Когда у нас получится снова

      Хватает ее за волосы и знает, что чертовски больно оттягивает их у корней. Стоны девушки становятся хриплыми. Чувствует, как она сжимается вокруг него и начинает дрожать. Уже на грани.              — Никто. Никогда, — шипит Драко ей на ухо. — Поняла, Грейнджер?              — Мгмх, — уверен, что сейчас бы она согласилась на все. Предаться свободному падению вниз со скалы или остаться с ним навсегда — две грани одного и того же выбора.              — Ни с кем тебе не будет так хорошо. Поняла? — Гермиона бешено кивает и сильнее выгибается. Он почти слышит, как хрустят ее позвонки.              — Д-драко…              — С другими тебе будет ебано. Очень ебано. И тебе не хватит жизни, чтобы найти кого-то похожего на меня.              Чувствует себя чертовой Трелони. Знает, что прав, потому что он тоже. Тоже готов потратить жизнь, чтобы найти кого-то похожего на нее.              Хотя почти уверен, что таких, как она, больше нет.              Они подобны параллелям, которые не должны были пересечься ни в одной из вселенных. И их встреча в этой схожа с большим взрывом. Взрывом, который в конечном итоге снесет все адским огнем на своем пути.              Ему кажется, что иногда он сам находится на грани. На грани неверно принятых решений, вполне реального будущего и ужаса, что, словно тень, наступает ему на пятки и обдает затхлым дыханием затылок.              Грейнджер громко стонет и совсем немного поворачивает голову. Но этого мгновения хватает, чтобы встретиться с ее расфокусированным взглядом и проскользить по веснушкам на лице. Ему нравится их считать.              — Боже, я… я… — лепечет она и резко зажмуривается. Дыхание становится прерывистым, а издаваемые ею звуки начинают походить на скулеж.              — Давай, кончай, — его толчки становятся резкими, хаотичными, и в следующий миг Грейнджер кричит и стискивает простынь. Пульсирует вокруг него, крепко сжимается, от чего ему становится трудно продолжать двигаться. Но именно это и подталкивает к обрыву.              Достает и изливается ей на бедро, пока она обессиленно падает на матрас и смотрит в одну точку.              И тут Драко понимает: Грейнджер никогда не тянулась к нему после подобного траха. Никогда не жалась, не ластилась, не искала последующих поцелуев или объятий.              Раз. Два. Три.              Еще два счета, и…              Девушка поднимается и начинает собирать одежду. На секунду она замирает и тяжело выдыхает, словно решая что-то для себя.              — Гарри думает, что ты Пожиратель смерти, — выпаливает Гермиона, и Малфой задерживает дыхание, словно если он сделает хотя бы один чертов вдох — раскроет себя.              Через силу, прибегая к неимоверной выдержке, заставляет свои губы растянуться в ледяной ухмылке.              — И подослал тебя, чтобы ты раздвинула ноги и выпытала все тайны? — нарочито спокойно интересуется парень.              — Да, и, видимо, наложил на тебя Империус, — резко говорит Грейнджер и поворачивается к нему корпусом, — потому что все это начал ты.              Выделяет последнее слово, и оно ощущается, как сквозное ранение в живот.              Малфой резко втягивает воздух и запрокидывает голову. Потому что она права. Он подвел под плаху себя сам.              Смотрит на девушку и не может вспомнить момент, когда свернул не туда. Предполагает, что возможно все покатилось куда-то в бездну еще в Хогвартс-экспрессе, когда она налетела на него, а потом, пробормотав быстрые извинения, поспешила прочь, оставляя за собой блядский шлейф шоколада.              Тогда Малфой вспомнил, что ненавидит шоколад. Или должен его ненавидеть. Как и ее.              Повторяя, словно мантру с восходом солнца и последними багряными лучами заката.              Драко начал ее замечать и ненавидел себя за это. Темная метка фантомно обжигала его предплечье, будто напоминая, на кого он смотрит. Кого рассматривает. Но эта боль не была отрезвляющей. Наоборот — порочной. Она подталкивала его вперед. Словно дьявол, сидящий на плече и нашептывающий потаенные желания. Желания, которые рано или поздно его убьют.              И глагол «убьют» — не красивая метафора. «Убьют» — зелёная вспышка, летящая прямо в грудную клетку. Выкрикнутое круцио, заставляющее кости ломаться, а потом срастаться вновь.              А потом парень и сам не понял, когда начал следовать за Грейнджер по пятам. Словно та наложила Непростительное, приказав стать ее тенью.              Желание.              Нужда.              Одержимость.              В один момент его перестали интересовать все: кто сворачивал шеи, когда он проходил по коридору; кто облизывал взглядом и был готов упасть на колени прямо посреди учебного кабинета.              Сходит с ума — и никак иначе.              Но когда их губы впервые столкнулись друг с другом, он пропал. Извращенная точка невозврата. Такая грязная, мерзкая. Почти сжимающая до боли горло, перекрывающая потоки кислорода, замораживающая кровь.              Грейнджер — блядская сука, и теперь Малфой в этом был убежден. Готов был заорать прямо в ее лицо: “Какого хуя ты ответила на этот ебанный поцелуй!”. Но молчал, продолжая сминать ее губы, которые казалось были насквозь пропитаны ужасным шоколадом, и тихо стонать. Теперь он знает, когда в тебя вдыхают жизнь.              Малфой усмехается и возвращает свое внимание к ней. Зачесывает чуть отросшую челку и слегка наклоняет голову. Смотрит пронзительно, в самую душу. Напускное.              — Передай своему драгоценному Поттеру, чтобы внимательнее следил за своей подружкой, а не за мной, — ухмыляется, чувствует, как сильно напряжены челюсти.              — Какой же ты ублюдок, Малфой, — цедит она и резко разворачивается, намеревается уйти, потому что даже для нее это слишком.              Слишком — он хочет засмеяться. Так заливисто и отчаянно. Все, что они делают, — слишком. Слишком много трахаются, слишком часто видятся, слишком сходят с ума, слишком цепляются друг за друга.              — Мы оба знаем, что ты так не думаешь, — говорит он спокойно, — тебя бы тогда здесь не было.              — Знать и что-то предпринимать — разные вещи, Драко, — оборачивается и шепчет. Шепот обжигает, оставляет невидимые глазам волдыри по всему телу, которые, лопнув, станут шрамами. Шрамами, что по прошествии множества лет так и не исчезнут.              Но Малфой видит в ней что-то еще. Что-то такое, что не заметил бы в жизни, не смотри он каждый день в зеркало.              Усталость. Обреченность.              Она понимает. Но не может ничего с этим сделать.              Я тоже, Грейнджер. Я тоже.              На секунду борется с желанием задрать рукав и обнажить предплечье. Ткнуть ей Меткой прямо в лицо. Чтобы она действительно осознала происходящее. Кто он такой. И какое будущее ему предначертано.              Что наступит момент, и они встретятся на поле боя, направляя друг на друга палочки. И тогда игра повысит ставки.              — Ладно, — отзывается Малфой и отступает. На деле делает шаг назад, но внутри него что-то крошится, падая прямо к ногам.

____________________

      — Куда ты постоянно пропадаешь? — спрашивает Джинни, присоединяясь к ней за обедом.              Гермиона безразлично — как она надеется — пожимает плечами и продолжает скользить взглядом по строчкам учебника.              — Джин, мы в школе, а в школе учатся, — Грейнджер улыбается и смотрит на девушку. Не понимает, откуда взялся интерес к ее жизни. Потому что это никого не волновало. Почти никого.              Она неосознанно сжимает бедра.              — Да, но тебя почти никогда нет в библиотеке, и я подумала…— Уизли хмурится и настороженно наблюдает за ее реакцией. Словно пытается словить на лжи. Проанализировать. Понять.              Гермиона тяжело вздыхает и захлопывает книжку намного громче, чем планировала. Кончик языка горит, подталкивая ее к грубости, к чему-то едкому, токсичному. Чему-то такому, что было бы в его стиле.              — Не обижайся, но… — тянет Грейнджер, смотря рыжей прямо в глаза. — Но займись своей жизнью. Не моей.              И девушка выдыхает, когда видит, как округляются глаза Джинни, как она резко втягивает воздух. Смотрит неверяще. Словно та сказала что-то непозволительное. Ей непозволительное.              Выходит из Большого Зала и чувствует, как небольшой, совсем маленький, камешек падает с ее плеч. Освобождая. Принося желанную, почти такую необходимую легкость.              Улыбается. Впервые за долгое время искренне. Потому что пришло время признаться. В такой неприятной, больной, даже грязной правде. Гермиона Грейнджер устала. Сломалась. Едва походит на прежнюю себя с вечно горящими глазами и потоком нескончаемой энергии.              Краем глаза замечает в коридоре Гарри и Рона, которые тихо о чем-то перешептываются. Она больше не в игре? К черту.              Поттер сейчас — она готова поклясться — в очередной раз говорит о Малфое. О том, что он Пожиратель Смерти, как и отец. Что он что-то замышляет.              Она больше не может — не хочет — это слушать.              — Миона! — кричит Рон на весь коридор, махая рукой. — Иди к нам!              Еле сдерживается, чтобы не закатить глаза. Натягивает дежурную улыбку и подходит к ним. Гарри, заслонив обзор спиной, разложил на подоконнике Карту Мародеров и водит пальцем по точке “Драко Малфой”.              — Он уже слишком долго на седьмом этаже, — говорит Поттер напряженно.              — Я говорю, Гарри, что это ничего не значит, — начинает Уизли, смотря на девушку, словно пытается найти в ней поддержку. — Может, он там кого-то ждет. Типа Паркинсон.              Гермиона резко замирает. У нее перехватывает дыхание.              — П-паркинсон? — повторяет она. Знает, что выглядит по меньшей мере очевидно и глупо. Но они ни о чем не догадаются. У них нет причин для подозрений.              — Ну, да, — хмуро отвечает Рон, а затем, что-то осознав, добавляет более бодро. — Мы вчера видели их в подземельях на карте. Они о чем-то долго говорили, или не говорили… — его голос меняется, а на скулах появляется едва заметный румянец. — Я к тому, что может вчера… может, они решили повторить вчерашнее, и сейчас Малфой снова ее ждет, ну… чтобы… вы поняли.              Девушка чувствует стук своего сердца. Как оно грохочет в груди, бьется о кости, ломает грудную клетку. Ее обдает морозным воздухом. Будто где-то поблизости летает дементор, намереваясь высосать из нее всю душу. Или то, что от нее осталось.              Слышит, как что-то звонко падает, разбиваясь, и разносится эхом по коридору. Смотрит под ноги и ничего. Сердце?              Рон подозрительно долго на нее смотрит, как и Гарри, который, наконец, поднял свой взгляд с этой проклятой карты.              — Гермиона, ты побледнела, — говорит Поттер и прикладывает ладонь к ее лбу. — Тебе плохо?              Девушка качает головой в неопределенном жесте. Не соглашается, не отрицает. Просто кивает.              — Не очень, да, — вторит она. — Я, наверно, пойду прилягу.              Она несется по коридору, пролетает мимо общежития, и сейчас ей плевать, что в этот момент, скорее всего, Гарри наблюдает за ее именем, которое резво перемещается по карте.              Произносит пароль, и дверь появляется сразу же. Резная, высокая. Дверь, ведущая к чему-то запретному. Плохому. Прекрасному. И именно в этот момент Гермиона задается вопросом, как она здесь оказалась. Оказалась перед вратами в Ад.              Страстно желает обвинить в этом Гарри, который помешался на Малфое, и ее взгляд — совершенно неосознанно — начал следовать за ним. Или Рона, который предпочел Лаванду их дружбе. Или Джинни, которая нырнула с головой в свои чувства к Поттеру, не замечая ничего вокруг.              Пока они не нуждаются в Гермионе Грейнджер, не вспоминают о ней.              Это осознание окатило подобно ледяному ушату воды.              Поэтому, когда Малфой, тяжело дыша, словно загнанный в ловушку зверь, в одно из ночных дежурств схватил ее запястье и прижал к стене, она не противилась. Не вырывалась. И никогда не сознается, что первая подалась вперед.              Тогда девушка успокаивала себя, что это ничего не значит. Что это маленький акт протеста, маленькая месть друзьям, которые забыли о ней. Но текли дни, а Малфой не выходил у нее из головы, и она сама начала искать с ним встречи. Сама провоцировала. Сама сходила с ума.              И когда он впервые срывал с нее одежду, больно впиваясь зубами в изгиб плеча, Грейнджер поняла, что, возможно, когда придет время все закончить, она будет не в состоянии это сделать. Потому что только он вдыхал в нее жизнь.              — Грейнджер? — он звучит удивленно.              Свет в помещении приглушен, от чего Гермионе приходится напрячь зрение, чтобы рассмотреть его. Он хмурится, скользит по ней взглядом, будто проверяет, все ли хорошо.              — Ждал кого-то другого? — ее голос пропитан ядом, издевкой. И сейчас девушка собой гордится.              — Что ты несешь? — Малфой делает к ней шаг, но та резво отступает. Не дает приблизиться. Знает, чем тогда это закончится. Сорванной одеждой и засосами по всему телу.              — Я задала вопрос. Ждал кого-то другого? Или помочь с вариантами? — Гермиона прищуривается и поджимает губы. — Паркинсон, например. Или младшая Гринграсс, с которой вы сегодня очень мило беседовали перед Зельями.              Драко запрокидывает голову и громко смеется. Его смех подобен Ступефаю. Грейнджер распахивает глаза и замирает. За минувшие полгода она никогда не слышала его искренний, заливистый смех. Что, черт возьми, с ней не так?              — Маленький львенок ревнует? — тянет он, вновь возвращая свой взгляд к девушке.              — Черта с два, — фыркает Гермиона, стойко выдерживая зрительный контакт. — Просто интересно, кого ты еще трахаешь.              — Только тебя, — Малфой безразлично пожимает плечами.              — Если бы Слизнорт не пришел на пару минут раньше, она бы встала перед тобой на колени прямо посреди класса.              — Возможно, — соглашается слизеринец. — Но малышка Астория никогда не сравнится с тобой. Потому что ты вне всякой конкуренции.              И Гермиона замирает. Знает, это неправильно, что его слова так на нее влияют. Но ничего не может с этим поделать. Это что-то намного глубже. Где-то на подсознательном уровне. На уровне инстинктов, заложенных с молоком матери.              Она впечатывается в его губы яростным поцелуем. Кусает, моментально зализывая, а в следующий момент вновь причиняет боль. Надеется, отрезвляющую. Но никто в себя не приходит. Подобно наркотику, с которого, ты никогда не слезешь. Потому что он сильнее тебя. Потому что он и есть ты. Уже в твоей ДНК.              Почему то, что ощущается настолько правильно, в итоге разорвет тебя в клочья?              Он толкает ее на диван, стоящий в углу помещения, и распахивает блузу — пуговицы рассыпаются по полу. Ладони скользят по впалому животу, стягивают лямки бюстгальтера с плеч, отбрасывая его куда-то в сторону. Пальцы сжимают соски, слегка выкручивая их, и Гермиона стонет, запрокидывая голову.              — Черт, Грейнджер, — шипит Драко, освобождая девушку от нижнего белья.              Первый толчок, и оба летят. Если остаться с ним навсегда — значит предаться свободному падению, она в этот же момент готова спрыгнуть с самой высокой скалы.              Гермиона кончает бурно: сжимается вокруг него и чувствует, как его пальцы продолжают рисовать круги на клиторе. Он изливается ей на бедро и размазывает вязкую жидкость по коже, словно хочет пометить. Оставить свой след.              — Подай палочку, — просит она, но Драко взмахом руки очищает ее и через секунду устраивается рядом. Девушка хмурится.              — Что ты…              — Тш-ш-ш, Грейнджер, дай мне минуту, — говорит парень, обнимая ее за плечи, притягивая к себе на грудь.              Она вдыхает запах его кожи и блаженно прикрывает глаза. Веки приятно тяжелеют. Все, что копилось в ней до этого момента, исчезает. Страх. Сомнения. Неуверенность. И сейчас девушка ненавидит себя, что уходила каждый чертов раз. Что намеренно лишала себя тепла его тела и этого поцелуя в макушку.              Думала, что так сможет держать его на расстоянии? Получите и распишитесь.              Обвивает его талию и зарывается носом в шею. Позволяет себе маленькую слабость. Считает, что заслужила. Заслужила хотя бы несколько украденных мгновений почувствовать себя на своем месте.              И почему-то сейчас так хочется заплакать. Навзрыд. Оставляя мокрые дорожки на его коже.              Гермиона не знает, почему ей кажется, что это конец. Обычно так пахнут плохие финалы. Потом, спермой, просящимися наружу слезами и прощальными объятиями. Плохие финалы пахнут им.              — Все же будет хорошо? — спрашивает, не зная, что именно, Гермиона, и уверена, что звучит по-детски глупо. Голос дрожит. Ломается. Но она ничего не может с собой поделать.              — Конечно, Грейнджер, — откликается он, оставляя поцелуй на ее макушке.              Через две недели Драко Малфой направит свою палочку на Альбуса Дамблдора.