Разведчик

      Пока Гермиона рассказывала, я решил снять принуждение, гнилостным зеленым светом выделявшееся в ауре этого святого для любого грейнджериста существа. Девочка все рассказывала, не умолкая ни на минуту, а я водил спрятанной в рукаве новой палочкой, потому что на старой столько всего было, что я такое в руки не возьму, у меня инстинкт самосохранения, как и у каждого разведчика. Только вот состояние моей старой палочки означало, что Поттер тоже был под подчинением, что понравиться, разумеется, не могло, но было уже вполне ожидаемо.       — А еще род Эмрис известен… — пошла информация. Оказывается, моя детская шалость вылилась в поддержку очень серьезных сил, но тогда получается, что перепроверить это невозможно, потому что семья мало того, что приняла меня главой по поручительству гоблинов, но и маму с сестрой тоже. В свою очередь, это означает непререкаемость текущей ситуации. Получается, что кто угодно мог… Слушая девочку и снимая довольно сложные чары, я вспоминал рассказанное мамой о Дурслях.       Оказалось, что Дадли умер, когда ему было что-то около полгода. Вернон во всем обвинил маму, что ей хорошо, конечно же, не сделало. В результате он ее побил, и они развелись. Не могу себе представить, как можно бить женщину — она же мать, пусть будущая, но мать! Потому и наказания у девочек и мальчиков разнятся. Но теперь мне стало понятно, что произошло — Дамблдор настоящий уэльсец, только они могли бы поднять руку на девочку. Нормальные люди на это неспособны.       Чары поддавались с трудом, я уже весь взмок, когда Великая Грейнджер вдруг запнулась, с неверием посмотрела на меня и, вместе с падением последнего элемента подчинения, вдруг горько расплакалась. Если бы не сестренка, я бы опешил, а так просто обнял девочку, движением руки заперев купе. Нам сейчас точно не нужны свидетели — не надо никому видеть слезы Великой Грейнджер. Я гладил ее, успокаивая так же, как и сестру, шептал на ухо, что они все заплатят.       — Только прикажи, и я залью эту страну Адским Пламенем, — прошептал я Великой Грейнджер. — Все враги умоются кровью и будут присыпаны пеплом.       — Гарри! Гарри! Что ты говоришь, Гарри? — сквозь слезы спросила меня святая девочка.       — Я за тебя могу весь мир уничтожить, — честно ответил ей я, и это правда, ведь я грейнджерист. А она перестала плакать и вгляделась в мои глаза.       — Я… я не знаю, что сказать… — проговорила Великая Грейнджер, снова желая поплакать, для чего прижалась ко мне лицом. Я от такого высокого доверия даже задохнулся на минутку.       Гермиона не понимала, что с ней происходит. Девочка делала совсем не то, что хотела, строя из себя заучку, но будто что-то заставляло ее все это делать. Читать лекции, тянуть руку на уроках, когда ее никто не спрашивал, заставлять двух оболтусов учиться, а потом лезть с ними в смертельно опасные приключения, чтобы затем вести себя так, как будто ничего не случилось. Стоило девочке подумать о полиции или еще чем-то таком, как начинали сниться сны, в которых пытали родителей, отчего наутро постель была мокрой. В этот раз все было, вроде бы, как всегда, но внезапно что-то изменилось.       Во-первых, изменился Гарри Поттер, приветствуя Гермиону, как королеву, она по телевизору видела, во-вторых, смотрел мальчик на нее с обожанием, что было необычно, и об этом надо было рассказать Дамблдору, вот только сам Гарри выглядел так, как будто его не кормили все лето — сквозь кожу проглядывали кости, да и сама кожа была какой-то сухой. Впалые щеки, все как на картинках в исторической книге. Она вываливала на мальчика, который, судя по голодным глазам, просто хотел кушать, свои знания, но в какой-то момент вдруг исчезло то, что заставляло девочку. Осознав, что больше ее ничто не принуждает вести себя неправильно, Гермиона разрыдалась. И тут Гарри ее обнял, начав говорить о том, что обидевшие ее будут уничтожены. И с такой ненавистью мальчик это говорил, что плакать хотелось только сильнее — он хотел ее защитить!       Пришлось считать поверхностные образы, потому что иначе было трудно понять, что происходит. Великая Грейнджер, оказывается, была совсем одна против всех врагов! Ее никто не защищал! Тут уже и я призадумался, понимая, что в Хогвартсе девочка опять окажется в полной власти этого уэльсца, чего допускать нельзя, потому что это же Великая Грейнджер! А уэльсцев вообще хорошо бы всех уничтожить, жалко, что пока нельзя. Поэтому я прижал Гермиону к себе и тихо проговорил формулу взятия магглокровки под опеку волшебной семьей, неожиданно что-то ярко вспыхнуло, отчего поезд сильно дернулся. Достав из кармана артефакт, защищающий от внушения, некоторых зелий и подчинения, я осторожно надел его на Великую Грейнджер.       — Дарю тебе этот артефакт безвозмездно, дабы он защитил тебя, — проговорил я вполголоса, отчего девочка вздрогнула.       — Но Гарри! — воскликнула она, берясь за медальон, будто желая его снять. Грейнджер-то, конечно, великая, но почему-то не знала, что нельзя снять то, что на нее надел глава семьи. — Так нельзя! Я не могу это принять!       — Можешь, — улыбнулся я ей. — С артефактом тебя нельзя будет подчинить, он хоть немного, но защитит тебя.       — Защитит? — удивилась девочка. — Ты хочешь меня… защитить? — пораженно воскликнула Гермиона.       — Конечно, — кивнул я ей. — Ведь на свете нет ничего дороже тебя, — тут я немного покривил душой, потому что мама и сестренка все равно дороже, но Великая Грейнджер девочка, а девочкам нравятся такие слова.       — Спасибо… — прошептала она, почему-то снова приникая к моей мантии.       Через некоторое время наплакавшаяся Великая Грейнджер уснула. В дверь несколько раз кто-то пытался ломиться, даже, кажется, хотели заглянуть сквозь дверь, но для таких существуют иллюзии, нам их года два назад показывали — показывают спаривающихся взрослых, или друг с другом, или с кем-то еще… Ну я и привесил образ Малфоя шестого, это король английский, и козы. Меня же для заброски в Англию готовили, вот и получилось почти рефлекторно. Не знаю, что хотели увидеть те, кто пытался вломиться, но большую часть дороги было очень тихо.       Итак, чего я достиг? Принуждение с Великой Грейнджер снято, уэльсец этот белобородый власти над святой девочкой больше не имеет, что еще? Рыжих я не видел, не прибить бы, когда увижу. Суммарно получается, что окаменения были не тренировкой, а покушением на убийство, а учитывая, что хроники не скрывали и автора, и посредника, я что-то сделать смогу. Сейчас-то, когда СВБ больше нет, информация о детстве Поттера и Грейнджер вымарывается, будто бы власть имущие хотят поскорее забыть тех, кому обязаны жизнью. Папа говорил, что если бы темный Лорд не был бы побежден, то везде было бы так, как в Уэльсе.       Ехать нам еще долго, Великая Грейнджер за это время выспится, надо будет ее покормить. Именно на такой случай я взял с собой сухарей, чтобы не выбиваться из образа. Правда, рассчитывал я при этом на присутствие рыжика, Уизли знает, куда девшегося, кстати, но так получилось даже лучше. Почти все задачи оказались выполненными, а с рыжими уэльсцами надо будет потом разобраться, как и с Малфоем. Последнего предателя своего народа можно не убивать, а просто сделать так, чтобы не размножался, методы для этого есть. В отличие от СВБ и всяких там уэльсов с англичашками, на магию у нас ограничений и запретов нет. Шотландская республика должна жить любой ценой!       Проснулась Гермиона к вечеру, как спала, доверчиво положив голову на мои колени, так и проснулась. Я за это время и не шелохнулся, отчего затекло все. Но как тут шелохнешься, если сама Грейнджер спит. Ей же нужно отдохнуть перед тем, как отрывать тестикулы врагам дела Света, правильно? Вот девочка проснулась, потянулась, покраснела, а я, чтобы не смущать ее еще больше, достал черный сухарик из кармана, протянув ей.       — Покушай, после сна всегда кушать хочется, — произнес я. Кстати, это чистая правда, после сна иногда так жрать охота, что хоть вой.       — Гарри… Гарри… — прошептала Великая Грейнджер, сразу же принявшись меня опять обнимать.       Обнаружив, что спала на Гарри, Гермиона сильно смутилась. Но вот то, что произошло потом, было просто непредставимо. Достав из кармана завернутый в чистый носовой платок небольшой черный сухарик — в пол ладони величиной, Гарри хотел отдать его девочке, отчего Гермиона чуть не расплакалась: Поттер заботился о ней, абсолютно точно отдавая последнее, что у него было. Ни на минуту не пожалев, даже не поделиться — а просто отдать… Этот жест для девочки значил очень много, хотя она и не знала, что такое — настоящий голод.

***

      Выйдя из поезда, мы двинулись к каретам, при этом я страховал Гермиону ото всех, как нас учили классе в шестом, кажется, то есть — универсальный щит и свое собственное тело. Она — Великая Грейнджер, святыня для любого грейнджериста, поэтому должна жить любой ценой. Надо будет — я подниму кладбище, хотя это очень сложно, потому что практикум по некромантии был коротким. Инструктора умертвие сожрало на наших глазах, потому и оказался коротким практикум…       Гермиона чувствовала себя неуверенно — ей было страшно. Больше всего она боялась возвращения того ощущения, что заставляло ее поступать даже против собственной воли, поэтому девочка жалась к Гарри — он вдруг начал казаться таким надежным, несмотря на истощение, но мальчик как будто изменился: в его взгляде появилась твердость, в движениях уверенность, а это желание заботиться о ней…       Великая Грейнджер отчего-то не держала меня на расстоянии, а будто желала прикасаться ко мне, что было необычно. Впрочем, я никогда и ни за что не обижу свою святыню, самого великого человека за всю историю Мира Магии. Многие из нас вообще на свете живут, потому что Грейнджер с Поттером остановили подлого врага! Как жаль, что теперь это пытаются забыть… Но я никогда не забуду того, чему меня научил отец, никогда!       Карета остановилась, я выскочил, осматриваясь в поисках опасности, но никого опасного не увидел, поэтому подал руку соратнице, помогая выйти, чего она, кажется, совсем не ожидала. Мы двинулись внутрь знакомой до последнего камешка школы. Выглядела она, правда, дряхлее, чем в мои времена, видимо, это потому, что Великая Грейнджер еще не реставрировала школу, а Дамблдор, как мы уже установили — матерый уэльсец, о детях заботиться не умеет.       Как ни странно, но за столом рыжиков тоже не было, вот это уже было очень странным, просто запредельно, честно говоря. Если рыжики не здесь, а Уизли знает, где, то они наверняка готовят какую-то опасную для Великой Грейнджер пакость, поэтому я сосредоточился, готовый встать на ее защиту в любой момент. Но к счастью, защищать пока не нужно было. Быстро осмотрев стол, ничего необычного не увидел, среди настав… то есть, профессоров, выделялся какой-то павлин расфуфыренный, на корм для троллей похожий. И тут я замер, не в силах оторвать взгляд от… Сверля меня глазами, обнаружился Северус Снейп! Великий разведчик! Оторвать взгляд от иконы всех разведчиков было очень сложно, но я справился, конечно, ведь нас этому учили. Но Грейнджер! Сам Снейп! Тут я понял, что все будет хорошо.       Увидев этого мальчишку, Северус опять с тоской подумал об уроках с тем, кто лицом напоминает ему проклятого Поттера. Но тут случилось что-то странное — сидевший рядом с невыразимой заучкой, будто защищавший ее ото всех, Поттер смотрел на зельевара с восхищением. Мальчишка на этот раз выглядел каким-то слишком некормленым — почти скелетом, обтянутым кожей, что не могло не привлечь внимания, но вот восхищение… Зельевар попытался проникнуть в память мальчишки, что ему почти удалось, но тут Поттер разорвал зрительный контакт. Удалось только заметить картинку: у школы, на месте Визжащей Хижины — черный памятник мужчины со щитом в одной руке и палочкой в другой, причем памятник держал их так, как будто палочка лежала на щите. Однако самым пугающим в картине было лицо, которому скульптор придал суровые черты… Вот только узнаваемым оно все равно осталось. Это видение отключило мистера Снейпа от восприятия внешней среды на весь вечер.       Распределение прошло интересно. Школьник подходил к табурету, просто садился, и Шляпа выкрикивала факультет. То есть без физического воздействия, чтобы отметить склонность, да и все были полностью одетыми. Это было так странно, что зрелище меня полностью увлекло. Правда, отметив какие-то странные чары на Шляпе, уходившие в сторону уэльсца, я решил их оборвать и посмотреть, что будет. Палочка была в рукаве, поэтому моего движения никто и не заметил.       — Лавгуд, Луна, — объявила декан нашего факультета. Выглядела она очень древней, будто бы оставленной работать из жалости, но вот выражение лица у нее было, как у наставника психологической устойчивости, которого всегда пугались пятилетки — до рева. Потом-то мы уже ко всему привыкали…       — Хаффлпафф! — объявила Шляпа, и девочка медленно пошла в сторону своего нового факультета, при этом ей точно было плохо, так плохо на душе, что хотелось обнять, чтобы уберечь от утилизации, чем ее новый факультет и занялся.       — Уизли, Джинневра! — а вот и рыжики… Если мне не изменяет память, именно эта рыжая была проводником воли артефакта, управлявшего василиском. Только в учебнике было написано, что змей был тренировкой Поттера, что, как мы уже выяснили, в большей степени ложь.       — Слизерин! — закричал распределяющий артефакт, судя по всему, нарушив какие-то очень серьезные планы. Потому что белобородый уэльсец приподнялся со своего места, а рыжая устроила истерику и попыталась неумело проклясть Шляпу, поэтому девочку связали и принудительно посадили за стол Темных. Получается, чары, которые я оборвал, управляли артефактом, не позволяя ему читать истинное положение вещей. Уэльсцы снова показали свой звериный оскал, не жалея никого — ни взрослых, ни детей.