него Намджуном. Тот всё ещё держит футболку в пальцах, отчего смуглая полоска кожи его живота сияет на солнце капельками пота, завораживая, наверное, не только Сокджина сейчас. Хотя, боже, не должно быть так, Сокджин ведь уже всё решил для себя, но нет, глаза то и дело ловят эти богически красивые блики, взгляд мечется между трещинкой на губе, продолжающей источать кровь — удар рассёк нежную кожу, но Намджуну эта рана так к лицу, и его прекрасно проработанным прессом.       — Вот ты где, — в самое ухо знакомый голос заставляет вздрогнуть. Выросший рядом с ним откуда ни возьмись Сэхун широко улыбается, также вплетая в сетку свои тонкие пальцы неподалёку от его. — Поздравляю с победой. Игра была суперски динамичной.       Сокджин поворачивается боком и наваливается на сетку плечом. Он глядит Сэхуну прямо в глаза и думает, правильно ли он поступает и есть ли смысл отступать прямо сейчас, раз уж сердце его всё равно безропотно откликается на Намджуна?       Нет, нет и нет. Его не должны занимать подобного рода вопросы. Он же абсолютно всё обдумал ещё две недели назад после того вечера. После странного разговора с Намджуном, после того странного приступа и после осознания, что в тот момент Намджун был готов на всё, лишь бы ему, Сокджину, помочь.       — Я же сказал, что… — ветер доносит обрывок фразы до его слуха, и он ёжится: парочка внизу продолжает ругаться, что странно. Обычно Намджун не выясняет ни с кем отношения, просто идёт дальше, к другому омеге. — Да пойми ты…!       — Как твой брат? — спрашивает Сокджин, надеясь заглушить посторонние звуки ненавязчивой беседой. — Сильно расстроен?       — Да пф! — отмахивается Сэхун и обрушивает весь свой вес на сетку. Та отчаянно скрипит, но выдерживает. А Сокджин невольно взглядом возвращается Намджуну. К этому моменту Догу комкает в своих кулаках его форменную футболку, но бета и не думает, как кажется Сокджину, вступать с ним в диалог. — Побесится, да успокоится, — продолжает альфа, скрестив руки на груди. — Не в первый раз же. Я ему говорил, что спорт — это не только победа, но и поражение, и нужно учиться принимать и поражение тоже.       Сокджин поджимает губы, не ожидая увидеть то, что видит сейчас: Догу пылко целует Намджуна. Слегка прикасается чуть в сторонке от ранки своими губами, но этого достаточно для того, чтобы Сокджин в очередной раз ощутил всепоглощающую боль, прогрызающую огромные дыры в нём — в теле и душе. Ясно же как белый день, что Намджун даже в самом страшном кошмаре не посмотрит на него, не увидит в нём потенциального партнёра и будет искать связей с разного рода омегами в поисках удовольствия. Будет целовать их, а не Сокджина.       Господи, о чём это он вообще?!       Спустя пару секунд Намджун на поцелуй отвечает с покорностью. Прикрывает веки и одной рукой прижимает Догу к себе за талию, а Сокджина бьёт крупная дрожь — Намджун ведь и его талии тоже касался, и то прикосновение как будто бы до сих пор ощущалось, словно бы Намджун обнимал его всё это время, не отходя от него ни на секунду.       — Знаешь, — голос Сэхуна вновь врывается в его сознание, и он наконец отводит глаза от представшей перед ним картиной, — если бы я знал точную причину твоего отказа дать мне свой номер, то сейчас я бы жутко бесился от ревности.       Сокджин непонимающе глядит на Сэхуна. Тот хмыкает и кивком указывает на целующуюся парочку. Эти двое уже и позабыли, где они находятся, потому что руки Намджуна уже вовсю шарят по телу вжавшегося в него Догу, который в свою очередь, видимо, пытается этого Намджуна съесть, чтобы никому он больше не доставался. Какая ирония, чёрт возьми.       — Этот альфа… — Сэхун говорит тихо, спокойно, — он тебе нравится?       — Что? — вырывается из Сокджина гораздо быстрее, чем он думает. — С чего бы это?       — Ты не сводишь с него глаз, это же очевидно, — в лице Сэхуна читается лёгкая обида.       А Сокджин запоздало вспоминает, что палится он не впервой. Первый раз — на дне рождения Чонгука, когда он непрерывно сверлил вратаря школьной сборной взглядом. Прямо как сейчас. Сокджин отворачивается и беспристрастно сообщает:       — Я председатель школьного совета, и в мои обязанности отчасти входит наблюдение за порядком. Я всего лишь следил, чтобы эти двое не подрались, а то репутация у них весьма сомнительная, — приметив вопросительный взгляд альфы, он вздыхает. — У обоих. Для меня сейчас открытие, что эти двое встречаются.       — М-м-м, — понимающе тянет Сэхун, придвинувшись поближе. — Председатель… Должно быть, это сложно?       Отлично, разговор переведён в абсолютно другое русло.       — Иногда. У меня есть помощник, мой тонсен.       — А-а-а, тот кроха, — низко смеётся альфа. — Очень забавный малый, как мне показалось.       Сокджин кивает. Да, Чонгук именно такой. И это безумно очаровательно.       — Ну раз с тем альфой, — вдруг продолжает Сэхун довольно неприятную тему, — у тебя ничего нет…       Какой же он настырный, честное слово. А Сокджин что? Что его останавливает на самом деле?       Бета вспоминает вчерашний вечер: как отец буквально сходил с ума, переживая из-за их с Минджэ подобной встречи прямо у них дома, как шептал тому слова утешений и как не помог самому Сокджину справиться с той болью, которую сам же ему и причинил. Он выдыхает, понимая, что только он сам может изменить свою жизнь, поменять свои чувства к Намджуну, может быть, даже он сможет разглядеть в Сэхуне именного того самого альфу, который станет ему опорой в его болезни, раз уж его состояние стало резко ухудшаться, что, конечно, маловероятно.       Но всё же. Опять-таки стоит повторить для себя это ещё раз — он всё решил уже.       Сокджин протягивает ладонь.       Сэхун, быстро сообразив, вкладывает в неё свой телефон, растянув на губах довольную улыбку.       Бета записывает в телефонную книгу альфы свой контакт, чопорно называет его своим именем, сохраняет и передаёт смартфон обратно. Сэхун, словно маленький ребёнок, прижимает аппарат к своей груди, сияя ярче солнца.       — Писать или звонить?       — И то, и то, — отвечает Сокджин. — Только не слишком поздно, я стараюсь ложиться пораньше, чтобы выспаться.       — Понимаю. Последний год старшей школы, школьный совет и всё такое, — Сэхун прячет телефон в карман джинсов, а из другого выуживает шоколадный батончик. — Это тебе. Перекуси. Я напишу вечером, хорошо? Когда истерику братца купирую, — снова смеётся он, и смех этот рождает в Сокджине смешанные, непонятные чувства. — Не обижаешься? — интересуется он, сощурившись.       К какой именно из тем их разговора относится данный вопрос понять сложно — об «альфе» Намджуне или о поздних смс, но ответ на него подходит для обеих:       — Нет, конечно.       — Тогда до вечера, — альфа прощается, махнув рукой, и направляется в противоположную сторону трибун, где толчея из учеников школы Пхаджу почти что рассосалась, оставив только лишь побеждённую сегодня команду по футболу. Он спускается к ним, сразу же обнимая бросившегося к нему низенького омегу.       Сокджин моргает, он этого омегу на поле даже не заметил.       К этому времени сборная его собственной школы медленно, но верно, плетётся к выходу. Бета, заметив это, оборачивается, но там, где до этого Намджун отвечал на поцелуй Догу, уже никого нет. Он сжимает губы, оторвавшись от сетки и устремившись наконец вниз по лестнице. Он покидает поле вслед за командой, позабыв о том, что где-то здесь Чонгук, и быстрым шагом направляется к школе. Там он переобувается, поднимается на второй этаж и, открыв собственным ключом, дверь, просачивается в кабинет школьного совета.       Но не ступает и шагу, увидев самую настоящую красоту во плоти.       Чонгук немного переработал свой ватман с заявками: красиво обвёл все листочки яркими карандашами, то тут то там теперь красуются нежные цветочки, заштрихованные маленькие сердечки, ярко-жёлтые фонарики. Каждая группа подписана, а рядом с каждой заявкой чёрным фломастером значится номер вразнобой: это он определил последовательность номеров для концерта. В общем этот самодельный стенд выглядит настолько умопомрачительно, что нет слов.       Сокджин подходит ближе, рассматривает ещё внимательнее это произведение искусства, находит номер самого Чонгука, мягко проводит по нему пальцами. Он восхищён проделанной работой, и как же стыдно ему сейчас, что он сам ничем не помог в его такой кропотливой, но определённо значимой работе. Но ясно одно: Чонгук и правда достойный кандидат для назначения на должность председателя в следующем учебном году. В нём есть стремление работать на благо школы, энергия и ум, а ещё сообразительность — где-то же он достал запасной ключ от кабинета.       Вдоволь налюбовавшись, Сокджин останавливается возле своей парты, кидает на неё сумку, роется в поисках лекарств, запивает все положенные таблетки водой и, бегло оглядев аккуратную стопку документов, журналов и прочей документации, решает немного поработать, чтобы отвлечься от неприятных мыслей о Намджуне и его новом омеге. Точнее, не новом, а старом, с которым тот, как понял бета, решил помириться.       

      ***

      — Я дома!       — Мгмг!       Чимин сбрасывает кеды, что осточертели за часы прогулок. Трясёт поочередно ногами в попытке унять ноющее ощущение тяжести в стопах, стоя то на одной ноге, то на другой. Рюкзак он запускает прямо по коридору, и тот на бешенной скорости влетает в помещение кухни-гостиной, шумно плюхается и проезжается по белоснежному полу, бренча внутренностями.       — Господи! — восклицает папа. — Ты сумасшедший?       — Есть немного, па, — Чимин на одной ноге заскакивает в комнату, тряся второй в воздухе.       Хвэ сидит на диване перед включенным телевизором. С экрана диктор новостей о чём-то увлечённо рассказывает — это видно по его сдвинутым к переносице бровям, сверкающим глазам и бодро шевелящимся губам, но о чём именно — не слышно, звук явно стоит на минимуме. Сам омега кропотливо вышивает что-то на холстине, крутя в руках пяльцы, то и дело неопределённо вздыхая. На заскочившего в помещение сына он практически не обращает никакого внимания, а тот и рад.       Чимин вприпрыжку достигает холодильника, распахивает дверцу и раскрывает губы в идеально прямо букве «о» от изобилия. Контейнеры с ещё несъеденным кимчи громоздятся на самой высокой полке, слегка заслоняя собой свет от лампочки, чуть пониже — блюда поизысканнее, в дверце стоит вереница прохладительных напитков, тесня одинокую и начатую бутылку из-под молока. Омега осматривает всё с восхищением, хватает питьевой йогурт с нижней полки и захлопывает холодильник, с благоговением спеша попить хоть чего-нибудь.       Они с Тэхёном сегодня очень много гуляли. Были и в спортивном полупустом парке, и прошлись по центру, заглядывая в торговые центры, где бесконечно рассматривали самые интересные на их взгляд товары, заходили в зоомагазин и разговаривали с рыбами в аквариуме, за что получили осуждающий взгляд продавца. Ещё ходили неподалёку от перелеска, где бесконечное количество раз целовались, обнимались и даже сидели на траве прямо на рюкзаках, наслаждаясь компанией друг друга в полном молчании.       Чимин слизывает йогурт с распухших и саднящих от поцелуев губ. Тэхён сегодня был воодушевлён, не мог перестать дарить свои горячие поцелуи, которые так и плавили податливого омегу, но Чимин об этом нисколечко не жалеет. Правда иногда альфа опять забывался и запускал под его одежду свои немного холодноватые руки, ощупывал длинными пальцами тёплую кожу, пока одурманенный омега доверчиво жался к нему до тех пор, пока навязчивый образ вновь не появлялся в его голове. Потом, конечно, извинялся за нарушение границ и их договорённостей, ещё и ещё, очень много раз целовал.       — Прямо из бутылки, хулиган! — кричит папа, обернувшись и свесившись со спинки дивана. — И вообще, это был мой йогурт!       — Упс, — тянет Чимин виноватую улыбку. Фальшивую, разумеется, потому что прекрасно об этом знал. В их доме самую огромную слабость к йогуртам питает именно Хвэ, а Чимин больше по газировкам. Омега допивает сладко-ягодную жижу до последней капли и оставляет бутылку у раковины. Потом папа её сполоснёт и уберёт в контейнер для пластикового мусора. — Что делаешь? — спрашивает Чимин, приблизившись так, что теперь он свисает со спинки стула, а папа возвращается к своему занятию, вовсе на сына не злясь за его маленькую шалость.       — Да вот вспомнил, что хотел вышить эту картину, — Хвэ хватает ткань за уголки и приподнимает так, чтобы можно было разглядеть карандашный набросок, вместе с пяльцами на свободном углу. Папа всегда начинает вышивку с углов, хотя Чимину больше нравится начинать с середины. А на картине этой набросано что-то вроде пейзажа, красивого и такого знакомого. Чимин подпирает подбородок рукой, а папа возвращается к работе. — Ну что там мой зятёк, победил?       — Ага, — омега наклоняет голову, внимательно следя за движениями пальцев Хвэ: вышивает он в этот раз гладью и в целом выглядит это весьма сложно, потому что Чимин предпочитает вышивать крестиком — гораздо легче ощущается, что ли. — С разницей в один гол.       — Какой молодец, — папа продевает иголку в ткань, пропускает через неё и поправляет стежок. — Когда пригласишь в гости-то? Мне жутко интересно взглянуть на него вживую.       Чимин поджимает губы.       — В каникулы? — предполагает он. — Слишком много учёбы, и у него сейчас футбольный турнир этот. Он сильно занят.       Хвэ любовно гладит уже вышитый участок.       — Прямо будущий бизнесмен, — хмыкает он.       — Ну па-а-а-а, — тянет Чимин, уткнувшись лбом в плечо Хвэ.       — Главное, чтобы он не был, как твой брат, а то внуков я вообще не дождусь, — ворчит он, продолжая скрупулёзно работать над вышивкой. — Это чертовски обидно, знаешь ли!       Омега тихо хихикает. Он оставляет след от своих губ на щеке Хвэ и, подхватив несчастный рюкзак, устремляется в свою комнату. В свете ночника — не захотелось ему включать основную лампу — выуживает кошелёк, гладит шершавый материал и, открыв, любуется ленточной фотографией, сделанной сегодня в фотобудке. На верхнем фото взлохмаченный Тэхён широко улыбается, а Чимин плотно прижимается к нему и стреляет в объектив собственническим взглядом. Посередине они смеются, и омега вспоминает, что дурачились они слишком громко. На последней фотографии они целуются, отчего Чимин невольно краснеет, вспомнив, что именно этот поцелуй был чересчур экспрессивным, ярким и очень мокрым. Поцелуй с языком, с укусами и тяжёлым возбуждённым дыханием. И ожидаемо вывалились они из будки смущёнными, а Тэхён опасливо осматривался по сторонам, прижимая к паху свой рюкзак.       Омега тянется к ящику в столе. Там он хранит свои самые сокровенные воспоминания, будь то фотокарточки с дня рождения, где он задувает цифру пятнадцать из свечей на огромном торте, или селфи с Тэхёном, сделанное в самый первый день их отношений. Чимин запускает пальцы в творящийся беспорядок, думая, что надо бы прибраться. Он именно это и делает в ближайшие полчаса, любовно сортируя свои сокровища по времени и вставляя их в притащенный из комнаты Хвэ пустой фотоальбом. Тот, к слову, всё сидит и вышивает, даже не возразив против ненавязчивого воровства, словно вообще не обратил внимания на вопрос сына.       Рука достаёт следующее фото из наваленной прямо на пол кучи, разворачивает, и Чимин застывает, задержав дыхание.       Откуда это здесь?       С фотокарточки на семнадцатилетнего Чимина смотрит Чимин одиннадцатилетний, слегка съёжившийся и немного смущённый, но всё же слабо улыбающийся, отчего щемит сердце — это же то время, когда его семья была ещё в полном составе, счастливая и не подозревающая о подкрадывающемся горе. Взгляд мечется по собственному лицу, подмечая беззаботность и какую-то ещё детскость в облике, натыкаясь на вязкие пальцы на левом плече, которые слегка сжимают ткань светлой футболки, и омега резко стреляет глазами в противоположный бок, уже наперёд зная, что увидит. И да, делает он это зря. Вид изображённого рядом с ним альфы рождает целый спектр эмоций: от нежных воспоминаний о времени, проведённом вместе, до гнева, погружающего его в темноту.       Чимин стискивает челюсти, скрипнув зубами. Желает смять ненавистное фото и даже совершает попытку, но останавливается.       В задрожавших пальцах знакомое лицо кажется уязвимым настолько, что сердце вдруг трепещет. Фото ведь ни в чём не виновато. И омега прячет его в кармашке за другой фотографией, где он сидит на высоком стуле, покорно сложив руки на коленях, а в ногах у него что-то чинит Чисон, совсем не обращая внимания на щёлкающего фотокамерой, как помнит Чимин, отца.       Это всё в прошлом. Далёком и зыбком. И Чимин переворачивает страницу, принимаясь заполнять следующую.       — Чим-и, — заглядывает в комнату Хвэ, — ты ужинать будешь?       Омега оборачивается и, моргнув, кивает. Папа уходит, спустя буквально несколько секунд слышится звон посуды, заработавшая микроволновка яростно жужжит, а дверца холодильника то и дело хлопается. Чимин заканчивает с фотографиями, аккуратно прячет заполненный фотоальбом в тот же ящик, бросает хмурый взгляд на рабочий стол и, решив, что за зубрёжку он сядет уже только завтра, а сегодня проведёт время с папой, в ящиках на нижних ящиках стеллажа находит когда-то давно начатую вышивку. Он, улыбнувшись самому себе, торопится к ужину и восторженно охает, завидев щедро накрытый стол.       — Ну-ка, что это у тебя, — Хвэ тянется к ткани, которую Чимин укладывает неподалёку от себя. — Ага, как интересно, — он задумчиво разглядывает эскиз.       Омега же суёт за щеку огромную порцию салата и уже тянется палочками к горячему блюду, неистово пережёвывая свежие овощи, слегка холодящие нёбо.       — Вот здесь, — Хвэ показывает пальцем на часть готовой вышивки, — я бы сделал чуть иначе…       — Па! — возмущённо подскакивает Чимин.       — Шучу, шучу, — хохоча, отмахивается папа и подкладывает к нему в тарелку пару кусочков яичного рулета. — Ешь давай, вон худой какой.       После ужина они устраиваются на диване, включив телевизор чуть громче, каждый занимается своим делом, коротко переговариваясь, а когда начинается любимый сериал Хвэ, тот сграбастывает сына в охапку и заставляет его внимательно смотреть серию, стараясь вовлечь в оживлённое обсуждение действий и диалогов персонажей. Чимин смеётся, безуспешно отмахивается, но вышивать локон нарисованного на ткани Тэхёна продолжает.       

      ***

      Чонгук вздыхает и отправляет последний кусок корн-дога в рот. Сидящий рядом с ним Юнги достаёт следующий и забирает у него палочку, всучивая в освободившуюся ладонь этот корн-дог. Бета радуется, как ребёнок, тому, что вредная (папа так говорит) уличная еда не кончается. Он болтает ногами, которые свесил с высокого бетонного ограждения, и, не дожевав предыдущую порцию, вонзает зубы в мягкую, но в то же время хрустящую плоть лакомства.       — Эй-эй, — наигранно возмущается альфа. — Не точи всё разом, хомяк, подавишься.       Чонгук театрально надувает щёки, отвернувшись. Всё же дожёвывает, облизывается, сметая языком оставшиеся на губах крошки от панировки, и возвращается к незаконченному. Сыр тянется, и он мычит, засасывая длинную тягучую ниточку до тех пор, пока она не обрывается. Юнги тихо посмеивается, крутит в пальцах свой начатый корн-дог — это они, выйдя из школы после матча, зашли в кафе неподалёку и хён купил целый пакет всяких разных — просто с сыром, с сыром и сосиской напополам, просто с сосиской — и что-то тыкает в телефоне.       Вот вдали появляется расплывчатая фигура. Чонгук, приметив её, поправляет очки и сощуривается, всматриваясь.       — Наконец-то, — бубнит альфа, убирая смартфон в карман спортивных брюк.       Намджун, слегка заваливаясь в правый бок, подходит ближе.       — А мне? — вздёргивает он бровь.       — Ширинку застегни, дон Жуан хренов, — хмыкает Юнги, запустив руку в шуршащий пакет.       Сосед кидает совершенно ошалелый взгляд в друга, а Чонгук невольно покрывается румянцем и отводит взгляд. Намджун поспешно застёгивает действительно незастёгнутую ширинку брюк, затем кидает рюкзак с формой на ограждение между парнями и облизывает губы, рана на которых уже не кровоточит. Мыча что-то нечленораздельное, альфа достаёт последнюю коробочку с корн-догом и, совершенно не беспокоясь о том, поймает ли её вратарь школьной сборной, кидает в него чуть ли не замахнувшись. Тот ожидаемо подачу ловит и одаривает хёна широкой улыбкой довольного жизнью кота.       — С кем на этот раз? — спрашивает Юнги без энтузиазма.       Пока они шли сюда, Намджун с ужасными ошибками отписался, что он жутчайше сильно занят и с друзьями сразу после матча воссоединится не может, отчего альфа зафыркал и заплевался так, словно заправил любимый салат прокисшим уже как полгода назад майонезом. Чонгук с него только улыбнулся, тогда и принялся без умолку болтать о прошедшем матче и о том, как сильно он восхищён игрой самого Юнги.       — А Хо Догу помнишь? — жуя, мямлит в ответ Намджун.       Чонгук нутром, несмотря на расстояние, чувствует, как напрягается хён. Он осторожно поворачивает голову, глядит на спокойного на вид альфу, но тот только фыркает, передёрнув плечами.       — Ну, шавку эту знаю, счёты есть с ним некоторые, — ровным тоном произносит Юнги.       Бета сглатывает непережёваный ком и закашливается. Юнги протягивает к нему руку бережно постукивает по спине.       — Какие такие счёты? — Намджун перетаптывается с одной ноги на другую, продолжая увлечённо поглощать свою порцию уличного ужина.       Чонгук вскидывается, открыв было рот.       — А это секрет, пупсик, — уклончиво произносит альфа и загадочно улыбается.       Бета распахивает глаза:       — Хён, ну не надо! — молит он, вспомнив их вчерашний разговор у шкафчиков.       Лицо Намджуна непонимающе вытягивается.       — Могу лишь сказать, что если ты хочешь, чтобы лицо твоего омеги было прекрасным, когда он будет в очередной раз тебе отсасывать где-нибудь за углом, держи его подальше от меня, — говорит Юнги, но, подумав, добавляет: — Хотя роли это не сыграет, я всё равно с ним порешаю эту проблему.       Чонгук, кажется, ощущает, как что-то застревает в горле окончательно. Он склоняется настолько низко, что кровь приливает к лицу, а жар становится невыносимым. Он хоть и привык к такому вот общению своих хёнов, иногда некоторые слова и фразы вышибают у него почву из-под ног. А тем более, когда это всё касается лично его… Ох, как же сложно получать заботу, тем более такую вот неординарную, от альфы, в которого влюблён.       — Да мне какая разница, что будет с его лицом? — Намджун вытягивает ногу и упирается стопой в бетон. — Свою функцию выполняет, и ладно.       — Вот же ты циничная тварина, — выдаёт Юнги, продолжая мягко поглаживать Чонгука между лопаток. — Лишь бы сосали ему, никакого сострадания к подстилкам своим.       Намджун ничего не отвечает. Заминка в разговоре как нельзя кстати, чтобы перевести дыхание, и Чонгук удачно ею пользуется. Он, приложив ладонь к груди, выпрямляется. Отдышавшись, сначала рассматривает Намджун-хёна, который шарит безразличным взглядом по земле, длинными пальцами теребя палочку от корн-дога, продолжая ногой упираться в ограждение, потом переводит взгляд на Юнги-хёна, который, всё так же поглаживая ему спину, кажется, прямо сейчас ментально просверливает в Намджуне дыру. Или… это просто мерещится?       — И когда ты уже наиграешься? — вдруг раздаётся едва слышный голос альфы. — Не твоё же это, и ты прекрасно это знаешь.       Намджун дёргано пожимает плачами и вклинивается между ними. Юнги убирает руку, и Чонгук вздыхает, мысленно уже скучая по этому ненавязчивому прикосновению. Втроём они молча сидят какое-то время, а потом отправляются по домам. То есть Юнги провожает Чонгука до двери, а сам заскакивает к Намджуну, прежде чем в собственную квартиру заходит он сам.       А в понедельник утром Чонгук придирчиво осматривает свежие синяки на лице хёна. Тот, скосив взгляд в сторону, чешет ногтями щеку и сдувает упавшую на глаза прядь. Потом не выдерживает: стягивает чёрную панаму с головы, являя бете взлохмаченное нечто из волос, и лёгким движением зачёсывает всё это великолепие рукой и вновь прячет под головным убором.       Начавшаяся учебная неделя погодой не радует, потому что температура вдруг опустилась, и Чонгуку пришлось натянуть на себя вязанный кардиган. Точнее, папа настоял утром, наотрез отказавшись выпускать сыновей в школу полураздетыми. Вообще, его настроение в последние дни очень странное, но Чонгук в спор не лезет — такое он уже проходил, когда на свет готовился прийти Аён, да и отец всем своим видом (едва заметным мотанием головой и выпучиванием глаз всякий раз, когда Чонгук вздумывал противиться) показывал, что с таким вот папой лучше не спорить от слова совсем.       Как оказалось, не зря.       Поймав очередной порыв ветра, бета кутается в кофту и вздыхает.       Не менее покорёженный Намджун вплывает в школьный двор серой тучей. Он замечает стоявших поодаль от толпы Юнги с Чонгуком и стремительно шагает в их сторону. И Чонгук, разглядев не менее страшные царапины на лице соседа, решается поинтересоваться:       — Что-то случилось?       По крайней мере, в прошлую субботу лица хёнов были целые, не считая лопнувшей губы Намджуна. И бета, поджав губы, усиленно придумывает версии, кто мог так с ними поступить.       — Не поделили консоль. Пойдёт версия?       — Мгм, — мычит Намджун.       Они что, подрались? Всерьёз подрались?! А из-за чего, интересно? Чонгук, чуть помявшись, решает этот вопрос озвучить, но не успевает.       Сквозь толпу протискивается Догу и, сияя ярче начищенной кастрюльки, коих у папы целых шкаф таких и к которым никто из семьи не подпускается и на пушечный выстрел, поднимается по ступенькам и обхватывает локоть Намджуна со словами:       — Доброе утро, милый!       Юнги хмуро осматривает новенького в их компании.       — П-привет, — заикнувшись, отвечает омеге Намджун.       — Слушай, я писал тебе весь вчерашний день, но ты так и не ответил, — воркует Догу так, будто тут только они вдвоём. Чонгук чуть отступает назад и вжимается рукой в руку Юнги, что стоит не шевелясь и молча наблюдает за парочкой. — Я просто хотел узнать, куда пойдём сегодня после школы. Может, в спортивный парк? Говорят, там можно поиграть в теннис. Ну, знаешь…       Юнги не выдерживает и выступает вперёд, низко рыча:       — А может в больничку?       Догу строит такое выражение лица, что Чонгук не удерживается и прыскает в кулак. И тут же жалеет, потому как омега кидает в него гневный взгляд, который не сулит ему абсолютно ничего хорошего. Завтра после кружка у него явно появится гораздо больше ссадин и царапин, чем есть у хёнов сейчас. Ох, он уже не знает, что такого придумать, чтобы папа, увидев очередное повреждение на его коже, не разволновался так сильно, что его пришлось бы приводить в чувство с помощью самодельного веера из очередного доклада по биологии.       — Хён, эй, — вмешивается Намджун, перегородив вид на Догу, — подожди. А вдруг это не он? Откуда тебе знать наверняка, а?       — Ты тупой? — парирует Юнги. — Я тебе достаточно популярно всё объяснил.       Намджун кривит помятое лицо, не двинувшись с места ни на миллиметр.       — Отойди, блять, — уже шипит альфа. — Я вмажу этой суке недоёбанной хорошенько, чтоб неповадно было слабых обижать, — услышав эти слова, Догу словно сжимается весь, трусливо прячась за спиной Намджуна.       И это производит на Чонгука какое-то странное впечатление. С ним, с Чонгуком, этот человек ведёт себя по-королевски, издевается весьма смело и науськивает других омег из кулинарного клуба, а почуяв опасность уже в отношении себя, превращается в загнанного напуганного зверька. Бета широко распахивает глаза в изумлении, пальцами найдя пальцы Юнги-хёна, и тот оборачивается и смотрит на него вопросительно. Чонгук отрицательно мотает головой, альфа слегка сощуривается, и от этого взгляда и сам бета уже готов скукожиться и исчезнуть.       — Хули спрятался, чёрт смердящий? — продолжает Юнги, сжимая и разжимая кулаки. Намджун округляет глаза и мнётся, видимо, не зная, что делать. — Кис-кис, ебалушка, — альфа делает резкий выпад, и омега взвизгивает, ухватившись наманикюренными пальцами в спортивку вратаря школьной сборной.       Тут рядом вырастает Сокджин-хён. Он безразлично осматривает с ног до головы каждого участника сцены (а по-другому Чонгук бы это не назвал), которые его появлению удивляются не меньше других учеников поодаль. Юнги даже расслабляет плечи, словно бы вмиг позабыв о дрожавшем, как мышь, загнанная в угол, Догу. Председатель чеканит короткое:       — Драку задумали? — в ответ получает отрицание даже от беты, который как бы вообще тут ни при чём — он, наоборот, против драк, пусть и во благо.       Сокджин, остановив взгляд на нём, не на шутку перепугавшемся, делает шаг навстречу, подхватывает под локоть и уводит прочь. Практически спасая ситуацию. Ну или спасая Чонгука от лицезрения неприятного зрелища. Всё же Юнги-хён для него добрый и милый, и не хотелось бы видеть, как его сильный альфий кулак встречается с нежным омежьим личиком. Брр!