Глупцов хоровод

      Сокджин закрывает очередной журнал и вздыхает. Всё не то. Есть, конечно, пара деталей интересных, о чём говорят цветные стикеры на парочке страниц, но не более того, а ему нужно что-то такое, что уж точно останется в памяти учеников и, само собой, в истории школы Мунсана.       Эта идея пришла ему абсолютно спонтанно, когда они с Сэхуном обсуждали школьный совет и всё то, чем Сокджин там занимается. Альфу впечатлила традиция, сказал, что в Сеуле такой практики в школах нет, что и навело на мысль об идентичности. Что если этот фестиваль сделать необычным? Как именно это должно выглядеть?       И снова я в глубине времени плыву,       В этом бесконечном просторе,       Лишь бы приблизиться к тебе,       К самому яркому в моей вселенной, — напев легко врывается в его мысли, отвлекая.       Сокджин подпирает подбородок ладонью и переводит взгляд на Чонгука. Тот обустроился на второй парте в его ряду, бездумно перебирает свои бумажки и напевает слова песни уже в который раз. Ветерок, проникающий сквозь приоткрытое окно, непринуждённо треплет пряди его волос, а взгляд самого беты устремлён на улицу.       Наверное, ещё злится за то, что Сокджин выбор песни не одобрил. Они же говорили об этом уже, и ему показалось тогда, что Чонгук понял его правильно. Песни об учебе, стремлении стать хорошим человеком — вот, что должно звучать со сцены для школьников, а любовь… Любовь делает больно, и воспеванию недостойна.       В разбивающемся времени,       Лишь одно сияющее воспоминание,       Лишь бы приблизиться к тебе,       Я всё ещё здесь, — поёт Чонгук, мягко растягивая слова.       Если прислушаться, песня и правда красивая. Корейский, самый родной язык, очень гармонично существует с английским, чужеродным, рассказывая чистую, светлую историю, как будто осторожно, боясь окунать слушателя в тёплые воды с головой, где он закрывает глаза и слушает, слушает, слушает, чувствуя, как умиротворяется всё вокруг него, успокаивается ритм сердца, живёт дыхание жизни, и баюкает там, как младенца в купели. Сокджин слышит эту песню впервые, и каждая строчка отчего-то отправляет его воспоминаниями к отправной точке, когда почти три года назад он повстречал Намджуна.       Чонгук останавливается и судорожно принимается что-то искать в своих записках.       — Э-э-э… А, вот! — подскакивает он, выуживая листик. Расправляет его и елозит по стулу, устраиваясь удобнее:              Просто хочу шагнуть в твою сказку.       Ты всегда будешь тем, о ком я мечтаю.       Я скажу тебе, когда ты спишь: моё сердце полно       Тобой, тобой, тобой, — продолжает Чонгук, позволяя своему голосу плыть по воздуху, не стесняясь.       Сокджин отводит от беты взгляд и устремляет в окно. Интересно, сегодня футбольный клуб тренируется? Он встаёт, отодвинув журналы, подходит к подоконнику и ловит трепещущий на воздухе тюль. На баскетбольном поле творится нечто оживлённое, что не сказать о футбольном: там в одиночку гоняет мяч Юнги, а Намджун, развалившись на скамейке в первом ряду трибун, неспешно курит сигарету. Странно, Сокджину казалось, что тот бросил курить. Судя по судорожно сжатым губам вокруг фильтра сигареты, он молчит и внимательно следит за передвижениями Юнги по полю.       Не зная конца, я немного блуждал,       Где-то, где ты находишься.       Если б я мог с силой взлететь,       Чувства, которых я не мог уловить,       Кружа по этой вселенной, в конце концов,       Лишь бы приблизиться к тебе,       Я всё ещё здесь, — затягивает Чонгук в высоту, и Сокджина кидает в холод.       — Хм, вроде бы уже получше звучит, — бормочет бета, низко склонившись над партой и что-то чиркая в своих записках. — Так, здесь чуть выше, а здесь, наоборот ниже — так будет красивей. Ой, и ещё же, ещё, где же оно? — рассеяно шепчет, чуть ли не впечатавшись лицом в ворох на парте.       Сокджин наблюдает за ним ещё с несколько секунд и отворачивается, вновь обращая внимание на футбольное поле. А там уже произошла смена ролей, и теперь Намджун лениво пинает мяч, а Юнги, болтая ногами, достаёт откуда-то мобильный, долго смотрит на него сверху вниз, а потом убирает, крича вратарю хриплое:       — Поактивней, актив!       — Да завали ты, хён! — рычит в ответ Намджун и с силой отправляет мяч в ворота.       — Под звёздами… — начинает вновь петь Чонгук, но запинается: — Да что не так с началом этой песни, почему не получается нормально-то? — он зарывается пятернёй в волосы, ероша их ещё больше. Что-то пишет на уже вдоль и поперёк исписанном листке, делает большой вдох, короткий выдох.       Под звёздами, закрывая глаза,       Слышу твой голос, в тишине.       Я просто не могу это отрицать,       Думаю, меня влечёт к тебе.       Бесчисленных       Звёзд за бескрайним       Незнакомым небом,       С кем встречалась в детстве, — Чонгук делает маленькую паузу, отстукивая пальцами по парте.       Сокджин прислоняется лбом к косяку, не сводя бессмысленного взгляда от Намджуна.       Словно из какой-то сказки       Эта история.       Чонгук замолкает, и только лёгкий бриз нарушает повисшую тишину своим шёпотом. Сокджин думает о том, что это вовсе не сказка, его личная история. Но эта лирика… чем-то она ему нравится. Она словно отражает те самые запретные чувства к Намджуну, между строк угадывается боль и страдания от неправильности этих самых чувств.       Наконец, отбросив от себя наваждение, Сокджин отворачивается, усаживаясь обратно за стол, хватает сотовый с края и набирает Сэхуну короткое сообщение, которое, он точно знает, перевернёт его жизнь на сто восемьдесят градусов. Впрочем, он этого и хотел. Забыть, оставить в прошлом, попробовать быть счастливым и не разочаровывать больше доктора Чона плохими результатами анализов.       «Мне тоже. Мне тоже всё равно, хён».       Отправив сообщение, он выдыхает. Ответ не заставляет себя ждать, и, не успев закрыть чат, Сокджин читает:       «Тогда попробуем?»       И пишет короткое «Да» в ответ, прежде чем блокирует экран, дрожащей рукой положив телефон обратно.       Бета вновь глядит на занятого своим делом Чонгука. Тот такой милый в своём усердии. Очаровательный. А слухи, что ходят по школе — всего лишь гнусные слухи ради слухов.       — Чонгук-и, — несмело зовёт Сокджин.       Чонгук слишком экспрессивно запрокидывает голову, отчего хруст позвонков в тихом помещении звучит как гром среди ясного неба.       — Ой! — морщится бета, вернув голову в положение до этого и двумя руками трёт заднюю поверхность шеи, разминая. — Это было… неожиданно. Что такое, хён? — он смотрит исподлобья этими своими вечно сверкающими большими глазами. Очки опасно съезжают к низу, но цепляются за пимпочку носа. — Я тебе надоел?       — Нет, не в этом дело, — Сокджин складывает руки на стол, выпрямляя спину. — Хотел сказать, что теперь, когда послушал, эта песня мне нравится. Никогда не слышал такую.       — Ты что?! — округляет глаза Чонгук, вспыхивая румянцем. — Это же знаменитый певец современности, серебряный голос Южной Кореи! Поёт вообще про всё, — бета отстаёт от своей шеи и принимается что-то искать в телефоне. — Но папа говорит, что именно романсы у него просто космос. Щас, — он включает на телефоне песню, и с первым аккордом Сокджин понимает, что это нечто ошеломительно красивое, а уж когда певец начинает петь, восторг закрадывается в каждую клеточку его тела.       — Очень красиво, — комментирует Сокджин, когда песня заканчивается на приятной ноте.       — А то ж, — кивает довольный собой Чонгук. — Это открытие современности!       — Я понял, — не спорит Сокджин.       — Давай я тебе скину какую-нибудь песню, — тараторит Чонгук, как заведённый. — Могу эту, могу про… рыбалку.       — Рыбалку?       — Не спрашивай. Просто скину и всё, — отмахивается бета и в следующую секунду мобильный Сокджина оповещает о пришедшем сообщении. — Ой, а времени-то сколько уже! — Чонгук вскакивает на ноги, одним движением сгребает все свои записи, запихивает между страниц блокнота и прячет в рюкзак. — Вот, держи, а то забуду, — проходя мимо стола Сокджина, бета оставляет на нём лакомство — миниатюрное пирожное с банановым вкусом. — До завтра, хён! — машет рукой и ретируется до того быстро, что Сокджин не успевает с ним попрощаться.       Он сидит какое-то время так, глядя на распахнутую дверь и на пустой школьный коридор за ней, а потом медленно поднимается и отправляется закрывать окно. И, как же без этого — кажется, Сокджин уже сросся с этой глупой привычкой — бросает бездумный взгляд на задний двор, где баскетбольную площадку равномерно покидают тренировавшиеся, Юнги, хлопнувший калиткой, бредёт в сторону школы, видимо, навстречу Чонгуку, а вот оставшийся на футбольном поле Намджун, стоя в одной точке, стопой катает футбольный мяч, игнорируя играющий в кармане телефон.       Сокджин отворачивается сразу же, как только ветер прекращает гулять по классу.             

***

             — Ну вот, уже другое дело, — произносит учитель Ан, протягивая Чимину результаты очередной контрольной. — Молодец.       Омега забирает у него лист, выдыхает, увидев там заветную отметку, и мягко улыбается самому себе.       — Продолжай в том же духе, — советует учитель.       — Спасибо большое, — кланяется Чимин, поправляет лямку рюкзака на плече и, развернувшись, ретируется из класса, где последним уроком на сегодня согласно расписанию на среду значится математика.       Ради этой контрольной Чимин не спал несколько дней. Времени хоть и хватало для учёбы, несмотря на долгие прогулки с Тэхёном по городу, иногда ему приходилось сидеть допоздна, а потом пытаться не уснуть на первых уроках, но он стоически боролся с желанием уронить голову на парту и забыться.       Кстати, о Тэхёне.       Чимин, выйдя из класса, достаёт телефон из бокового кармана рюкзака, чтобы позвонить своему альфе прямо на ходу, но на подходе к лестнице кто-то перегораживает ему путь. Он, нахмурившись, поднимает голову и застывает статуей, в шоке округлив глаза. Ещё этого ему не хватает…       Прямо перед ним стоит Мин Юнги, всё такой же расхлябанный, лохматый, с закатанными рукавами белоснежной рубашки и качающимся рюкзаком на локте. Альфа, увидев, что на него обратили внимание, одаривает омегу широкой улыбкой, и Чимин вздрагивает, скосив на тонкие алые губы и маленькие очаровательные, удивительно белые, несмотря на многогодовое курение, зубы. Эта улыбка — фальшивая она или настоящая — всегда причиняла только страдания какого бы то ни было толка. Омега отшагивает, наивно надеясь сбежать.       — Какие люди и без охраны! — язвительно бросает Юнги, продолжая улыбаться.       Чимин разговаривать с ним не планирует и всё же делает рывок в сторону, намереваясь обогнуть внезапное препятствие. Альфа ожидаемо не даёт ему этого сделать, но он не сдаётся и предпринимает ещё одну попытку с другой стороны.       — Не так быстро, булка, — уже не улыбаясь, говорит ему Юнги. — Разговорчик есть один, разрешишь?       — Пошёл ты! — шипит Чимин, злобно глядя на альфу.       — А я и пойду, — медовым голосом продолжает Юнги, и Чимин знает не понаслышке: ничего хорошего этот тон не предвещает. Он поджимает губы и сводит брови к переносице, пытаясь придумать, как ему избежать общения с этим типом, вот только тип этот не даёт ему на раздумья ни минуты, грубо хватает за локоть, дёрнув на себя и прошипев прямо в лицо: — Но после решения очень важных задач, окей?       И тащит по коридору, в самый дальний угол — тупик, мало проглядываемый. Когда-то именно здесь Чимин раздавал указания Догу, предвкушал свою победу и зажимался с Тэхёном, неистово целуясь, когда альфа оказался в его сетях. Тут Юнги больно припечатывает его лопатками к стене, придвигается так плотно, что и воздуха, кажется, между ними не остаётся, нависает и смотрит прямо в глаза.       Чимина, конечно же, сразу накрывает. Он неосторожно набирает воздуха побольше, и его скручивает ещё сильнее, отчего он барахтается в чужом захвате, как пойманная рыбка в безводном рыбацком ведёрке.       — Кажется, в прошлый раз я весьма прозрачно всё сказал, — без церемоний начинает Юнги, сильнее нажимая ладонью на солнечное сплетение Чимина.       Омега облизывает губы, пытаясь игнорировать нахлынувший на него страх. Или это не страх вовсе?       — Или ты считаешь, что я совсем идиот?       — О… о чём ты?       — Не «о чём», Чимин-и, а «о ком». Правильно формулируй вопросы, ты же у нас умница, — ухмыляется Юнги, и омеге становится так противно от властного выражения лица напротив.       — Пошёл ты! — хрипит Чимин, стараясь размазаться по спине, чтобы минимизировать воздействие.       — Повторяешься, — качает головой альфа. — Ещё раз: либо твоя жополизка в лице Хо Догу успокоится, либо я вкладываю Тэхёну в руки всю правду. И посмотрим, как твой демарш в итоге обернётся для тебя же.       Чимин дёргается и повторяет уже громче:       — Пошёл ты, ублюдок!       В один миг Юнги сжимает челюсти, его лицо в принципе принимает то самое выражение, которое по слухам видят те, в кого в следующий момент летит крепкий кулак, и омега, крупно вздрогнув, хватается за запястье альфы и выпаливает одним сплошным текстом:       — Я здесь ни при чём! Он сам, сам, ясно?!       — Сам? — медленно проговаривает Юнги, вздёрнув бровь. — Ай-яй-яй, булка, зачем врать-то так отчаянно, — он вздёргивает съехавшего вниз по стене Чимина, встряхивая и вновь впечатывая спиной в твёрдую поверхность, склоняясь так, что носом чуть ли не тычется ему в нос. Тот весь подбирается, не смея отвести глаза от пылающих гневом напротив. О, да, Юнги сейчас именно разгневан. И разгневан, потому что дело касается Чон Чонгука. Как забавно. Просто чертовски забавно. — Попытка номер два, плиз.       Чимин опускает пальцы на голую кожу запястья альфы, пытаясь оцарапать ногтями, но Юнги вовсе не замечает его действий, лишь смотрит своими глубоко-тёмными глазами, словно саму душу разглядывает. И взгляд этот Чимину очень хорошо знаком. Он второй рукой упирается в грудь Юнги, скомкивая ткань рубашки, принимаясь натурально сопротивляться — страх отошёл на второй план, дышится ему легко, а потому есть шанс вырваться без потерь.       — Попытка номер три, Чим-и, — вздыхает Юнги, ни на миллиметр ни сдвинувшись. Худой, как чёрт, а силищи в нём до сих пор немерено. Если недомолвки, какими они там ни были, с Тэхёном не решатся разговорами, непонятно, кто в итоге победит в реальном мордобое. Подумав об этом, Чимин кривит лицо. — Я всё ещё жду. На кону твоя репутация, ты ведь помнишь, детка?       — Он не поверит, — шепчет омега. — Тэхён не поверит! — уже кричит в следующий миг.       — Да ну? — натурально удивляется Юнги. Однако в следующий миг тихо хихикает, склонив голову, и сердце Чимина пускается в судорожное отстукивание в тесной грудной клетке. — А у меня сохранилось о-о-о-очень много доказательств, — издевательски тянет он, — безумно много, что аж страшно самому — каким же я был тогда конченым, бережно охраняя собственные воспоминания.       Чимин размыкает губы, в шоке уставившись на альфу. А тот только и знает, что улыбается, бегая взглядом по его лицу, удовлетворяясь реакцией. О-о-о, он явно наслаждается. Наслаждается тем, что имеет власть над беззащитным омегой. Облизнув губы, Чимин собирается с мыслями, и молниеносно возникшая в голове идея почти что обжигает.       — А Чонгук знает, что ты чокнутый? Зацикленная на прошлом омерзительная паскуда? — чуть ли не выплёвывает Чимин в самые губы Юнги.       Альфа сощуривается, потом, спрятав в ладони свободной руки лицо, истерически смеётся. Отсмеявшись вдоволь, он глядит на Чимина сквозь растопыренные пальцы с неизменной улыбкой на губах, которая начала нещадно так бесить. Да что он возомнил о себе?!       — Кто тут ещё омерзительный, слышь? — говорит он тихо-тихо. Но этого вполне хватает, чтобы услышать. К тому же от этого низкого голоса с природной хрипотцой по коже Чимина проходятся мерзкие мурашки, заставляя съёжится. — Это от твоей душонки тут несёт за километр, что не отмоешься, если с ней пересечёшься. Кому как не мне этого не знать.       Он выпрямляется. Молчит какое-то время, за которое Чимин проклинает абсолютно всё на этом свете, включая собственное появление на свет. Тяжело сглатывает, точно так же не сводя с лица напротив внимательного взгляда. Кажется, даже воздух между ними накаляется, твердеет так, что хоть ножом режь. Или катаной разрубай, которой, кстати, Юнги владеет в совершенстве. Его передёргивает от так любезно подкинутых памятью картинок, где вспотевший альфа усердно тренируется, весьма легко размахивая довольно тяжёлым оружием.       Нет, нельзя! Нельзя это вспоминать. Это давно похороненное, чуждое ему прошлое.       — Короче, даю тебе время, — Юнги отстраняется, видимо, вдоволь насмотревшись на побледневшего Чимина, — три дня. Иначе расклад будет печальный. Мне даже интересно, как Тэхён отреагирует на твою лживую натуру. Как думаешь?       — Он не поверит! Он любит меня, а я — его! — вновь повышает голос Чимин. — У тебя ничего не выйдет!       — Да-да, конечно, — усмехается альфа. — Ты мне-то давай не рассказывай. Любовь у них. Да он трахнуть тебя просто хочет, а ты вертихвостишь, вот и вся любовь. Из-за чего, кстати, ты до сих пор девственник, не напомнишь? — он щёлкает пальцами несколько раз, театрально пытаясь что-то вспомнить.       Чимин вспыхивает.       — Ах ты ж сука! — чуть ли не истерично орёт он. — Я тебя закопаю, слышишь? Только попробуй! Вали к своему Чонгуку, он тебе очень подходит! Забитый заморыш, глупый бета, клюнувший на твоё дебильное личико и не подозревающий даже, что любить ты не способен!       Юнги резко отдёргивает руку, которой он прижимал Чимина к стене, и перехватывает за подбородок, с силой вжимая пальцы в щёки омеги так, что тот мычит от пронзившей челюсть боли. От силы сжатия губы Чимина складываются уточкой, а из глаз разве что искры не сыплются. Он распахивает веки, пытаясь вдохнуть воздуха, но ничего не получается, хотя нос в этом положении не перекрыт. Лёгкие обдаёт жаром, грудная клетка хаотично то расходится, то сжимается, а сердце заходится в самой настоящей панике. Лицо Юнги не в фокусе, мутное и далёкое, Чимин шарит по его груди подрагивающей рукой, постукивая или комкая ткань под пальцами. Наконец, он переходит на стон и зажмуривается, ощущая боль во всём теле, прокатившуюся по нему словно судорога.       — Ю… Юнги, — хрипит следом, едва дыша, не в силах уже больше сопротивляться напору.       — Ещё хоть слово о Чонгуке… — врывается в поплывшее сознание. — И я даже не вспомню из какой ты семьи, ясно?       Не дождавшись внятного ответа, Юнги отпускает Чимина и исчезает так же молниеносно, как и появился, оставив омегу, скользнувшего по стене на пол, глотать горькие слёзы.             

***

             Чонгук запрокидывает голову. Лучи задиристого сентябрьского солнца тут же щекочут кожу лица, заставляют ещё больше подставится под их теплоту и ласку. Потом он смеётся, раскинув руки в стороны, и принимается кружится вокруг себя.       — Голова закружится, мелкий, — слышит он откуда-то сбоку. Или сзади. А может и спереди. Небо плавно кружится вместе с ним, медленно плывущие облака будто бы осуждающе смотрят на веселящегося не пойми чему бету, а тому всё равно абсолютно. Никакие странные записки, вот уже второй день в каком-то ошеломительном масштабе появляющиеся на его обувном шкафчике, не испортят его хорошее настроение. — Эй, тебе говорю.       — Да ладно тебе, хё-о-о-он! — Чонгук останавливается, но его резко ведёт в сторону, и он хватается за металлическую опору детской игровой площадки. Прижимается к тёплому металлу щекой, взглядом находит сидящего на корточках Юнги-хёна, спрятавшегося за детской горкой и мерно курящего. — Это прикольно!       — И где ты только таких слов понабрался? — фыркает альфа, стряхивая пепел прямо в песок под ногами. И тут же носком ботинка закапывает его, вновь поднося фильтр к тонким губам. Он поднимает глаза на Чонгука, выдыхает дым, и бета чувствует, как внутри трепещет сердце от этого пронзительного взгляда. — Забудь его.       Чонгук вздыхает, пожимая плечами и обнимая металлический столб сильнее, буквально повисая на нём, и разглядывает хёна сверху вниз. Тот продолжает сидеть, курить и смотреть куда-то вдаль, о чём-то думая. Выражение лица ровное, по нему невозможно понять его мысли, поза буквально литая, что кажется, ни одна мышца не сопротивляется долгому напряжению такого плана. Вот что значит — спортсмен.       Бета кусает нижнюю губу, взглядом опускаясь на длинные узловатые пальцы. Между указательным и средним удобно располагается сама сигарета, остальные расслаблены, как и пальцы второй руки, выпрямленной вперёд и устроенной на колене. Чонгук прислоняется к столбу уже виском и, не сводя глаз с красивой большой ладони, снова прокручивает в памяти сцену, как третий день подряд Юнги-хён самолично сдирает абсолютно все наклеенные на его шкафчик стикеры, сминая их в кулаке. В этот самый миг, кажется, бета влюбляется ещё сильнее, потому что выглядит альфа очень впечатляюще: брови сведены к переносице, на щеках гуляют желваки, а взгляд темнеет — он словно рыцарь на белом коне, охраняющий покои принцессы из сказки.       То, что Юнги очень сильно злится, даже импонирует Чонгуку. Но это плохо, он это прекрасно знает. Бета заметил, что в гневе альфа не очень сдерживает себя ни в словах, ни в силе, о чём свидетельствовали синяки и царапины на лице Намджуна, который, кстати, последние два дня немного сторонился своего друга, и явные слова угроз в адрес Хо Догу. И вчера вот, например, Чонгук чуть ли не висел на руке альфы, собравшегося искать тех, кто учинил такое — страшно было представить, во что мог вылиться этот поход. Бета никому не хочет зла, ни Догу, ни тем более Юнги-хёну. Он прекрасно осведомлён о наказаниях для учеников в такого рода случаях.       Сегодня же хён вообще где-то задержался, и Чонгук хотел было идти его искать, потому как, перепугавшись, подумал, что альфа уже с кем-то разбирался, но тот спустился с лестницы в тот самый миг, когда бета уже ринулся на поиски, мягко улыбнувшись, потрепал бету по волосам и потащил переобуваться, где уже спокойнее, чем вчера, расчистил обувной шкафчик и попросил Чонгука поторопиться. А придя сюда, Юнги сел в тени горки, задумчиво молчал, раскуривая не первую по счёту сигарету, пока бета радовался солнечной погоде, резво скача по округе, пробуя то ту горку, то ту, ковыряясь в песочнице наравне с местными детишками и лазая по лестницам, перекладинам и прочим сооружениям.       Вдоволь надышавшись собственным дымом, альфа выпрямляется, и Чонгук отлипает от своей опоры, понимая это как сигнал к отходу. Он глядит на часы — да, обычно в это время они завершают послешкольную прогулку по городу и расходятся. В разные дни Юнги либо идёт к Намджун-хёну в гости, либо уходит по своим делам, о которых не распространяется. Чонгук может только догадываться, потому что сосед его не спешит отвечать на интересующие его вопросы, лишь уклончиво прося адресовать их объекту интереса. И покрасневший от смущения Чонгук отступает.       Юнги провожает Чонгука ровно до двора. Протягивает ему рюкзак.       — Спасибо, — неустанно благодарит бета, принимая ношу.       Юнги кивает и переводит взгляд с лица Чонгука за его спину. Чонгук оборачивается и на секунду пугается тёмного силуэта в конце арки. Человек идёт по направлению к ним и вскоре выныривает из мрака. Бета его узнаёт и немного съёживается, обнимая рюкзак обеими руками.       — Да не ссы ты, — сплёвывает Усан, даже не посмотрев на Чонгука. И обращается к Юнги: — Спичек не найдётся?       Юнги придирчиво оглядывает его, хмыкает, передёргивая плечами. Усан, чавкая жвачкой, растягивает губы в улыбке. Чонгук мнётся, косясь на хёна. До сих пор непривычно: они мало того, что знакомы, так ещё и общаются. Не первый раз уже этот Усан подходит к ним и начинает задавать всякие глупые вопросы. То сигарету у Юнги попросит, то денег на соджу, то вот спичек. Всегда одни и те же вопросы, но альфа воспринимает их по-своему, ничего Усану не отвечая, но и не одаривая тем, о чём тот просит.       — Ладушки, до скорого, — наконец, кидает Усан и, шаркая подошвами потрёпанных кроссовок, бредёт дальше по дороге.       — Беги давай, — говорит Юнги. Он протягивает Чонгуку шоколадную конфету, и тот принимает дар. — Увидимся завтра.       — Пока, хён, — прощается бета и, простояв так до тех пор, пока спина Юнги не скрывается из виду, спешит домой.       Поднимается на лифте, сталкивается с папой Намджуна, куда-то спешащим, на лестничной площадке, здоровается и извиняется. Заходит в прихожую, и Аён тут же выскакивает из гостиной и кидается ему на шею. Чонгуку приходится его поднять, перехватив под ягодицами. В таком неудобном положении, пыхтя, он стягивает с себя обувь и тащится на кухню.       В просторном помещении кухни-гостиной громко вещает телевизор. Возле телевизионной тумбы раскиданы игрушки вперемешку со школьными учебниками и тетрадями — это, видимо, Аён пытался самостоятельно сделать домашнюю работу, папа сидит на стуле и собирает букет в вазе с отрешённым видом. Чонгук проскальзывает мимо него, наливает себе воды в стакан из кувшина и залпом выпивает. Аён соскальзывает на пол и принимается теребить старшего брата за рукав пиджака.       — Гук-и, Гук-и!       — М? — Чонгук ставит стакан у раковины.       — Гу-у-у-у-уки-и-и-и-и-и! — затягивает альфочка, принимаясь наматывать круги вокруг Чонгука.       На шум на кухне обращает внимание Сушим. Он поднимает голову, не отвлекаясь от своего занятия.       — Что ты кричишь? — изумляется омега. — Все цветы мне тут перепугаешь!       — А вот и нет! — Аён показывает папе язык, прячась за спиной брата.       — А вот и да, — безразлично произносит Сушим, тыкнув в сына пышным искусственным цветком.       Аён надувает щёки и, отлипнув от Чонгука, нарочито громко шлёпает по кафельному полу босыми ногами, направляясь к дивану.       — Что ты делаешь? — интересуется бета у папы.       Тот вставляет последний цветок в вазу, поправляет композицию.       — Нравится? — спрашивает у сына. — Подумал вот, что неплохо бы дом украсить искусственными цветами. Одна ваза уже готова, осталось собрать вторую. Поставлю их по обе стороны от телевизора, — и глядит туда, где Аён, сев на коленки, принимается разгребать бардак на полу. — Должно получится довольно уютненько.       Чонгук улыбается. Папа в последнее время стал ещё более активным. Он заставил отца сделать генеральную уборку, потом сделать перестановку во всех комнатах, решил сделать ремонт буквально в ближайшие дни, потом, правда, передумал. В итоге занялся флористикой, накупил себе кучи журналов на эту тему, недавно заказал несколько коробок искусственных цветов, что отец, затаскивая их домой, надорвал спину и весь вечер лежал лицом в подушку, постанывая от боли, пока папа снимал его спазмы при помощи иглоукалывания, знания о котором он получил, будучи беременным Аёном.       — Выглядит неплохо, — комментирует Чонгук красивую композицию.       — Ах ты негодник, — смеясь, качает головой Сушим. — Ну-ка помоги мне. А то пока отца твоего дождёшься с работы вечность пройдёт, — недовольно кряхтит он, съезжая со стула. — Столько дел ещё сделать нужно! — всплёскивает руками.       — Например? — весело интересуется бета, обнимая вазу и пододвигая её к краю стола.       Сушим принимается загибать пальцы, проговаривая:       — Купить новые занавески и поменять их по всему дому. Купить кроватку, коляску, и найти место для всего этого, — разводит руками, намекая, что в квартире этой маловато места. Думает, обводя взглядом кухню-гостиную. — К чёрту, лучше съехать отсюда вообще. Точно, — омега щёлкает пальцами, выглядя при этом чрезмерно удовлетворённым пришедшей на ум идеей. — Нужно просто купить новую квартиру, и все проблемы сразу растворятся, вот! Надо сегодня же сообщить об этом Ёгёну, чтобы денежки готовил, чертёнок этакий. А то что, только я отдуваться тут должен?       Чонгук, посмеиваясь над ним, стаскивает тяжёлую вазу со стола и под его руководством несёт к телевизионной тумбе, располагает по правую сторону, крутит то в одну сторону, то в другую. Наконец, омега, вперив руки в бока, в последний раз критически осматривает получившуюся целую композицию и отправляется на кухню, где ставит чайник и принимается доставать чайный сервиз из верхнего ящика кухонного гарнитура, встав на носочки. Бета же присаживается рядом с Аёном и помогает сложить ненужные игрушки в специальную коробку.       — Как в школе дела? — спрашивает Сушим, гремя чашками.       Чонгук делает телевизор тише. Аён подползает к нему ближе, старательно прибираясь.       — Отлично. О, пап, я же почти выучил песню. В паре мест, правда, запинаюсь ещё.       — Ничего, это дело практики, — говорит папа. — Я уверен, ты справишься.       Чонгук чувствует, как его распирает от похвалы. Ему безумно нравится и песня, и слова, и то, как она в итоге понравилась и Соджин-хёну, хоть сначала тот и ругался. Теперь каждый день, сидя в кабинете школьного совета, хён внимательно слушает напев, раздумывая о чём-то своём, иногда подходя к окну, но больше всего переписываясь с кем-то в телефоне. И Чонгук готов поклясться, что кончики его ушей в эти моменты немного розовеют. Осталось сказать о песне Юнги-хёну. Интересно, как он отреагирует?       Щёлкает чайник, и в следующее мгновение папа громко ойкает. Чонгук оборачивается на его голос и видит, как схватившийся одной рукой за ручку чайника Сушим, другой рукой хватается за край столешницы и медленно, как в замедленной съёмке, оседает на пол. Бета бледнеет, отталкивает от себя Аёна и вскакивает на ноги. В несколько длинных рывков он оказывается рядом с папой, но подхватить не успевает, и Сушим, охнув, распластывается на полу, отключаясь.       — Папочка! — испуганно вскрикивает Аён.       Чонгук плюхается рядом, больно ударившись коленями о кафель. Что делать? Что же ему делать?! Дрожащими пальцами он откидывает упавший на подрагивающие веки локон Сушима, и, опустившись ниже, располагает их на сонной артерии.       — Аён, мой телефон!       — Па… папочка, — маленький альфочка, сжав кулачки у груди, роняя слёзы от подступившего испуга, трясётся как осиновый лист неподалёку, вовсе ничего не слыша. — П-папа…       Чонгук кричит громче:       — Аён, телефон, срочно!       Аён крупно вздрагивает, кивает несколько раз и, стерев слёзы с щёк тыльной стороной ладони, заныривает за диван и прибегает, протягивая сотовый, который Чонгук, дурная голова, по пути из прихожей кинул на сиденье дивана, чтобы не мешался. Бета выхватывает гаджет у вновь начинающего плакать брата и, чувствуя редкую отдачу пульса Сушима под подушечками собственных пальцев, сначала теряется, не зная, кому позвонить, потом всё же набирает номер сто девятнадцать и прикладывает динамик к уху, не сводя взгляд с лица папы.       — Единая экстренная служба, слушаю Вас, — молниеносно слышит он голос в трубке.