Ведьма

      Щёку ещё неприятно жгло. Мать в удар вложила силу всей своей обиды – наверное, долго её держала. Но это обычно. Это буря эмоций, от которых лекарство одно – магия. Лизу это тоже ждёт, потому что Кира ей под кожу забралась, но сделала это так приятно, что просто не забыть. Только лишиться чувств. Только сделать их своими врагами.       Позже.       Сейчас Лиза очень хотела следовать их маленькой договорённости – конец августа и небольшая надежда на следующее лето, которая рушится под заверения леса – не приедет. Но хочется верить. А дальше, может, пронесёт. Не запомнится. Позволит жить дальше. Только у неё гены абсолютно не располагающие. Она вся в мать.       Даже метаморфоз ей почти подчинился. Скоро будет, как женщина, обращаться вороной и улетать. Сбегать от пронзительных карих глаз, под взором которых тепло и холодно одновременно. Но это когда уже слишком, когда хочется залезть дальше поцелуев, хотя Лиза даже сама не знает, что из себя представляет это «дальше». А Кира наверняка знает – она очень умная.       И у Лизы искреннее непонимание, почему Медведеву все зовут глупой. Своенравная и упёртая – да. И даже её тяга к лесу и к странной по меркам привычного мира девушке – не глупость, а наглость. Юная ведьма не считала себя типичной героиней из романов, которые читала с детства, видела себя очень рациональной, но стоило появиться человеку с нонконформистскими замашками – и она поддалась.       Но ничего ведь плохого не случилось.       Все живы. Бабушка пообещала снять проклятие, несмотря на то, что выглядит с каждым днём всё хуже, как дерево, в которое попала молния.       Лиза под её пристальным полупустым взглядом убирает размазанный по полу ужин вперемешку с материнской злостью и прислушивается к навязчивому шелесту листьев с улицы. Лес зовёт. Почти по-человечески говорит, что её ищут. Лиза паникует, потому что вместе с тем, кто ищет, в лесу ещё и горящая в ненависти мама. Мама, которая знает всё: про поцелуй, про обман с зельем, про выход в деревню и про то, что селяне сейчас валят деревья, закрывая пути.       Вот они глупые. Они не ценят те годы и труд, с которым росло каждое деревце. И, если Лиза со своим страхом к людям не полезет, а бабушка уже давно потеряла всякий интерес, то Марья может принести жителям беду. А деревне будто и так недолго осталось – старуха всё чаще об этом шепчет загадочно. – Я... – тихо начинает Лиза, накидывая поверх жёсткой ткани платья лёгкую рубаху. Красную, яркую, заметную, – Пойду.       Лишь мельком глядит на бабушку, которая в своих мыслях совсем не замечает девушку, выныривающую из землянки.       Помоги.        Босыми ногами ступает по привычной тропинке и всматривается во встречающихся по пути птиц и зверей.       Помоги.       Слышит своё имя. «Лиза» с надрывом, пугающее животных. Не материнское «Лизонька». Поэтому хочет бежать на звук прямо через ветки. Не дожидаясь помощи леса. Не дожидаясь, пока он разойдётся и найдёт Киру.       ПОМОГИ.       Но он всё равно торопится за ней. Расступается, ветки от лица девушки заботливо убирает, чтобы по щекам не прилетело и глаза не задело. Иначе Медведевой не во что будет таращиться десятками минут.       Лизе кажется, что позади за ней летит мать. Просто кажется, как в детской игре, когда догонялки с собственной фантазией. Чтобы бежать быстрее. И она правда бежит быстрее, не смотря под ноги и лишь чудом не сбивая их в кровь. Бежит к светлой футболке, такой же заметной в вечернем лесу, как и красная рубаха. – Кирюша, – зовёт, заставляя обернуться, и тут же, не сбавляя скорость, чуть не снося с ног, врезается в объятия. – Ёб твою, – режет слух в ответ, по инерции отступая на пару шагов назад и придерживая Лизу, – Ты чего? – по-доброму посмеивается Кира, не замечая, как лес опять сгущается, возвращая себя в первоначальное состояние.       Они теперь не на середине протоптанной тропы, а в случайном месте в лесу, где на дорогу и намёка нет. Деревья высокие вокруг, кусты и мох. Всё в золотом свете уходящего солнца, лучи которого прорываются сквозь ветки. – Мама узнала, что я была в деревне. Ты её не видела? – Лиза отстраняется и ищет в чужих глазах правду. – Высокую женщину в чёрном – нет. А птиц я всё ещё не различаю, – пытается отшутиться, а Лиза видит панику и попытку от неё спастись за насмешкой.       Подыгрывает ей и кивает с лёгкой улыбкой: – Хорошо. – В деревне тоже узнали, что ты была с нами, – паника в глазах побеждает, но Кира это понимает – быстро прячет взгляд, – Бабушка тоже поняла всё. Она ещё боится, но... Хотя бы знает, где я сейчас.       Лиза вскидывает правую бровь в подобии удивления, ладонями обхватывая Кирины локти и в глаза пытаясь заглянуть. Ей на этот счёт на самом деле спокойно – ничего нового, потому что в ведьмовском восприятии деревня слилась в одного человека. Только Кира и её друзья, как что-то отдельное, но и они знают, где пропадает Медведева. Значит, все и правда теперь всё понимают: Деревня, дети и Кира.       Она аккуратно гладит руки подруги и снова прижимает к себе, чтобы успокоить. – Лес доверяет тебе, удивительно, – шепчет она, слегка покачиваясь, – Так было давно, когда я ещё не родилась. Бабушка говорила, что люди всегда по тропинкам могли пройти к нашему дому. – А сейчас? – Сейчас... Приходится его уговаривать, если кто-то хочет пройти, – пытается объяснить Лиза, уводя тему, – Ну, или кто-то пробиваться пытается. На самом деле, только ты... В начале.        Кира только нервно хохочет, утыкаясь в тонкое плечо, и закрывает глаза, покачиваясь вместе с девушкой. Похоже на танец, о котором рассказывала Медведева. Когда праздник в школе, включается медленная мелодия и девушки «влазят на своих парней и обжимаются, пьяно шатаясь». Кира рассказывала об этом без особого желания как-то повторить, а Лизе вот сейчас всё очень нравится. И лес будто шуршит мелодично для них.       Кира говорила, что они глупости шепчут, и Лиза тоже склоняется к чужому уху, чтобы тихо говорить. Только не глупости совсем: – Бабушка готова завтра провести обряд. Он будет её последним. – Мне жаль, – тихо отвечает Медведева, подстраиваясь под неловкие движения Лизы. – Бабушка уже готова. Она больше не может тянуть с обрядом, – спокойно объясняет ведьма, замирая, – Ждёт тебя завтра.       Обнимает крепче, как на прощание, но Кире совсем не хочется уходить. Не к тем, что стоят на подходе к лесу и сносят деревья. Не после того, как с девушкой пообжималась каких-то пять минут, хотя она шла до неё добрые двадцать. Медведева не уверена, потому что солнце опять замерло, словно вместе со временем.       Стоило Лизе попытаться отстраниться, как теперь Кира прижимает её к себе, мажет губами по её щеке и краешку приоткрытого рта. Ловит на себе смущённый взгляд и с ухмылкой касается снова. Уже чётко попадает в губы и сминает их, утягивая в поцелуй. Привычный уже и немного тревожный, потому что где-то над головой в любую секунду может пролететь внимательная и злая ворона. Ветки их укрывают лишь немного, вежливой тенью ложатся на лица.       Кира смело давит на чужой язык, направляет и уверенными поглаживаниями по спине перебирается к мягким волосам. Давит на затылок аккуратно и короткие волосы пропускает меж пальцев. Расчёсывает, пока Лиза растягивает её футболку, сжимая в ладонях застиранную ткань. Не решается на что-то столь же смелое и позволяет Медведевой вести. Снова.       Девушка добавляет к их короткой встрече долгим поцелуем несколько минут, а отстраняется совсем нехотя, когда сама чувствует, как земля из-под ног уходит от недостатка воздуха. – Буду завтра, – вслух зачем-то подтверждает Медведева и даже кивает, – К вечеру? – Ага, – дыхание сверху опаляет щёку.       Девушка невольно улыбается, подставляясь под Лизины касания. Её пальцы наконец перестают сминать ткань футболки перемещаются на шею, а с шеи на щёки. Убирают выпавшие из хвоста волосы и открывают слегка тронутое румянцем лицо.       Опускается и теперь Кирины губы согревает. Сначала дыханием, а потом и новым поцелуем, который Медведева исключительно из принципа не углубляет сама. Поддаётся подруге и старается улыбаться не сильно широко, чтобы не спугнуть. Но выходит всё равно коротко, быстро и по-детски. Без языка и тянущих за волосы рук. Её ладони теперь на плечах подруги, немного сжимают, не позволяя уходить. – Ты хочешь быть ведьмой? – тихо спрашивает неожиданно даже для себя.       Потому что уже всё и так понятно. Негласно. Может, её подростковый максимализм желает верить лишь в исключительно точные и верные ответы? Может, надеется на что-то?        А на что? Ничего не выйдет. Беги хоть на все четыре стороны, а у Лизы паспорта и социальных навыков не появится от этого. У Киры своей квартиры и денег не будет. Даже от первых контрактов и соревнований, которые, к слову, начинаются прямо в этом году.       И это впервые ощущается чем-то страшным. Пугающе-ответственным. Медведева никогда не думала о том, что с ней случится, если она не справится, а сейчас поняла, что этот исход приведёт к краху её личности. К абсолютной пустоте. К кошмару наяву.       И тогда не сбежать даже в одиночку. Не сбежать из старой квартиры, от Наташки и её ухажёров. От генетики, о которой за спиной говорили учителя после родительских собраний.       Лиза прижимает её крепче к себе – то ли мысли прочитала, то ли сама испугалась каких-то своих. – У меня нет выбора.       Как и у Киры на самом деле. У неё выбор без выбора – либо отдай всю себя спорту и выберись в нормальную жизнь, либо пустота. – Город... То, как ты его описала, так противоречиво. Но мне очень сильно хочется его увидеть. Я не могу представить, как там всё... Огоньки, большие дома, много-много машин, – шепчет в самые губы, теряя несколько слогов и звуков. От восхищения будто забывает, как дышать, – Меня пугает, что я никогда этого не увижу. Получив силы от матери, я навсегда останусь в лесу. Он не отпустит. Я его часть.       Кира смотрит долго, снизу вверх. Хочет сначала попросить её убежать хотя бы через несколько лет, хотя бы на год или два, чтобы побыть вместе подольше. Без матери, с которой за это время точно ничего не случится, без леса и всех этих ведьмовских вещей. Медведева уже открывает рот, а потом понимает, что поведёт себя, как конченная эгоистка. Ей не хочется быть такой рядом с Лизой – весь спортивный интерес летит в пизду, хочется уступить.       Никаких побед. Никаких компромиссов.        Она уступает, когда Лиза снова опускается к её губам и опять целует. С неожиданным напором, который обычно проявляла Кира. Слегка царапая кожу укусом. Но та не успевает даже удивиться, как подруга отстраняется и все ощущения становятся призрачными. – Это всё, что мне дозволено, – и делает шаг назад, вырываясь из-под давления ладоней подруги, – Ты – единственный город, который я могу видеть.       А Медведева где-то между слов слышит такую тоску, будто с Лизой они видятся последние дни. Это неправда. Нечестно.  – Я приеду на следующий год, – почти выкрикивает Кира и кивает активно, сжимая тонкие пальцы в своих ладонях, – Может, зимой тоже. Я смогу, кис, правда, – добавляет чуть тише и заглядывает в чёрные глаза, надеясь увидеть в них что-то подобное доверию.       Но там нет и части его. Только странная опаска и тревога, причину которых Лиза озвучивать не собирается. Кусает собственные губы и то сжимает, то разжимает подставленные под её пальцы кисти. – Ты помнишь, что я иногда могу узнавать будущее? – напоминает тихо ведьма и, выдержав паузу, поясняет, – Ты не приедешь.       Тоже лес сказал, а он слишком долго жил, чтобы не знать правды. Лиза привыкла ему верить, несмотря на то, что столь важные вещи он говорил редко. И не ей. Для него девушка жила ещё очень мало, чтобы не считаться несмышлёным ребёнком. Здесь лес обратился к ней лишь потому, что дело напрямую касалось не только её, но и магии, которую ей принимать спустя несколько десятков лет.       Кира смаргивает и быстро качает головой. Не хочет верить, как в самом начале лета в существование магии, но теперь не может. Глазами бегает по бледному лицу и ищет подсказку – в чём причина такого будущего. – Врёшь, – сухо шепчет она, а Лиза качает головой, – Вот увидишь, приеду, – тянет на себя за руки и толкается лбом в Лизин лоб. – Я... надеюсь, – с сомнением шепчет ведьма. – Кому ты больше веришь? – хмурится Медведева, не отставая, – Лесу или мне, живой и разговаривающий с тобой прямо сейчас? – Кирюш, лес тоже живой, – пытается объясниться Лиза. – Я не про это.       Впивается глазами в тёмную бездну напротив и почти молит о понимании одним взглядом. Выискивает его, а когда Лиза медленно кивает и большими пальцами гладит по ладоням, подступает ещё ближе. — Я про то, что есть разные обстоятельства, и я подстрою их так, чтобы мы увиделись вновь как можно скорее.       И продолжает следить за замеревшими зрачками, ощущая на своих губах редкое дыхание. Лиза отчего-то вся напрягается, становится тонким, но крепким деревом, которое Медведева аккуратно обнимает, прижимаясь к красной рубахе. Ведьма прислушивается к шелесту листьев, но лес ей в ответ молчит, не подтверждая слов девушки, но и не вступая с ней в спор. – Верю тебе, – Лиза шепчет на самое ухо, будто боится быть услышанной кем-то, кроме Киры.       И Медведева, всё понимая, так же бесшумно ей шепчет: – Спасибо.       Так, чтобы вездесущий лес не смел их подслушивать и поверил, будто они просто обнимаются. Вот только он им нисколько не верит, бушует листьями над головами и больше не прячет в тени, отчего ведьма тут же пытается отстраниться. Отпрыгивает от Киры, как от огня и долго смотрит, как та ухмыляется краем губ и взмахивает рукой. – Увидимся завтра, кис, – говорит перед тем, как развернуться к вновь появившейся тропинке.       Лиза с ней прощается медленным кивком и хочет отвернуться. Но не может. Смотрит за тем, как светлая футболка исчезает за ветками и только потом замечает кружащую над головой ворону.

***

      Звук лесного шума сменяется ритмичными ударами по древесной коре. Кира рефлекторно замедляет шаг, боясь выходить к виднеющемуся просвету, мельтешению фонариков и людским голосам. Там, кажется, за неё переживают. Темнеет уже, а девчонки той всё нет? А чья она? Риткина, кажись.       И замолкают, когда Кира, невольно заслушавшись, наступает на сухую ветку, которая с хрустом ломается. Медведева, до этого не стремившаяся выйти незаметно, вдруг затихает и хочет скрыться, но её белую футболку легко замечают меж сплетённых ветвей. Она кожей ощущает прокатившуюся в толпе панику. Боязливо и с какой-то надеждой озирается по сторонам, желая лишь потянуть этим время, и только потом делает ещё шаг вперёд. – Стоять, ведьма! У нас ружье, – орёт какой-то мужик.       А девушку только веселит это, потому что ружья у них точно не было, когда она заходила в лес. И вряд ли оно появилось с ничего. Кира ухмыляется и продолжает идти с ещё большей уверенностью. Перелазит через сложенные друг на друга стволы и стряхивает кору с рук. Нарубили они на целую зиму вперёд – и это ведь не один такой «пункт». По краям деревни точно есть ещё несколько таких групп, забрасывающих пути. – Пиздишь, – с вызовом отвечает Медведева, снимая со своих волос прилипший желтеющий листок, – Не ведьма это, – бросает она, оказываясь ещё ближе, перелезая через последнюю гору первоспиленных елей.       И правда темнеет: солнце заходит сразу же, как Медведева выныривает из леса. Точнее спрыгивает с его погибшей части, демонстративно раскинув руки в стороны. Любуйтесь, мол, убеждайтесь в чём хотите, а опасности никакой нет. Да и быть не может.       Кира самоуверенно усмехается, ссужая глаза, когда на неё направляют фонарик, и жмёт плечами проходя дальше. Ей всё кажется таким нелепым и смешным, хотя отчасти она понимает – сама виновата. Надо было внимательнее и осторожнее с детьми, а у неё Лиза головного мозга. И поцелуи, от которых губы приятно припухают.       Но куда там деревенским до сантиментов? У них праведная война – и с чем! С лесом и его обитателями. С тем, что окружало их всю жизнь. И ведьмами, что часть этого леса, а каких-то несколько десятков лет назад и часть деревни.       Не сотвори себе врага.       Иначе потом придётся к нему за помощью лесом ходить, а не в соседний дом.       Кире весело, но она смех сдерживает, потому что иначе её точно воспримут одержимой. А ей просто забавно от осознания, что оба мира – деревня и лес – имея многовековую связь сейчас стараются друг от друга отвязаться. И к чему это ведёт? Время впустую потратили и превратили небольшую полянку перед входом в лес в лесопилку.       А это вообще законно?       С другой стороны – дуракам закон не писан. А в деревне, где из полицейских только вечно бухой дядь Валера, что рубит деревья вместе со всеми, дураками законы пишутся. Медведева его видела лишь несколько раз. Не в форме, пьяного и со своими совсем маленькими внуками, которые побыли тут неделю и смылись обратно в цивилизацию. Или, может, подальше от опасности, которую все здесь сами себе выдумали?       Кира оборачивается на лес, смотрит на поваленные вязы и ели, а затем снова оборачивается к напряжённой толпе. – Сторожить будете? – спрашивает, унимая наконец свою насмешку, потому что становится под пытливыми взглядами всё беспокойнее. – Не твоего ума дело, – возмущается тётка с противным голосом.       Та, что провожала её криками к Лизе, а теперь стояла за спиной какого-то мужчины, незаметная и поначалу тихая, отчего даже в голове Медведевой затаилась надежда, будто неприятной дамы просто нет. Ушла. Может, о детях вспомнила, которых защищала на подходе в лес весь день.       Видимо, не вспомнила. – А вдруг я ночью опять в лес побегу, а вы меня пристрелите, – и вспомнив, что оружия у них так и не появилось, с уже откровенной издёвкой добавляет: – Раз в год и палка стреляет, – правда, принято об этом говорить не буквально, но тут только палки и пилы с одним ржавым топором. – Вы посмотрите на неё, – цокает та же женщина и в ответ получает согласные кивки и гундёж, – Что за воспитание. Никакого уважения! – Было бы за что вас уважать, – а это без попытки посмеяться – самый настоящий наезд от Киры, на который женщина реагирует слишком ярко.       Чуть ли за сердце не хватается и начинает возмущённо лепетать, что девчонка совсем страх потеряла, бабушке её надо пожаловаться, а лучше потребовать, чтобы та внучку – шестнадцатилетнюю спортсменку вообще-то – ремнём по спине отхлестала. И как же это Киру злит и выводит из себя настолько, что она снова сдерживается лишь за шутливой ухмылкой. Вся ситуация отвратительна даже проносящейся мыслью, что у этой дамы могут быть дети, а она ремнём готова ударить незнакомого человека. Никакого стыда за свои слова она не испытывает.        Медведевой с трудом удаётся унять неприязнь и молча начать двигаться к тёмным домикам мимо толпы, пока её не окликивают вновь: – Проклятая! И к нам эту заразу несёшь! Даже к лесу не смей подходить, мы ружьё принесём.       И какой же мрак от этого всего. Как страшно осознавать, что правда могут принести. Вот прям этот дядь Валера, который, наверное, ещё и охотник какой-нибудь, и сейф у него есть. Со всеми документами и лицензиями, конечно. Интересно, на ведьм и их девушек надо брать отдельное разрешение. Или что ему – единственный полицейский на ближайшие десятки километров!        Кира хочет просто поднять средний палец на прощание, но вместо этого неожиданно для себя выкрикивает: – Нет никаких ведьм!       Глупо. От этой глупости даже толпа замолкает, а Медведева от нервов дышать перестаёт – просто замирает и внимательно изучает реакцию. Настолько, насколько это возможно в резко сгустившейся за минуты темноте. Она ощущает на себе взгляды, которые сменяют свой настрой слишком быстро – от враждебного к жалостливому и стыдливому.  – Сами вы ведьмы, блять, проклятые. А настоящих не существует, – тише заключает она, задумчиво смотря сквозь сборище на срубленный лес.       Почему-то хочет верить, что на неё и оттуда кто-то смотрит. Вот те самые настоящие ведьмы, в которых Кира, в общем-то верит, но сейчас...       Что сейчас было?       Ей кажется это правильным и конечным. Больше нечего сказать – пусть сборище само разбирается в темноте. Пусть само пытается понять, что хотела сказать одержимая девчонка. Или наоборот приходит сразу к выводу, что никакого смысла в этих словах нет – всё равно.        А Кира разворачивается и идёт дальше, даже не поднимая среднего пальца на прощание, как изначально хотела.       По пути пробует на собственные ощущения ещё раз, совсем тихо шепчет короткое предложение: «Ведьм нет».