Ведьма

      Это пиздец, а иначе и не описать.       Пиздец, который сначала казался не таким пиздецовым. Ну спалил тебя ребёнок за поцелуем с девушкой. Кира тоже Наташку за более интересным занятием палила, пусть и с мужиками.       Только Олежа, вероятно, не отойдя от шока, всю игру к ним не подходил, только косился подозрительно, будто они поцелуются снова, уже на всеобщее обозрение, а потом и вовсе убежал первый домой. Медведева ещё тогда что-то неладное заподозрила, но надо было Лизу проводить.       Всё же мальчик проще остальных принял ведьму, а значит и волноваться смысла не было.       Кира думала, что это хоть как-то поможет сгладить ситуацию и отчаянно отказывалась признавать, что Олежа чем-то схож с ней в воспитании. Хотя факт на лицо – родители о нём особо не пекутся.       Медведева поняла, что настал пиздец, когда через два дня в магазине ощутила на себе враждебные взгляды и невидимый крестик, которая незнакомая, но явно набожная бабуля оставила за её спиной тремя пальцами, как учили в детстве. Не её, правда. Она наверняка была прилежной пионеркой и, может, даже любила физику.       Кира старалась отогнать панику тупыми мыслями, пока стояла в очереди в магазине, но, выйдя тут же с раздражением выдохнула. Чуйка подсказывала, что деревня прознала о Лизе и, конечно, с помощью кого-то из ребят, ведь к старому домишке бегали лишь они. Подозрения пали не только на впечатлительного Егора и напуганного Славика, но и, конечно, на Олега, который мог рассказать не о самой ведьме, а начать как раз с поцелуя.       Ну да, это его дед, наверное, называл бы пидорством и... пиздецом.       Наверняка слухи расползлись в тот же день, но мозги во время влюбленности или её подобия отказывались работать должным образом, а глаз замыливался и видел во всём только одного человека, а не ворох проблем далёкой деревушки. Да и какое отношение Кира имела к этим проблемам? Её Лиза стала целовать чаще и обнимала увереннее!       Вот и деревенские так считали, не рассказывая ей ничего ни о ведьмах, ни о проклятиях, а теперь за спиной шушукались. – Олег, – грозно начинает она, когда видит играющего вместе с Юлей мальчишку.       По реке носятся и пытаются кого-то поймать, а когда слышат Кирин голос, то реагируют совсем по-разному: Олежа вздрагивает и смотрит на приближающуюся девушку, как на исполнителя его смертного приговора, а Юля просто радуется. Кира вот опять пропала на несколько дней, потому что в огороде больше забот – бабушка решила урожай пораньше собрать, пока внучка с ними живёт. После этих забот ей срочно нужны были долгие объятия на лесной поляне. Какие дети?       Хотя, конечно, бабушка считала, что Кира уходила к компании, а Медведевой уже и не надо было поддерживать эту историю самостоятельно. – Кира, здоров! – машет ей рукой Чикина, не замечая, как друг за её плечо прячется.       Медведева на секунду замирает, а потом черты её лица смягчаются. Ещё бы ей на ребёнка злится за то, что он мог сделать не специально даже. Она привязывает к шлёвке на шортах пакет со свежим, уже покусанным ей сбоку хлебом и чаем, который всегда просила покупать бабушка, и соскальзывает по влажной траве к реке. – Привет, – Олег опускает взгляд и ногой переворачивает камень средних размеров.       Стыдится и явно боится, а Кира всё больше уверена в том, что ей надо засунуть своё недовольство подальше. Медитативности у Лизы набралась, да и понимает, что орами ситуацию не исправить. – Привет, – выдыхает Медведева и поджимает губы в улыбке, – Чё как? Родители много себе навыдумывали? – пытается она как можно мягче, не злобно.       Олежа нехотя, но активно кивает, а Юля глазами бегает от друга к Кире. – Так это ты рассказывал!? – удивляется она и даже злится, – Она же теперь больше не придёт! – Я не специально, – возмутился Олег, но его даже не услышали. – Зачем ты вообще придумал, что они целовались? Или это твой дед? – наступает Юля, а Олег явно уже над ответом думает.       Только он простой – Олежа нихрена не придумал. – Мы правда целовались, – подаёт голос Кира, отодвигая девочку в сторону. – Чего? – Того.       По округлившимся Юлиным глазам понятно, что она этого вообще никак не ожидала. Видимо, ребёнку проще поверить в ведьм, чем в поцелуй между двумя девушками. Она озадаченно смотрит то на надувшего щёки и снова обиженного Олега, то на Киру, которая только тяжело вздыхает, пряча ладони в карман. – Она мне нравится, – пытается объясниться Медведева, – Мы больше, чем друзья. – А как вы... – медленно начинает Юля, постепенно осознавая слова Киры. – Никак, – наигранно пофигистично и сухо перебивает та, – Я уеду, а ей уже все уши прожужжали, что она должна родить ребёнка. – И зачем вы тогда это делаете? – Олежа смотрит исподлобья и бухтит себе под нос.       Кира ненадолго задумывается. Где-то в глубине души она понимала и раньше, что интерес и любопытство – просто отговорка, но по-другому обосновать этот омут, в который они прыгнули с головой, не могла. Это же вообще подростковая тема – встречаться пару недель, а потом трагично расходиться и страдать полгода. Только у них с Лизой даже этот план не удавался: они знают, что разойдутся, нет иллюзий, ничего, только здесь и сейчас. Не будет трагизма, потому что обе готовы. Не будет клятв в вечной любви, потому что им бы лучше потерять интерес друг к другу до конца лета. – От скуки, – снова сухо, по-взрослому, пожимая плечами и быстро переводя тему в другое русло, – Где остальные?       Ребята переглядываются между собой, тупят, но Кира терпеливо ждёт, продолжат они предыдущий разговор или всё же поведутся. – Егору запретили гулять с тобой. Саша отпроситься пытается, – начинает Олежа. – Славе, наверное, бабушка не разрешает, – Юля невнятно кивает в сторону улицы.       Повелись. – Мне жаль, – выдыхает Кира, нерешительно подходя ближе. – Да ладно, в школе увидимся, – отмахивается Юля, не спеша выходя к берегу, – Мелкий-то в первый класс идёт. У нас в деревне таких всё меньше. – Всё так плохо? – удивляется Медведева, садясь на берег и запуская руку в пакет. – Ага, люди уезжают. Вот Полина уехала, Женя вообще неожиданно, хотя ещё год должна была, – Юля присаживается рядом, выжимая мокрые штанины.       Кира отрывает от хлеба ещё два кусочка и тянет один девочке, а второй стоящему ещё в воде Олеже. Чикина с радостью принимает уже остывшее угощение, а мальчик мнётся, что-то бубнит на выдохе и тоже забирает кусочек, сразу отправляя его в рот.       Надо бы его донести до дома, а то бабушке останется только нижняя корка. Отнести быстрее, потому что запах выпечки почему-то различается даже на улице лучше пыли или сухой травы. Тренер прибьёт Киру в первый же день тренировок, потому что о спортивном питании и речи не идёт у бабушки – только пирожки и белый хлеб. – Юля! Олег! – Сашин голос раздаётся вдоль реки, с другого берега.       Кира фокусирует на нём взгляд, наблюдает, как он, подвернув треники, прыгает в воду и переходит на их сторону по мели. Видно, что спешит и Киру не сразу замечает, а когда замечает, то замирает на месте с сомнением осматривая компанию. – Да чё ты? Нормально всё, – показушно-весело говорит ему Олег с набитым хлебом ртом. – Ага, кто бы говорил, – хохочет Юля, а потом машет Саше рукой, – Серьёзно? Ты чё там встал?       Мальчик оглядывается, будто прямо за его спиной может стоять встревоженная мать. Женщина, которую Кира видела раньше лишь мельком и запомнила только её светлые, как у сыновей, волосы. За спиной мальчика её, конечно, не оказывается, поэтому он становится спокойнее и медленно подходит к ребятам. – Будешь хлеб? – скрипя сердцем интересуется Кира, понимая, что а пакете уже меньше половины булки. – Я дома поел, – Саша садится напротив Олега и обменивается с ним взглядами и кивками, – А... что с Лизой? – нерешительно интересуется спустя несколько секунд. – Да как обычно, – отвечает Кира нехотя. – Тебе бабушка ничего не говорила? – Мне? Нет, – усмехается Медведева, а в душе радуется, что бабушка её в последнее время никуда не ходит.       Лучше самой рассказать обо всём, вынужденный каминг-аут, но чтобы из собственных слов и с правильным ощущением. Если так подумать, на пол Лизы будут смотреть в последнюю очередь – больше старушку напугает её причастность к ведьмам.       А с дедушкой, наверное, будет наоборот. Он в Ведьм не сильно верил – это понимала Кира, разговаривая с Николаем всё больше и чаще слыша его добрые насмешки над глупостями деревенских. Но будет ли что-то за сам факт, что Лиза – девушка, и не первая для Медведевой. – А вас тоже с трудом родители пустили гулять? – спрашивает девушка у Юли и Олежи. – У меня дед с бабушкой запили опять, – вдруг начинает мальчик, игнорируя подбадривающие хлопки подруги по плечу, – Матери не до меня сейчас, так что я ухожу, когда хочу.       Выглядит он спокойно, рассказывает про семью, как о чём-то будничном и Юлина поддержка из-за этого кажется нелепым, а вот Сашин неотрывный взгляд – прям в тему. – Соседка, кстати, матери на мозги капает. Типа Лиза зачем-то прокляла нас. Я сначала поверил, а потом понял, что тупость какая-то. Просто смысла нет, – Олег хмыкает и закидывает в рот последний кусок хлеба, – Так что могу хоть на нашем необитаемом острове ночевать.       Кира прыснула в кулак, но по лицу мальчика поняла, что он неожиданно нашёл для себя новое развлечение. Хотя сейчас казалось, будто он хотел внимания. Внимания именно матери, и поэтому... – Саш, хочешь со мной сбежать из дома и стать пиратом? Как Лиза рассказала! – с искренним восхищением мальчик подхватил своё желание и уставился на друга горящими глазами.       Юля тут же возмутилась: – Я хочу! – Ты же девочка. Нет девочек-пираток. – Есть, я по телику видела, – хмурит брови Чикина.       Кира уже открывает рот, чтобы хоть как-то помешать ребятам мёрзнуть на улице этой ночью и создавать ещё больше проблем, но её перебивает Саша: – Я не буду в это играть. У меня не только мама будет волноваться, но и Егорка. – Ну и зануда, – закатывает глаза Олег. – Я хочу быть пираткой! – продолжает возмущаться Юля. – Ну и будь! – Так, тихо, – строго останавливает ссору Кира, поднимаясь с камней, — Если вы пропадёте, то родителей вовсе паранойя хватит. – Мы не обязаны тебя выгораживать, – Юля кривит губы и отворачивается, обидевшись уже на всех.       Киру это отчасти задевает своей правдивостью. Лизу и себя она пыталась выгородить, а о детях беспокоилась лишь во вторую очередь, и слова Чикиной прямо в цель попали. – А я тут причём? Просто всем гулять запретят, – холодно и резко начинает Кира, и тут же ругает себя за это и отводит взгляд неловко, – То есть... – тише намного и спокойнее, – В деревне и так паника, уже не пускают гулять Славу с Егором, Сашу с трудом отпустили. Я бы хотела с вами побыть, пока не уеду, – мягко объясняет она, подсаживаясь ближе к Чикиной.       Та только вздыхает и кивает, бросая печальный взгляд на не менее расстроившегося Олега. Юля мнётся, губы поджимает, явно желая что-то сказать, но сомневается. И выглядит напугано. Медведева на подобное реагировать не умеет, а потом просто старается игнорировать, бегая глазами по мальчикам, которые обсуждают во что можно поиграть тогда и, желательно, не до позднего вечера.       Кира всё больше прислушивалась к ним, и Юля скоро перестала переживать и смотреть искоса, почти заговорщицки. Успокоилась и тоже вклинилась в обсуждение. И почти идиллия с остывшей половинкой хлеба и начинающим заходить солнцем. Кира и не заметила, как быстро идёт время и как долго они сидят на береге реки, разделяющей деревню.       Кира уже собиралась уходить, чтобы всё же донести покупки до бабушки, но её остановил громкий писклявый голос, срывающийся от злобы: – Юля! Ты совсем страх потеряла!       По гравийке к ним шла женщина в старом домашнем халате в цветочек и розовых тапочках. Возраст и не скажешь прямо, но на Юлину бабушку, которую Кира видела единожды, та походила лишь отдалённо.       Мама, наверное. – Тебе бабушка что говорила? Ты почему не слушаешься никогда, – визжит она, будто её периодически кто-то хлещет по спине.       Идёт уверенно до того момента, как Кира встанет на ноги и обернётся к ней. Увидев её, женщина замирает на месте и по лицу видно, что почти готова перекреститься или Медведеву перекрестить.       Всё настолько серьёзно? – удивляется она, обернувшись на девочку, которая быстро зашла за спину Киры. Как-то даже по-детски надеяться, что мать её не заметит. – Юля, быстро домой! – не таким противным голосом, не так громко и визгливо. – Не пойду! – возражает Чикина, выглядывая из-за Медведевой. – Не пойдёшь, я дядю Володю позову, он тебя... – Не пойду! – повторяет уже не так уверенно, больше отчаянно. – Я с тобой нянчиться не собираюсь! – снова повышает голос, и Кира боится что сейчас опять завизжит, но вместо этого её гнев сменяется холодом, пугающим ещё больше, – Не вернёшься, сама знаешь, что будет! – и, продолжая отыгрывать отстранённость, она разворачивается и просто уходит.       Перед этим, конечно, смерив Медведеву недовольным и возмущённым взглядом, и только стоило ей не менее недовольно зыркнуть на неё, как женщина в ту же секунду вжала голову в плечи и быстро засеменила по дороге в другую сторону.       Скоро вовсе пропала из поля зрения и только тогда Кира обратилась к девочке: – Мать? – Ага, – кивнула Юля, пнув камень. – А что случилось? Что-то сделала тебе? – Не-а, – жмёт плечами и смотрит на мальчиков, которые неловко переглядываются, – У нас у пылесоса шнур далеко вытягивается. Бабушка часто с ним за мной носится и бьёт. Вот сегодня опять, когда я сказала, что гулять всё равно пойду. Вот я убежала, а мама всегда на бабушкиной стороне, – и показывает Медведевой несколько тонких, всё ещё красных следов от шнура.       Где-то удары приходилось настолько болезненными, что они почти кровоточили.       Ну всё, как обычно, – чуть не вырвалось изо рта. – Жесть, конечно, – Кира почесала затылок, посмотрев на место, где ещё пять минут назад стояла женщина. – Бля, если она реально позовёт Владимира Ивановича... – она тяжело вздыхает, сгорбившись. – Этот дядя Володя? – уточняет Кира и, получив подтверждение, спрашивает: – А он что сделает? – Да просто пугает меня. Ну и бил пару раз тоже. – Мать ему разрешает? – вопрос с интонацией, в которой обычно говорят психологи. Вопрос без вопроса, который всегда требует только подтверждения. – Если бы не разрешала – не бил бы…       Кира ещё раз бросает взгляд на дорогу, а потом снова на компанию. Настроение разом у всех пропало, так что о ночных побегах из дома вряд ли кто-то думал. Даже Юля будто бы морально готовилась к тому, чтобы вернуться домой и получить прямо по лбу шнуром от пылесоса.       Медведева полностью разворачиваются к ней и наклоняется, чтобы глаза были на одном уровне. – Давай я тебя провожу? – предлагает она. – Ты чего? Там же вообще... что будет... – теряется Юля, сделав шаг назад. – В том-то и дело, что ничего. Так, немного криков, – Кира ухмыляется, взмахивая ладонью и будто получая удовольствие от собственных мыслей, – Меня, кажется, вся деревня боится.       Саша закатил глаза, Олежа хохотнул, а Юля на секунду впала в прострацию, сопоставляя её слова с реальностью. – Точно! – девочка подняла горящие глаза на Киру, – Мама тебя увидела – и даже подходить не захотела! – с энтузиазмом она подхватила девушку под руку и побежала к дороге, игнорируя возмущение мальчиков. – Ты бы с таким желанием одна домой бежала, – хихикнула Кира, махнув Олегу и Саше рукой.       Мол, оставайтесь, скоро буду. Или простите эту взбалмошную девчонку, но месть – это горячее блюдо. Такая себе месть, правда, – притащить в дом «помеченную ведьмами». Но Кира подыгрывает с удовольствием и достаёт из кармана свой амулет, который ей подарила Лиза.

***

      Всю дорогу Чикина что-то без остановки рассказывала. Что-то совсем неважное и отвлечённое, о мультиках, играх и школе, будто хотела и сама думать о чём угодно, но не о доме. Только свернув на родную улицу, девочка заметно притихла и вдвое замедлила и так нерешительный шаг.       Юля остановилась напротив высокого забора из потемневших досок, он покосился, но всё ещё стоял и, наверное, даже считался какой-то защитой. Может, моральной, ведь не иметь двухметрового забора вокруг своего дома в России кажется преступным.       Девочка аккуратно залазит на не менее старую лавочку, стоящую возле забора и заглядывает за него. Дерево под ней лишь трещит, но она, кажется, слишком часто проворачивает такое, поэтому не заваливается и не боится. Смотрит, есть ли кто-то на улице, убеждается, что там никого и ловко спрыгивает с лавочки, снова скрипнувшей жалобно. – Идём, – только и говорит она, мрачно взглянув на Киру.       Дом семьи Чикиных был старым и чем-то напоминал ту развалюху у реки, возле которой играли ребята. Хотя, конечно, выглядел он более обжитым: во дворе сушилось бельё на растянутой верёвке, стояли банки, садовые принадлежности, старые игрушки валялись около разваливающейся пристройки, в чёрных колёсах вяли цветы, о которых все забыли, но кто-то же их высадил в начале лета. Дверь в дом была открыта настежь, но её заменяла цветастая занавеска. У Маргариты с мужем такая же, но новее и на магнитиках. Специальная: чтобы душно не было, но и комары не летели, – хотя они всё равно летели.       Юля переглядывается с Кирой и идёт впереди ко входу в дом, откуда уже слышатся причитания. В потоке возмущённой речи Медведева и своё имя слышит, но было бы странно, если бы она его не услышала. Слишком много она натворила, видимо.       Юля ещё раз глядит на Киру, а потом кричит внутрь дома, но так и не заходя: – Я дома!       Изнутри тут же доносится возмущённое: – О, и года не прошло, – таким тоном, которым разговаривают только матери и ни одни нормальные люди: разочарованно, возмущённо, язвительно и якобы по-матерински умному, – А что это? Совесть проснулась или подумала, что мы тебя больше домой не пустим? – голос приближается и Кира делает шаг вперёд, загораживая плечом Юлю, – Так вот, мелкая ты... – женщина появляется в поле зрения и в ту же секунду замирает, уставившись на Медведеву.       Дар речи теряет, не отрывая взгляда от Киры. А потом глаза цепляются за амулет на шее, и вся женщина вздрагивает, смотрит расширившимися от страха глазами. – Ты совсем сдурела?! – истерично пищит она, смотря на дочь.       Кира делает маленький шажок в сторону, закрывая Юлю собой. Её пробирает странное чувство, которое приятным теплом расплывается по груди. Чувство вседозволенности, потому что как-то так неожиданно совпало, что в этой ситуации она и на всеобщие нормы наплевать может, и власти у неё больше, пусть и надуманной.       Деревенские сами себе всё надумали, пусть и поволнуются теперь за это. Для Киры всё кажется вполне логичным. – Ах ты! – кривит губы женщина, пытаясь заглянуть за Киру, чтобы достучаться до дочери, – Проклясть нас захотела?! Я тебя рожала, заботились, а тебе, видите ли, погулять не дали! Я забочусь!       Кира чувствует, как Юля заходит за её спину, почти полностью скрываясь за ней. Лица не видит, но подозревает, что там страх. Где-то и когда-то давно и неправда Медведева так же себя чувствовала, слышала тоже самое и боялась. На защиту ей никто не вставал, так что приходилось самостоятельно. А теперь она тут. И с ужасом понимает, что знает только, как бить, но вот подобрать слова... – Что там происходит? – возмущается бабушка и шумит на кухне, то ли убирая что-то, то ли пытаясь достать.       Но в прихожую она выходит с пустыми руками и тут же ими на свою грудь давит, вскрикнув. Кира даже вздрагивает, но потом понимает, что тут ещё одна женщина нашлась, которой ребёнок жизни не даёт.       Обрюзгшая, со свисающей кожей на руках, круглым лицом и седыми редкими волосами. Платье такое же почти, как у дочери, в цветочек, но ещё более застиранное. – Ты кого привела? – возмущается старушка, ещё не до конца понимая, какую бы эмоцию ей изобразить. Мечется между злобой и страхом. – Она моя подруга! – неожиданно подаёт голос Юля.       И у обеих женщин эмоции сразу определяются: злость. – Ты нормальная?! – бабушка взрывается и даже без страха топает ногами ближе к девочкам, – В дом быстро зашла! – Нет! – Я тебе задам! Поняла меня?! – Успокойтесь, – голос звучит громко, но удивительно спокойно.       Обе затихают в ту же минуту, хотя просьба Киры направлена исключительно её бабушке и матери заодно. Она чувствует, как уверенности становится всё больше. На душе хорошо и приятно. Кажется, будто сейчас она спасает себя и выступает для себя же той самой защищающий взрослой фигурой.       Ей это, оказывается, было необходимо. – Вы её бьёте из-за чего? – спокойно начинает она, перехватывая разъярённый взгляд. – Мы? Бьём? – ничуть не искренне удивляется мать, – Да она не слушается, а её уже даже за руку схватить нельзя! – Меня бабушка шнуром бьёт постоянно! – кричит Юля. Звук идёт в нос, и Кира понимает, что девочка сейчас заплачет от обиды. – И что? – вмешивается бабушка, – И твою мать били, и... – вдруг она на Медведеву бросает взгляд, – А ты сама чего из себя строишь? Тебя мать тоже била, да так, что все слышали! – скрещивает толстые руки поперёк груди, – И всё равно дурь из тебя не выбила. – А я из неё выбила, – Кира и сама удивляется, как быстро находится с ответом. Снова холодно говорит, заставляя всех замереть. Даже мелкая на неё глаза поднимает полные удивления и какого-то страха, – Кстати, примерно в возрасте Юли, – Медведева кивает на девочку, но взгляда с её матери и бабушки не сводит, – Если хотите, чтобы вам однажды тоже уебали – продолжайте, – и последние слова всё же не выходит произнести спокойно, она их почти рычит, но эффект должный, пугающий. – Ты что такое несёшь?! – почти шепчет испуганно старуха, снова хватаясь за сердце. – Профилактическая беседа. Вы своими действиями дурь только вбиваете, под самую кожу, чтобы надолго, навсегда. Как татуировки. По вам видно, – Кира многозначительно смотрит на Юлину маму, бледную, и понимает, что надо заканчивать, – Вам бы всей деревней заканчивать всё спихивать на меня и мою подругу. О себе думайте. – Ох, Боже... – вдруг залепетала бабушка, сгибаясь почти пополам, – Ох, сердце...       Кира вздрагивает, понимает, что переборщила и хочет уже подскочить, чтобы помочь, но Юля неожиданно хватает её за ладонь. Мать её справляется сама, причитает, помогает старухе выпрямиться и отводит её обратно вглубь дома, а Кира с девочкой остаются на улице. Так и не переступив порог. – Чёрт... – ругается Кира сквозь зубы. – Она притворяется, – без капли волнения произносит Юля, отходя от двери, – Всегда так делает, когда не знает, как своё мнение отстоять. Больных жалеть надо. – Пиздец. – Ага, но... – Юля натянуто улыбается, но Кира в глазах замечает искреннюю благодарность, – Мне вдруг стало легче. Знаешь... Будто я не беззащитна.       С плеч будто камень упал, но лишь на секунду. На ту секунду, что Чикина молчала, ковыряя тёмную стену обкусанным ногтем. – Пусть только попробуют меня ударить, – с воодушевлением произнесла Юля, – Я дам сдачи. Я... Я в школе всего сдачи даю, и теперь тоже. Я уже почти с мамы ростом. И потом буду выше. И даже они меня не обидят больше, – задыхаясь от эмоций восклицает Чикина, – Почему я раньше не думала дать отпор?       Она с ещё большей радостью смотрит на Медведеву, а та теряет дар речи. Что-то неправильное было в этих словах, хотя они звучали точно так же, как четыре года назад, когда Кира защитила себя. У неё не было выбора. И у Юли нет.       И всё равно что-то пугающе неправильное. Возможно, сама человечность возмущается, но Медведева давно знала, что жизнь убивает человечность. Так смысл жалеть и переживать? – Кира? – Юля пихает девушку в плечо и говорит спокойнее, почти обиженно, ведь не получает поддержки, – Ты чего?       И правда. Чего она? Ей тогда, и Юле сейчас, двенадцатилетним, которые ни сбежать, ни своё мнение иметь не могут, просто по-другому никак. У Юли выбора ещё меньше, чем у Киры. Выбор из двух: либо ты, либо тебя. Медведева успокаивает себя мыслями, что поступила правильно и старается даже не думать, как далеко это зайдёт.       Она поступила правильно, потому что тупым людям, которые слов не понимают, можно только руками мозги вправлять. Ведь этому учат такие родители, а потом, лишаясь статуса матери, приобретают более подходящий и пренебрежительный вроде «Наташки».       Кира не понимает, почему для них обеих поднять руку на одноклассника стало проще, чем на человека, который бьёт их. Смотрит на озадаченную Юлю, которая всё ещё ждёт ответа и ищет его в тяжёлом взгляде, и тогда понимает. Руку хозяина нельзя кусать. Воспитание – это дрессировка, итогом которой становится прощание с человечностью.       И Кира искреннее не хочет верить, что во всех семьях так. Вот у Саши. Или у Жени. И Полины...       Она смотрит на чернеющий дом и чувствует, как кружится голова и как сложно без Лизы. Без Лизы, которую тоже дрессируют. – Кира? – повторяет Чикина с нескрываемым волнением. – Мне нехорошо. – Ага, видно. Ты бледная вся.       Медведева только кивает и аккуратно спускается по лестнице, направляясь к ограде. Юля за ней скачет и что-то невнятно и с волнением щебечет. – Ты же домой шла, – тихо произносит Кира, когда понимает, что обе они уже отошли от Юлиного жилища на несколько домов и даже калитку не закрыли. – Я шла, потому что боялась. Сейчас мне ничего не будет.       Кира медленно кивает, ускоряясь. Юля вприпрыжку пошла за ней, кажется, более довольная, чем когда-либо. – Зачем деревенские выдумывают лишнее про этих ведьм? – неожиданно спрашивает она, когда они выходят к мосту.       Кира неожиданно поняла, что шла не к мальчикам, а домой. Вечерело, комары кусали, но Медведева обращала на них всё меньше внимания и лишь изредка чесала волдыри до крови. Юля же вся избилась и искрутилась по дороге, но ей только в радость гулять, оказывается. – Да просто. Чтоб скучно не было. У нас телек раз через раз работает, про интернет вообще молчу, – без особого интереса объясняет Юля, продолжая отмахиваться от мошки. – Ну да... – соглашается Кира.       И никак не может найти какой-то выход из ситуации. Неужели до конца существования деревни Лиза и её семья буду ненавистны жителям? И почему они её до сих пор не разрушили? Имеют ведь право – их предок создал это место, а значит и способ есть.       Но это слишком масштабно. То «не надо», куда Кира опять суёт свой нос. – Знаешь, если бабушка или мать опять руку начнут поднимать, ты скажи, что я им через Лизу такую порчу передам, – ухмыляется болезненно и поворачивается к девочке, которая тут же растерялась. – Зачем? – Чтобы руки не испортить. Они наверняка отстанут. Боятся. – А если нет? – с вызовом спрашивает она, нагоняя Киру.       И та теперь теряется, тупит взгляд на небольшой кусок асфальта и жмёт плечами. Хотя знает, что ответить. И человечность ей подсказывает, что это неправильно.