Сцена 25: Поверженность
4 апреля 2026 г., 08:00
Сокджин морщится, окончательно вынырнув из царства сна. Он трёт кулаками закрытые веки и, вздохнув, укладывает предплечья крест-накрест на лицо. Лежит так какое-то время, потом переворачивается на бок, зарывшись лицом в подушку и вяло простонав. Бета приоткрывает один глаз, вынырнув наружу, и глядит на колышущиеся от лёгкого ветерка плотные шторы, которые он, как обычно, зашторил перед сном. По просачивающемуся сквозь них едва заметному свету определить время практически невозможно, и тогда Сокджин отталкивается на слабых руках и поворачивает голову к тумбочке. Электронные часы, стоящие там, показывают двадцать минут шестого, и это приводит его в лёгкий ужас.
До будильника ещё целых сорок минут, а у него сна уже ни в одном глазу. Бета и не припоминает, когда такое было вообще, он же обожает хорошо поспать и обычно даже с будильником ему безумно сложно подняться. Тяжело бухнувшись вниз грудью, Сокджин барахтается на постели, пытаясь осознать свою новую реальность. Но уже через несколько секунд сползает с кровати, отпихнув от себя одеяло, поправляет сползшую с худого плеча футболку, шлёпает резинкой шорт по тазовым косточкам, поправляя и их тоже, находит стопами шлёпки и, шаркая, неохотно плетётся на выход из комнаты, попутно широко зевая, не думая даже прикрывать рот ладонью.
Бета выходит в гостиную, проходит буквально несколько шагов и замирает, осматривая кухню так, словно впервые её видит. Здесь вчера орудовал чужой для него человек, готовил ужин, разливал чай по трём кружкам, а потом сидел с улыбкой на губах, слушал щебетание Хёну, кивал и, сверкая глазами, что-то ему отвечал, пока ошалевший от происходящего Сокджин, уставившись на них во все глаза, едва мог притронуться к еде. Он не верил. Не верил тому, что видел. Не верил тому, о чём думал сам в тот момент.
В животе урчит. Вздрогнув от неожиданности, Сокджин прислоняет руку чуть выше пупка и потирает круговыми движениями. Точно, он же так и не поужинал нормально. Унёсся в свою спальню, даже не сказав ни единого слова ни отцу, ни… этому человеку. Бета поджимает губы, глядя на свои пальцы ног. Шевелит ими хаотично, хмыкает и всё же направляется прямиком в туалет, но замечает приоткрытую дверь в спальню отца. Останавливается, хлопая веками. Оттуда веет приятным ароматом, полутьма не такая очевидная, как в его комнате, да и вообще отец практически никогда не оставляет эту дверь открытой.
Сокджин не думает. Точнее, в его сонном сознании не возникает ни единой мысли. Он просто подкрадывается к полоске света на полу, прижимается грудью к стене и осторожно заглядывает внутрь. Сначала его внимание привлекает бардак на полу. Присмотревшись, бета понимает, что это раскиданная одежда. Сокджин хмурится, скользит взглядом по кровати и зажимает рот ладонью, едва сдержав возглас: на широкой постели спит Минджэ, повернувшись лицом как раз к двери. Его волосы раскиданы по подушке лёгкими волнами, длинные, как у Сокджина, ресницы дрожат в такт глубокому дыханию, грудь, не прикрытая пушистым летним одеялом, мерно вздымается, а на плечах, которые с этого ракурса очень хорошо видно, виднеются тёмные пятна.
Он… он остался на ночь?
Сокджин стискивает челюсти и поднимает взгляд. На стене по-прежнему висит коллаж из фотографий. Тех самых, которые он видел в прошлый раз, когда проник в комнату Хёну. Они все на своих местах, солнечные зайчики скользят по их глянцевых поверхностях, акцентируя внимание на лицах, молодых и счастливых. Хёну, Минджэ и Сокджин — маленький карапуз или ученик младшей школы — он здесь разный, и осознание, что Минджэ, возможно, вчера разглядывал эти изображения, наверное, жалея, что покинул своего ребёнка, ударяет под дых неожиданностью.
Он отпрянывает, ужаснувшись возникшей картинки с лицом этого человека со слезами на глазах.
— Джин-а, — хриплый голос отца раздаётся за спиной, и бета подскакивает на месте, резко развернувшись и прижавшись лопатками к той же самой стене, к которой минутами ранее прижимался грудью. Растрёпанный отец глядит на него полусонно, почёсывая укус в районе ключицы, после убирая руку и засовывая её в карман домашних штанов. Сокджин смотрит в ответ, перебирая варианты оправданий своего поведения. Но отец как будто бы и не злится вовсе, лишь кидает мимолётный взгляд на то, что виднеется через приоткрытую дверь, вздыхает, слегка прикрыв глаза и опустив голову. Сердце от накрывшей тревоги стучит уже в ушах, и он сжимает кулаки, больно впиваясь в кожу собственными ногтями. — Давай поговорим, ладно? — вдруг произносит Хёну.
Он манит Сокджина подальше от двери, отправившись на кухню. Бета, чуть обождав и скользнув глазами по зашевелившемуся на кровати Минджэ, спешит вслед за ним. Отец отодвигает стул, усаживается и рукой приглашает сесть, но Сокджин отрицательно машет головой.
— Пожалуйста, сядь, — с нажимом просит Хёну, остро уставившись на сжавшегося от тона его голоса Сокджина.
Помявшись в нерешительности, Сокджин всё же выполняет просьбу. Складывает руки на бёдрах в ожидании. Во-первых, безумно стыдно за то, что его застали за подглядыванием. Во-вторых, жутко неприятно от ещё не начавшегося разговора. Почему-то, он уверен, что ничего хорошего из этого не выйдет. Поэтому поджимает губы, зубами поддевая затрясшуюся нижнюю губу. На душе становится тяжело.
— Послушай, — начинает Хёну, перед этим прокашлявшись. Бета сжимается сильнее, поникая плечами. — Я понимаю, это трудно принять. Наши… с твоим папой, — он произносит это слово тише других, и Сокджин вздрагивает, всё равно очень хорошо его расслышав, — отношения. Возобновившиеся отношения. И понятно почему для тебя Минджэ кажется чужим, но он честно хотел вернуться не так, он спрашивал разрешения, помнишь?
Сокджин кивает, припоминая. Он тогда наотрез отказался с ним знакомиться, и тогда этот человек пришёл к нему в школу в его поисках. Не особо приятные воспоминания.
— На самом деле, это всё моя вина, — отец глубоко вздыхает, Сокджин приподнимает голову, чтобы взглянуть на него непонимающе. Нет, это всё вина того человека! Человека по имени Минджэ, разве не так? Он же бросил их, бросил… — В том, что происходит сейчас — моя вина. Тем, кто был против того, чтобы посвятить тебя в причину ухода Минджэ, потому что ты был слишком маленьким, ты бы не смог правильно всё понять, — он горестно усмехается, сжимая ладони в кулак. Бета размыкает губы, не смея отвести от него взгляда. — Время шло, ты рос, а я всё медлил и медлил, боялся, что тебя это травмирует. Не было никакой гарантии, что когда-нибудь нас снова станет трое, как раньше, так что я… — Хёну делает паузу. Ещё раз тяжело вздыхает. — Ну и вот к чему привело. Минджэ вернулся, а ты закономерно его не принимаешь. Да, он твой папа, ты его не знал и знать, может быть, не хочешь, но он тот, кого я до сих пор люблю, — он подносит руку к груди, прикладывает к тому месту, где под рёбрами стучит сердце. Сокджин скашивает глаза туда, игнорируя боль, разрастающуюся уже в его сердце. — Очень сильно люблю.
Он наконец замолкает, и между ними повисает напряжённая тишина. Бета однако расслабляется, устроившись на стуле гораздо удобнее. Что-либо сказать в ответ он не может. Не знает, что нужно говорить в таких случаях. Если это любовь — такая, которую знает сам Сокджин — то ей действительно тяжело сопротивляться. Она сжигает душу желанием дышать своим любовным интересом, смотреть и замечать только его, хотеть его прикосновений и падать в небытие, когда он всё же тебя касается. И желание это растёт с каждым новым днём, причиняя огромную, незаживающую рану. Пример тому его одержимость Ким Намджуном, холодным, властным и гулящим по абсолютно всем омегам в школе.
Сокджин шмыгает носом, подавляя подступающие слёзы.
Вопрос только во времени. Он влюблён всего лишь почти три года, а отец… и того дольше. Гораздо. Бета хлопает веками, с ресниц всё же срываются несколько мелких капель, бегут вниз по коже. Взгляд Хёну приковывается к ним, провожает их путь, и он тянется к Сокджину, смахивая влагу лёгким касанием кончиков пальцев, заставляя бету прикрыть глаза, выпуская из плена ресниц ещё несколько слезинок, которые запутываются в приложенных к щеке пальцах Хёну.
— Дай ему время. Он сам всё расскажет. Моё слово в этой ситуации уже не имеет веса.
— Почему? — дрожащим голосом интересуется Сокджин, обхватывая тёплое запястье отца своими ладонями.
— Потому что уже слишком поздно, — улыбается Хёну, поглаживая большим пальцем по лицу Сокджина. — Но это совсем не значит, что всё безнадёжно, м?
Глядя на отца, бета сглатывает ком в горле. Чуть подумав, едва заметно кивает несколько раз, вжав в себя приятную ладонь родного ему человека, пытаясь поглотить её тепло, пустить по своим венам, как это было в далёком детстве, когда они вдвоём были очень счастливы: Хёну проводил с маленьким Сокджином очень много времени, они смеялись и играли, делали первые домашние задания, смотрели мультфильмы и обсуждали знаменитые сказки. Если подумать, тепло отца всегда сопровождало его даже в больницах, стационарах и скорых.
— Вот и хорошо, — Хёну привстаёт, нависая над столом, и чмокает Сокджина в лоб. Ещё немного гладит, прежде чем покинуть его. Вот только, обойдя стол, останавливается, молчит с секунду, по-видимому, о чём-то раздумывая. Бета с замиранием сердца ждёт, сжав пальцами ткань шорт. Слёзы потихоньку подсыхают, неприятно стягивая кожу. — Наверное, — отец скользит пальцами по столу, внимательно разглядывая Сокджина, — тебе стоит знать ещё кое-что. Всё твоё лечение, — Сокджин втягивает воздуха в лёгкие, выпрямляясь в спине, напрягаясь, — целиком и полностью оплачивалось Минджэ. С самого рождения и до сегодняшнего момента.
Сокджин распахивает глаза. Слёзы отчего-то вновь устремляются по щекам. Он приоткрывает рот, ловя губами крупные капли, редко моргает, не смея свести взгляд с Хёну, лицо которого искажается, поплыв, но то, как он тянет мягкую, едва заметную улыбку, с жалостью глядя в ответ, очень хорошо различает. Помолчав, отец треплет и без того всклокоченные ото сна волосы Сокджина, и уходит, оставляя шокированного этой новостью бету в одиночестве. Дверь плавно закрывается за его спиной, а Сокджина начинает непроизвольно трясти. В попытке успокоиться, он хватает футболку, жамкает её, но поток слёз уже не остановить. Он хрипло всхлипывает, позволяя им стекать вниз, капать на его руки, ткань.
Наплакавшись вдоволь, он смахивает оставшиеся слёзы с щёк, обессиленно сползает со стула и шлёпает в сторону ванной. Там он разглядывает своё опухшее лицо, мнёт его указательным пальцем и усмехается. Час от часу не легче, и что ему теперь делать?.. Как ему перемолоть в себе эту информацию, принять и понять? И как ему потом, когда это в нём уляжется, вести с себя с Минджэ?
Сокджин прячется в ладонях, горестно вздыхая. Так, ладно, для начала ему нужно бы привести себя в порядок, не идти же ему в школу в таком состоянии, в самом деле. А уже потом он более тщательно всё обдумает. Умывшись, бета промакивает бумажным полотенцем лицо, уделяя внимание щекам, открывает ящичек и, вытянув губы в трубочку, ищет маску для снятия отёков, которую он купил лишь потому, что на неё была хорошая скидка, но не думал, что она вообще может когда-то пригодиться. Найдя искомое, он кисточкой наносит прохладную массу, зажмурившись от наслаждения. В этот самый момент до него доносится трель будильника, и Сокджин, отложив баночку и кисть, трусит в свою комнату.
Попав в полутьму, он запинается о сложенные стопкой коробки с гербарием, чуть ли не валится на пол плашмя, шипит, потирая ушибленный большой палец. Подскакивает к тумбочке, шлёпает по кнопке часов, отключая будильник и выдыхая. Оборачивается, вглядываясь в выглядывающую из-за угла часть кухонного гарнитура, вновь вспомнив, как Минджэ практически любовно протирал поверхность стола после ужина, пока Хёну мыл посуду.
Дать время? Ну хорошо.
Сокджин и себе даст время, как и обещал Сэхуну. По крайней мере, постарается.
Бета отворачивается. Ловит взглядом валяющийся на рабочем столе скетчбук. Тянется к нему и захлопывает, пряча от себя нарисованное им же изображение Ким Намджуна. Замешкавшись, кидает его в мусорную корзину, после уверенным шагом следует обратно в ванную комнату, чтобы приняться за утренние процедуры, которые сегодня ему особенно необходимы.
***
Чимин лениво жуёт омлет, не сводя глаз с ручки кухонного шкафа. Он слепо шарит пальцами по столу в поисках тарелки с кимчи из листьев периллы, но не находит, всё так же задумчиво уставившись в одну точку. Сколько бы он ни силился вчера понять или хоть как-то объяснить себе тот факт, что Пэ Усан и Мин Юнги мало того, что знакомы, так ещё и тусуются вместе, ничего из этого не вышло. По этой милости омега не спал всю ночь и, встав строго по будильнику, всё никак не мог прийти в себя, раскачаться перед учебным днём и отбросить лишние мысли по поводу этих двоих. Но желание не подпускать прошлое к новому себе растворяется без остатка, стоит только опять вспомнить, как Усан хоть и едва заметно, но поприветствовал Чимина. Простонав от бессилия, что отогнать это назойливое воспоминание ну никак не получается, он зарывает ладони в разлохмаченную шевелюру и часто дышит, пытаясь успокоиться от нахлынувшей, на него, как лавина, тревоги, которая готова снести буквально всё на своём пути. — Ты чего нечёсаный сидишь? — на кухне появляется Ан Хвэ. Подвязав потуже халат на тонкой, точнее исхудавшей, талии, папа вперивает руки в бока и критически осматривает омегу. Чимин глядит на него сквозь растопыренные пальцы. — Что-то случилось? — интересуется Ан Хвэ, вскинув брови. Чимин отрицательно мотает головой, устремив взгляд в остывший омлет и принимаясь ковыряться в нём палочками. Папа, видимо удовлетворившийся ответом, разворачивается к плите и удивлённо вопрошает: — О, это мне? Спасибо, Чим-и, — он усаживается напротив, выставив перед собой тарелку со второй порцией омлета. Стучит палочками о стол и принимается заталкивать в себя огромные куски, неистово их пережёвывая. Ан Хвэ ловко ворует у Чимина овощные закуски, и тот протягивает ему кусочек хлеба. — М-м-м, а сынок-то у меня рукодельник. Очень вкусно! — улыбается с набитым ртом, принимая хлеб, разламывая его и тут же откусывая. — Кому, интересно, достанется такой хозяин в доме, м? Омега краснеет, опуская глаза в тарелку. Почему-то в сердце этот вопрос оседает горечью. Однако Чимин отмахивается, в очередной раз втыкая палочки в пышную яично-молочную массу. — Нет, всё-таки что-то случилось, — слышит он голос папы. — Ну, па-а-а-а, — закатывает глаза Чимин. — Просто поздно лёг, домашнего задания много было. Ан Хвэ щурится, всматриваясь в омегу так, будто хочет отыскать горящее неоном табло с надписью: «Враньё!». — Ой ли? — с недоверием вздыхает он, подперев ладонью подбородок. Чимин во второй раз закатывает глаза. — Ладно-ладно, — машет рукой Ан Хвэ, — дело житейское, что я, подростком что ли не был? — жмёт плечами и, потянувшись, включает чайник. Возвращается, пальцами крошит остаток от хлеба в тарелочку с оставшимся после листов периллы соусом, чтобы потом их, сочные и остренькие, смести подчистую — Чимин прекрасно помнит о любви папы к чуть ли не вылизыванию тарелок дочиста. — Я тут вот о чём хотел тебя попросить, — задумчиво затягивает он. — Вчера я начал разрабатывать план по новой книге. Детектив, и у меня там наклёвывается персонаж-школьник. Так вот в связи с этим не мог бы ты уделить мне время? Не помешало бы немного освежить память о школьных годах в плане учёбы и всякое такое, к тому же время сейчас другое совсем, дети тоже другие. Чимин засовывает в рот последний многострадальный кусочек омлета, усердно работает челюстями, разглядывая сосредоточенно-нахмуренное лицо Ан Хвэ. Иногда… до сих пор омеге трудно поверить в то, что его родитель — писатель. Да, он стал им после аварии, лечения и реабилитации, чтобы хоть что-то зарабатывать и растить двоих детей, но факт, что писательство оказалось весьма успешным, прибыльным и довольно перспективным. Папа строчил свои книги с невероятной скоростью, найдя в этом свою отдушину наравне с вышиванием, те продавались тысячами экземпляров, переводились на многие языки мира и, соответственно, выпускались в других странах в километрах отсюда. Ну и просьба весьма необычная: как правило Ан Хвэ волком охранял свои тексты, не подпуская к ним ни старшего, ни младшего ребёнка. И покупать, кстати, тоже запрещал во избежание необоснованного круговорота семейного бюджета — что заработано на книге не должно тратится на неё же. Омега жмёт плечами. — Хорошо, — беззаботно сообщает он, отодвигая пустую тарелку. Ан Хвэ, широко улыбнувшись, подхватывает её и встаёт, но тут же склоняется, закряхтев и ухватившись за коленку. — Болит? — подскакивает Чимин, огибает стол и обеспокоенно заглядывает папе в глаза. — Ничего страшного, — вздыхает Ан Хвэ. — Поболит и пройдёт, — и прихлопывает по предплечью омегу, осторожно переступая на заболевшую ногу. Двигает ею, чтобы убедиться, что вспыхнувшая внезапно боль поутихла. — Так бывает, не переживай. — Может, нужно сходить в больницу? Где телефон твоего доктора? — Чимин суетится вокруг папы, хромавшего на одну ногу по пути к раковине. — Да ерунда, говорю же, — Ан Хвэ гремит грязной тарелкой, укладывая её на дно чаши. — Никто же не говорил, что последствия аварии будут отвратимыми, Чим-и, понимаешь? — и тянет мягкую улыбку, слегка повернувшись к омеге. Скользит взглядом по нему и, наклонив голову набок, прислоняет свою горячую ладонь к щеке сына. — А ты собирайся давай, опоздаешь. Чимин поджимает губы. Хлопает веками, обеспокоенно глядя на папу широко распахнутыми глазами. Потом кивает, поникнув, и, развернувшись, плетётся через гостиную к себе в комнату. Сложно с ним, с таким упёртым, спорить. — Я приготовлю тебе сэндвич с собой, — кричит ему вслед Ан Хвэ, на что омега лишь мычит, подхватывая собранный ещё ночью рюкзак. Он сверяется с настенными часами в гостиной, понимает, что надо бы поторопиться. Выскакивает в коридор, стопами пододвигает к себе кеды. Цокает, подметив узелок на шнурках, и нагибается, отчего накинутый на одно плечо рюкзак опасно накреняется и вот-вот свалится ему на голову, а весу в нём немало. И когда он уже почти распутывает шнурки, всё же скинув перед этим рюкзак на пол, кряхтя при этом как старый дед, стационарный телефон принимает входящий вызов, затрезвонив на всю квартиру. — Возьми, пожалуйста, трубку! — громко просит его Ан Хвэ, активно копошась на кухне. Чимин выпрямляется, пошатнувшись от головокружения из-за резкого изменения положения тела, одну ногу суёт в кед, на второй допрыгивает до тумбочки с телефоном, хватает трубку и выдыхает: — Алло? — Привет, — отвечает ему голос старшего брата, и омега замирает в этой неудобной позе, уставившись перед собой. — Э… — он сглатывает, — привет, хён. — Ого, — удивляется Чисон на том конце, — весьма дружелюбно, — он едва слышно хихикает. Чимин надувает щёки, то ли обижаясь, то ли злясь. Но в ту же секунду отмахивается от ненужных непониманий, к тому же в прошлый приезд брата он посмотрел на альфу немного под другим углом, пусть обида на него до конца и не прошла. Омега облокачивается на тумбу, выгнув спину и напрочь позабыв о том, что опаздывает. — Па дома? — между тем спрашивает Чисон, по-видимому, поняв, что отвечать на его шуточки никто не планирует. — Угу, готовит… сэндвичи? — Чимин удивлённо вскидывает брови: зачем ему в школу сэндвичи? Он же в столовую ходит на регулярной основе. Омега отклоняется, выглядывая из коридора в гостиную, но отсюда суетящегося, судя по бряцанью посудой, шкварчанию чего-то ароматного на сковородке и едва слышному ворчанию. — Позвать? — Да, если тебе нетрудно, — вздыхает Чисон в динамик. Чимина его тон напрягает. Делает паузу, моргает несколько раз, потому что вместо того, чтобы придумать, что сказать брату, с которым очень давно нормально не общался, он вспоминает вчерашнюю встречу с Пэ Усаном. Омега поджимает губы, опуская взгляд. Мнётся, не зная, стоит ли заводить эту тему с Чисоном или нет. Потому что информация эта может быть воспринята не очень-то «дружелюбно», а даже, наверное, враждебно. Вдруг брата это разозлит, и без того хрупкие отношения между ними до конца осыпятся колючими осколками на пол. — Чисон-хён, — решается он, глубоко вздохнув, и запинается, растеряв все слова. — М-м-м, я… — Так, вот ну-ка держи, Тэхёна своего угостишь, — рядом с ним материализуется Ан Хвэ, пугая. Чимин отскакивает, крупно вздрогнув и отодвинув трубку от уха. Скашивает взгляд на протянутый ему контейнер с едой и кашляет, пытаясь прогнать из лёгких тяжёлое чувство. — Кто звонит? — папа насильно пихает ему этот контейнер, отбирает телефон. — Ох, Чисон-и! — восклицает, прикрыв губы пальцами. — Что такое, ты чего звонишь так внезапно? — он выпучивает на Чимина глаза, тычет указательным пальцем в запястье, и омега поражённо ахает. Такими темпами он действительно опоздает! Чимин подскакивает к папе, чмокает его в щёку. — Пока! — не забывает сказать в трубку старшему брату, перед тем как обуться и выскочить из квартиры. — Не упади там на лестницах снова! У тебя танцы же, слышишь меня? — только и успевает протараторить Ан Хвэ, а Чимин в подъездной тишине уже сбегает по ступеням через одну, перехватывая перила поудобнее, на ходу засовывая контейнер в рюкзак, едва пристраивая его поверх учебников и тетрадей. Улица встречает его влажным теплом. Похоже, ночью поморосило слегка, и воздух стал немного тяжеловатым. Конечно, не как в сезон дождей, когда влажность просто зашкаливает и бьёт все возможные мировые рекорды, отчего Чимин в это время года выливает на свою голову тонны геля для волос, чтобы хоть как-то удержать локоны от природной кучерявости. Он шлёпает по луже на крыльце, заворожённо разглядывая расходящиеся от тут же промокшего носка тряпичного кеда круги на воде, и усмехается. Потом он поднимает голову, ожидая, что Тэхён ждёт его, но натыкается на пустоту. Омега оторопевает, чуть подавшись назад от непривычности не видеть альфу у своего подъезда. Сердце ускоряется, и Чимин принимается шарить по карманам брюк в поисках сотового телефона, но вздрагивает от хрипловатого голоса почти в самое ухо: — Что, ухажёра своего потерял? Он с хрустом в шейном отделе позвоночника поворачивает голову. Прямо в его лицо выпускают клубок терпкого сигаретного дыма, и ему приходится зажмуриться, чтобы глаза не защипало. А когда, сощурившись, открывает их, то видит Пэ Усана собственной персоной настолько близко, что дух захватывает от ужаса. Омега вытаращивается на альфу, хоть по виду и не скажешь — по нездоровой худобе его вполне можно отнести к омегам, глухо откашливает застрявший в горле дым и отшагивает назад на несколько шагов, пальцами вцепившись в лямки рюкзака. Усан тянет улыбку, милую на первый взгляд, но она не так-то проста. За милотой этого человека прячется не очень здоровое поведение в обществе. По спине бежит холодок, ноги Чимина напрягаются, готовые сорваться с места в эту же секунду. Лучше бы держаться от этого альфы подальше, иначе его выстроенная с такой кропотливостью репутация рассыплется как карточный домик, и обратно не собрать как ни старайся. — Приве-е-е-етик, Чимин-и, — наклонив голову вперёд, как бы стремясь склониться над омегой, протягивает Усан. — Как дела, как жизнь? Что вчера к нам не подошёл, убежал? Пообщались бы, перетёрли прошлое. Вспомнили бы, как ты, — он затягивается, неотрывно глядя Чимину в глаза, — мелкая шалашовка, — добавляет ядовито, словно бы выплёвывая слова, но омега дослушивать фразу не собирается, прекрасно зная, к чему альфа ведёт. Просто срывается с места под возглас: «Эй, куда!». Бежит, что есть мочи. Лёгкие жжёт, дыхание сбивается, а ноги, не привыкшие к внезапным кардиотренировкам с ровного места, горят адским пламенем. Мышцы всего тела работают на пределе своих возможностей, Чимин задыхается, ветер с какой-то чрезмерной силой бьёт по лицу. Он останавливается только тогда, когда на горизонте его видимости появляются школьные ворота. Его сгибает пополам, омега хватает губами воздух в попытке отдышаться, уперев ладони в бёдра. Пошатнувшись, он приникает к столбу, утыкается в холодный с утра бетон, прикрывает веки. Отдышавшись, Чимин огибает столб и оказывается во дворе. И опускает плечи, увидев Мин Юнги среди толпы школьников, прислонившегося к дереву. Руки альфы спрятаны в карманы, лицо направлено к небу, словно бы он подставляет его восходящему солнцу. Лёгкий ветер колышет тёмные пряди, воротник белоснежной рубашки и полы пиджака. Под его ногами валяется рюкзак брюхом кверху, и картина эта очень подозрительно похожа на кадр из какой-нибудь сопливой дорамы. Разве что влюблённого по уши в него омеги рядом не хватает. Омега фыркает, поправляет свой рюкзак на спине, и на трясущихся от бега ногах устремляется мимо Мин Юнги к зданию школы, проигнорировав его взгляд.***
В школьном дворе младшей школы уже кипит целая жизнь: детишки бегают друг за другом, несмотря на тяжеленные рюкзаки, некоторые родители провожают своих чад аж до двери, кто-то протискивается внутрь, но тут же выходит под строгим надзором охранника. Чонгука окутывают воспоминания: папа, держа его ладонь в своей, каждое утро провожал до ворот, прощался с ним с улыбкой на губах, а маленький Чонгук, донельзя смущаясь, потому что многие откровенно пялились на его папу, явно разглядывая с ног до головы — уж очень странно выглядел Сушим в их глазах, это бета понял только когда повзрослел, в простой на вид одежде, но одетый со вкусом, присущим ему до сих пор. А ещё он вспоминает, как встречался взглядами с Тэхёном, всегда с утра стоящим поодаль от крыльца и во все глаза смотрящим на него, даже когда его друзья, изредка оказывающиеся рядом с ним, что-то активно ему рассказывали. В то время Чонгук мечтал с ним подружиться, знал, что они соседи, но что-то сковывало его. Может, боязнь, что такой красивый альфа с ним, с заурядным бетой, дружить не захочет, и обходил Тэхёна стороной, немного побаиваясь своих же желаний. Но они всё же подружились. Когда их классы поставили вместе на урок физкультуры, и Чонгук с ужасом обнаружил, что ему безумно стыдно делать разминку перед теми, кто не его одноклассники, он неуверенно топтался в стороне, но Тэхён подошёл к нему первым и приободрил, протягивая ему свою маленькую ручку, в которую он вложил свою такую же маленькую ладошку. — Аён-ия! — звонкий детский голосок вырывает его из тумана воспоминаний, и он фокусирует взгляд на ребёнке, спешащем к ним с младшим братом, несмотря на просто огромных размеров рюкзак за спиной. Подбежав, малыш стеснительно складывает руки перед собой, снизу вверх заглядывая на бету большими голубыми глазами, что довольно непривычно видеть в их краях. По-видимому, метис. Он хлопает веками, пока его пухлые щёчки покрываются румянцем. Аён отцепляется от Чонгука и этой рукой тянется к незнакомому ребёнку, беря его кулачок в свои ладони. Бета ошарашенно разглядывает парочку, совершенно позабыв поздороваться. — А это?.. — робко начинает малыш, не сводя сосредоточенного взгляда с Чонгука. — Мой братик, помнишь, я тебе о нём рассказывал? — поясняет Аён, трепетно потирая чужие руки в своих. До того картина оказывается умилительной, что у Чонгука щемит сердце. — Мой Гук-и! — довольно вскрикивает альфочка, широко улыбаясь. Чонгук склоняет голову набок, тянет приветливую улыбку малышу. Тот закусывает губу, краснея, кажется, ещё больше. Аён зачарованно глядит на него во все глаза, и бета борется с желанием хихикнуть над этой очаровательной парочкой. — Приятно познакомиться, — кивает бета. — Здравствуйте, — отвечает ему малыш, выпутывает одну ручку из захвата альфочки и тянется ею к Чонгуку, на что тот перехватывает его пальчики, осторожно сжимает и слегка потрясывает, здороваясь по-взрослому. Малыш тут же сияет, расправляя плечи. — Я — Сонми, — представляется он. — Ли Сонми. — Ли Сонми, — смакует Чонгук, не переставая ехидно косится на младшего брата. Аён краснеет ушами и сжимает руку Сонми ещё сильнее. — Значит, ты друг Аёна? — Я — его пара! — нахмурившись, заявляет Сонми, а маленький альфочка тушуется, потупив глаза. — О, вот как, — Чонгук выпрямляется, не думая смеяться над намерением этого малыша. Надо же, его брат уже и пару себе отхватил в его-то возрасте. В груди колет: а он всё ещё один, в свои-то годы. — Надеюсь, это взаимно, — он мягко улыбается, на что Аён, уже настолько красный, что похож на речного рака, вдруг хорохорится: — Иди уже! — толкается, потом снова перехватывает руки Сонми, глядит на него несколько секунд и ведёт к двери в школу. Малыш машет рукой Чонгуку, нисколько не сопротивляясь напору альфочки: — Пока-пока, братик Чонгук, — и бета качает ладонью ему вслед, умиляясь. Учитель, стоящий возле крыльца, всё такого же, как в детстве Чонгука, провожает их взглядом, после переводит его на Чонгука и, встретившись с ним глазами, кивает в приветствии. Бета делает то же самое. Ещё немного постояв, он вздыхает, отмахнувшись от того калейдоскопа, закрутившегося в его голове, где как в карусели крутятся картинки, сменяя друг друга. Молодой папа; маленький, тогда ещё немного пухленький он сам и худой до безобразия Тэхён, вот так же бравший его за руку и тянувший сквозь двор в здание, где гораздо прохладнее, чем на улице, пока остальные дети игрались или бегали по двору, игнорируя возгласы учителя. С которым он потом гонял мяч по двору, по небольшому футбольному полю, беззаботно веселясь и чувствуя, что его лучший на тот момент друг никогда его не оставит. Что ж, всё хорошее когда-нибудь да кончается. Он, бросив беглый взгляд по головам детей, на пятках разворачивается. Прибавляет шаг, боясь опоздать на первый урок. На остановке заскакивает в первый подошедший автобус, встаёт у поручня, перед этим заплатив за проезд, и провожает взглядом здание младшей школы, крышей выглядывающей из-за высоких деревьев, высаженных вдоль бетонного забора. В салоне стоит тяжёлая духота, людей набирается много практически на каждой остановке, оттесняя Чонгука, старающегося никого ненароком не задеть, к задней двери, через которую он, приехав, вываливается, запнувшись о первую ступеньку. С облегчением выдохнув и поправив пиджак, скрутившийся в правую сторону, он взгромождает тяжёлый рюкзак на плечи и поспешно топает к перекрёстку. Там он, предварительно перейдя дорогу на зелёный свет, где одна из машин почему-то вовремя не останавливается, вгоняя бету в небольшую панику, сворачивает на другую улицу, чуть немного пройдя вперёд, ныряет во дворы. Трусцой прошмыгивает мимо малоквартирных домов, выруливая на прямую дистанцию: бетонные столбы ворот смотрят прямо на него в ожидании. И Чонгук, отфыркнув попавшую на губы уличную пыль, устремляется по прямой к школе. Он ускоряет поначалу шаг, но вскоре его замедляет, когда в поле его зрения на бешенной скорости заскакивает запыхавшийся Чимин. Омега резко останавливается, и бета мысленно корит его за это: после быстрого бега рекомендуется ходить и дышать глубоко, чтобы нагрузка на сердце была равномерной. Чимина отшатывает в сторону, и он приваливается лицом к столбу, даже через расстояние Чонгук видит, как омега тяжело вздымает грудной клеткой. Интересно, почему он так торопится? Бета подцепляет рукав пиджака и смотрит на циферблат часов — времени до первого звонка ещё предостаточно. Потом он крутит головой: а где Тэхён? Они же всегда в школу приходят вдвоём. Подойдя опасно близко, Чонгук поджимает губы. Попадаться Чимину на глаза совсем не хочется, всё-таки тот случай с лестницей оставил на них обоих не очень хорошее послевкусие, и бета решает уберечь тонсена, которым восхищаться не переставал ни на йоту, от лишних переживаний и старается как можно меньше мелькать вблизи него. Особенно когда рядом с ним нет альфы. По-видимому, отдышавшись, Чимин выпрямляется и с ровной, как доска, спиной пересекает линию ворот. Чонгук, покачнувшись, следует за ним, глубоко в душе коря себя за несостоятельность как человека смелого, но омега резко останавливается, стоит так буквально несколько секунд, а потом дёргает головой, будто бы выкидывает что-то из неё, и неимоверно быстро шагает к крыльцу. Чонгук, непонимающе похлопав веками, наконец сам оказывается в шумном школьном дворе и тут же находит глазами Юнги-хёна. Приникший к стволу толстого дерева, альфа выглядит… божественно красивым. Бета задерживает дыхание, позабыв, как передвигать ногами. Смотрит на то, как от ветра чёрные пряди волос плавно скользят по бледным щекам, лбу, словно бы лаская кожу своими прикосновениями. Рассматривает его позу в целом, борясь с желанием восторженно прикусить губу до крови, чтобы хоть так прийти в себя. Восхищению нет предела, как и его чувствам. Каждый раз, как Чонгук видит хёна, ему кажется, что он влюбляется ещё сильнее, как не был влюблён ещё вчера. Юнги передёргивает плечами, глядя куда-то в сторону. Поворачивает голову, и бета ловит его взгляд своим, разомкнув губы и вытянув шею. Альфа моргает несколько раз, затем отталкивается от дерева, вальяжно подхватывает свой рюкзак, как оказывается, лежащий у его ног, и неспешно приближается. Не сводя глаз с лица поражённого его красотой Чонгука, прикасается к его подбородку и пальцами жмёт на него так, что зубы клацают, и захлопывая открывшийся в восхищении рот. — Слюни потекут, — усмехается он по-доброму. Бета ответом не находится, смущаясь и одновременно пугаясь того, что Юнги-хён уж точно сейчас заметит его одурманенность, глупую влюблённость, чувства, которые уже начинают раздирать его изнутри. Он опускает взгляд на носки своих кроссовок, спустя секунду вскидывая его на альфу. Тот отбирает у него рюкзак, молча стянув лямки с плеч с несопротивляющегося Чонгука, закидывает себе на плечо и, мотнув головой в сторону школы, идёт к двери, присвистывая. Чонгук подхватывается, торопится за ним, намереваясь поравняться. — Гу-у-у-уд морни-и-и-инг! — голос Намджун-хёна врезается в толпу с присущей ему громкостью. Юнги оборачивается на звук, закатывает глаза, увидев улыбающегося во все тридцать два вратаря школьной сборной по футболу, и, обняв Чонгука за плечи, затаскивает его в холл, притаскивает к обувному шкафчику. К чистому, без записок шкафчику, что очень удивляет бету. Он перехватывает запасную обувь за задники, медленно вытягивает их с полочки и шлёпает ими о кафельный пол. Замирает, разглядывая белые мокасины, купленные вместе с Сушимом, который очень долго перепирался с каким-то дяденькой по поводу понижения цены хотя бы на десять процентов. В итоге скидку они у него не получили, и купили тапочки в другом месте, но не в Мунсане, а в Сеуле, куда они всей семьёй отправились провести вместе общий выходной, которых у отца по пальцам пересчитать. Его захлёстывает моментально. Словно в замедленной съёмке перед его поплывшим взором, заслоняя носки несчастных сменных тапок, всегда счастливое лицо папы вдруг искажается мукой, его крепкое, пусть и худое тело обессилено падает на подушку, а глаза, раньше всегда сияющие миллиардами звёзд, тухнут, пропадая под прикрытыми веками. Чонгук успел это увидеть, забыть и вспомнить вновь. Прямо сейчас, в максимально неподходящий для этого момент. — Что? — хрипло интересуется Юнги-хён у уха. — Ты вдруг побледнел, — его тёплая рука касается лба беты, и тот вздрагивает. Он медленно поднимает голову, едва сдерживая слёзы, совсем не заботясь о том, какой он сейчас уязвимый перед альфой. Юнги бегает глазами по его лицу, беспокойно и хаотично, пальцами опускается к щеке, где смахивает сорвавшуюся слезинку. — Кто… — сглатывает, видимо, подбирая слова, — кто тебя обидел? Скажи только имя и я разберусь с этой сволочью. Чонгук сжимает челюсти, вконец расклеиваясь. Он прячется в собственных ладонях, принимаясь откровенно рыдать. — Э-э-эй, — протягивает альфа, обхватывая двумя руками Чонгука и прижимая к себе. — Ну-ну, не плачь. Обнимает, и в его объятиях Чонгуку становится спокойнее, как кажется, но слёзы только усиливаются. Он льнёт к груди хёна вплотную, всхлипывает, сжимает в кулаках ткань его школьного пиджака. В ушах появляется ускоряющийся стук сердца — то ли своего, то ли Юнги, не разобрать, и бета, пуская бесчисленное количество влаги на чужую белоснежную рубашку, за что ему точно влетит чуть позже, зажмуривается, вслушиваясь в красивую мелодичность этого звука. Успокаивающего звука.
